Время бесстыдства

— Вот и доползли мы, слава Господу и ангелам Его, до лета, Святой Отец, — аколит радостно взирает на раскинувшееся над нами ярко-голубое небо и сияющее в нем солнце. — Да уж, Симон, весна выдалась не из легких, — улыбаюсь я. Зелень деревьев скрыла ненавистный пустеющий замок. Первое летнее утро радует прозрачностью воздуха, мягким теплом и отсутствием ветра. — На речку бы, — мечтательно вздыхает парень. — Рано еще, вода холодная. — Мне не привыкать, Святой Отец. Я, как лед сойдет, уже купаюсь. Люблю воду, и плавать, и рыбку удить, все люблю. — Хорошо плаваешь? — Как рыба! — Ступай, купайся, — милостиво отпускаю я его, — только не простудись. Негоже молодому парню сидеть, как проклятому, при церкви в такую погоду. — А вы, Святой Отец, опять в бумагах разбираться будете? Отдохнули бы. Не мне, конечно, вас на прогулку приглашать, я же понимаю, что мы разного поля ягоды, но больно много вы работаете. — Не в ягодах дело, Симон, я бы с удовольствием принял твое приглашение, но мне хочется поскорее покончить с отчетами. Дела прихода требуют постоянного внимания. Раньше я считал, что удел священника — молитвы, отпевания, венчания и отпущение грехов. Этим, конечно, тоже приходится заниматься, но более сложная задача — добиться благоденствия людей, вытащить их из бедности, научить правильно распоряжаться имуществом. Я слишком молод и сам многого не понимаю, вот и приходится сидеть то одному, то с управляющим над бумагами и счетами и вникать, вникать, вникать… Симон благодарно кивает и чуть ли не вприпрыжку отправляется в сторону реки. Наверняка притащит к ужину рыбу. Я со вздохом поворачиваюсь к дому, но войти не успеваю. У ворот останавливается одинокий всадник на вороном коне. — Не желаете прокатиться верхом, милорд? — Эдмон, — радостно выдыхаю я, — как ты меня нашел? — Однозначно без помощи кардинала, — Энгл легко спешивается и протягивает руку для приветствия, — он бы с удовольствием спрятал тебя навеки от света. У меня замок неподалеку, слухи о прекрасном юном Падре дошли быстро. Вот я и решил вызволить принца из обители уныния хоть на время. Приглашаю в гости, Гленн, не откажешься? — Нет, конечно! Господи, как же я рад тебя видеть, — сердце часто бьется в груди. Надо же, не забыл, приехал проведать. Среди множества дел у меня мало времени для грусти, но без привычного окружения вэлов одиноко, да и Ветер ни разу не заглянул. Наплевав на запрет покидать приход без особого разрешения, я тащу Энгла в дом, и пока он пьет тинко, быстро переодеваюсь в светское. Оседлать Инквизитора не занимает много времени. Собственный конюх приходскому священнику не положен, поэтому я прекрасно научился все делать сам. Энгл только головой качает: — Чтобы брат короля собственноручно… Дожили. — Здесь я всего лишь скромный слуга Господень, — заученно отвечаю я, давно не тяготясь собственным лицемерием. — Крылья под сутаной удобно прятать? — не ведется на невинный тон вэл. — Не очень. Видишь, специально переодеваюсь, под плащом скрыть их сподручней, — я разом сбрасываю маску Святого Отца и с удовольствием вскакиваю в седло, — поехали! — Как прикажет Его Высочество. С этого дня визиты Эдмона становятся регулярными. Удивительно, но на моей службе в приходе они никак не сказываются. Не скрывающий неприязни к Святой Церкви вэл, тем не менее, с пониманием относится к моим обязанностям. Если времени остается мало, мы можем просто провести час в седле, катаясь по окрестностям, или посидеть у реки. Если я успеваю быстро разобраться с делами, Энгл приглашает меня в свой замок на границе леса. В огромном доме прохладно и спокойно. Не пристают с дурацкими вопросами прихожане, никто не рождается и не умирает, не пахнет ладаном, не чадят свечи. С Энглом легко и уютно, несмотря на то, что он бывает категоричен и резок в суждениях и не демонстрирует излишней любви к людям как таковым. Со мной он порой язвит, но никогда не пытается намеренно обидеть, и разговаривать с ним обо всем на свете действительно интересно. Как правило, мы коротаем время в высокой башне, обращенной окнами в сторону Рьяна. Энгл проводит меня туда сразу, не давая осмотреть замок. Это досадно. Я бы с удовольствием сунул нос в другие покои, однако проявлять чрезмерное любопытство неудобно. Со стороны нелюдимого графа впустить меня в личное пространство — уже признак огромной приязни, я не хочу разрушить ее своей бестактностью. Странно, мы никогда не обедаем в замке, разве что Энгл иногда собственноручно приносит мне сладости и наливает вино. Здесь всегда тихо. Не слышно возни слуг, такое впечатление, что их вообще нет. Этого, конечно, не может быть, но мало ли какие причуды у благородного вэла? Может, он приказал им молчать под страхом смерти, а может, отрезал всем языки. В любом случае это его личное дело. Из окон башни открывается вид на далекий город. Мне нравится угадывать очертания самых высоких крыш столицы и представлять себя при дворе, в гуще событий или, впрочем, все реже, рядом с Дэвидом. Эдмон в такие минуты, будто чувствуя, что я тоскую, рассказывает занятные истории, а порой приносит интересные вещи. Сейчас это роскошный альбом с рисунками. Неизвестный автор дал волю фантазии, искусно изображая волков, по мере пролистывания страниц превращающихся из обычных зверей в фантастических оборотней. Ближе к середине альбома я с интересом разглядываю процесс превращения человека в волка, прорисованный с такой тщательностью, будто неизвестный художник стоял рядом и видел все своими глазами. Прекрасное пособие для инквизиторов, Джозеф бы обрадовался такому подарку. Увлекшись работами, я не замечаю, как опускаются сумерки, и свет в башне потихонечку меркнет. — Дай мне, пожалуйста, свечу, Эдмон, — прошу я, склоняясь ниже над альбомом, — тут слишком темно. — Возьми сам, — неожиданно недовольным голосом откликается Энгл. Я поднимаю голову. Грубость кажется необоснованной и неуместной. — Мы разве поссорились? — Поссорились? Отчего ты так решил? — Оттого, что ты не хочешь оказать мне ничтожную услугу. Не знаю, почему я так обиделся, но желание разглядывать картинки, равно как и находиться рядом с вэлом, пропало. Я встаю из-за стола. — Знаешь, мне, пожалуй, пора. Время позднее, а завтра ни свет ни заря служба. — Подожди, — делает шаг навстречу Эдмон, — я не хотел тебя обидеть. — Не хотел, но обидел, — злюсь я. — Я боюсь… — чуть слышно говорит он. — Чего? — Я боюсь огня, — произносит Энгл уже громче, — поэтому не могу дать тебе свечу. — Ты когда-то сильно обжегся? Поэтому боишься? — недоумеваю я. — Я никогда не обжигался. Просто боюсь. И надеюсь, что ты не станешь над этим потешаться, — в голосе вэла угроза мешается с мольбой. — Как давно это происходит? — продолжаю допытываться я. — Давно. Не знаю. С детства. Отстань! — срывается Энгл. Некоторое время я напряженно размышляю. Выслушивать жалобы прихожан и помогать им по мере сил вошло у меня в привычку. Но это чужие люди, до которых, по большому счету, мне нет никакого дела. Здесь же страдает мой друг. Энгл защитил меня при дворе, не бросил в одиночестве, всегда оказывался рядом. Неужели я, потративший столько времени на всяких оборванцев, не смогу помочь близкому человеку? Какой из меня после этого священник? В сгустившейся темноте молчит Эдмон. Как же ему, наверное, тяжело. Признаться в своей слабости сложно. Еще сложнее всю жизнь бояться огня, а его везде много, в любом доме, на любой улице. Нужно обладать необыкновенным мужеством, чтобы не выдать своего страха, стоя, например, под люстрой в сотню свечей. Я бы и не узнал ни о чем, если бы не случайность. Необходимо во что бы то ни стало помочь. Я встаю, зажигаю свечу. Фитиль разгорается маленьким желтым огоньком. Подношу пламя к руке. — Посмотри, Эдмон. Он нехотя оборачивается. — Посмотри, — я позволяю огню лизнуть кожу руки, — мне больно, Энгл. Но это всего лишь боль. Ты, уверен, в жизни и не такую терпел, но никогда не пугался висящего на стене меча или кинжала в ножнах. А ведь они ранят значительно сильнее, чем огонь свечи. Даже в тусклом свете видно, как стремительно бледнеет Энгл. — Перестань, Гленн, сейчас же прекрати, ты обожжешься, — голос вэла дрожит. — Ну и что? — я пожимаю плечами, не отводя свечу, — всего лишь ожог, поболит денек и пройдет. Попробуй, ничего страшного. Просто боль, не смерть, не потеря близких, не безумие. Руки-ноги останутся на месте, а если получится — еще и в голове прояснится. Я делаю ставку на дружеское отношение Энгла и не ошибаюсь. Вэла трясет, но долго смотреть, как я поджигаю себя, он не в силах. Стремительно преодолевает расстояние между нами, вырывает свечу. — Коснись пламени, — приказываю я, призывая в голос всю властность Альгеров, и Энгл подчиняется. Закусив губу, трогает огонь пальцем, вздрагивает, но терпит несколько долгих секунд, а потом протяжно выдыхает: — Спасибо. — Уже не страшно? — Страшно, — признается Эдмон, — но не так, как раньше. Кажется, я начинаю понимать, что ты имеешь в виду. Всего лишь боль и, ты прав, не самая сильная в мире. Думаю, теперь я смогу с этим справиться. — Обращайся, — усмехаюсь я, дуя на руку. Все же обжигаться — не самое большое удовольствие. — Я столько лет на пламя даже взглянуть боялся, — тихо говорит Эдмон и повторяет, — спасибо, Гленн. Как мне благодарить?.. — Не забудь начертать благодарность золотыми буквами на моей блистательной заднице, — фыркаю я, — но если, не отблагодарив меня, ты в муках погибнешь, то в качестве большого «спасибо» можешь пригласить меня к себе еще. Я не успел досмотреть альбом. Весьма занимательная вещица. — Я приглашу тебя в любом случае, — граф бережно берет мою руку в свои и дует на ожог, — а альбом можешь забирать, он твой. — Брось, Эдмон, рисунки очень хорошие, наверное, ты много за них заплатил. Я не могу принять такую дорогую вещь. — Весьма польщен высокой оценкой моего скромного труда, — улыбается вэл. — Ты сам их нарисовал? Потрясающе, — искренне поражаюсь я и без зазрения совести сгребаю альбом, — отлично, считай, мы в расчете. # До обращения Гленна в оборотня осталось немного, Энгл это чувствовал. Альгер с радостью общался с ним и искренне ждал его приездов. Удивительно, насколько быстро им удалось подружиться. Нелюдимый вэл не мог даже надеяться на столь стремительный успех. И никаких особых усилий прикладывать не пришлось. Вот что значит истинная Пара. Гленн сделал ему восхитительный подарок. Энгл особенно оценил его, когда впервые сам разжег камин в охотничьем домике. Поначалу было страшно, но тут же вспомнилась боль от ожога — ничего особенного — и дрова затрещали, даря тепло, а веселое пламя взметнулось, не причиняя вреда. Ульрих, вошедший с улицы, удивленно застыл. Он привык, что Энгл никогда не разжигает огонь, но говорить ничего не стал. Действия хозяина обсуждению не подлежат. По всему выходило, что тянуть с обращением Гленна не имело смысла. После, конечно, следовало убраться подальше из Альгерты, но Эдмона это не смущало. Денег, чтобы прожить в человеческом виде, у него было предостаточно, а волку жить везде вольготно, был бы лес вокруг и зверье в нем. Что делать с Ульрихом, вэл не задумывался. Захочет следовать за ними, оберегая от опасностей — милости просим. Пропадет по дороге — не велика потеря. Эдмону было наплевать. На все. На всех. Кроме Гленна. # Стоило ненадолго уехать… Я возвращаюсь от Энгла уже в темноте, не ожидая никого встретить — местные жители по-прежнему ложатся спать рано. К огромному удивлению, застаю у своих ворот процессию прихожан во главе с Симоном. Горят факелы, люди что-то горячо обсуждают. — Что случилось? — спрашиваю я аколита, — крестовый поход без меня затеяли? В ответ тот хватает меня за рукав: — Где вы были, Святой Отец? Раньше подобной бесцеремонности я за ним не замечал. Произошло нечто совершенно экстраординарное, раз мой всегда вежливый и услужливый Симон позволяет себе фамильярничать. — В чем дело? — повторяю я, не считая нужным отвечать на глупые вопросы. Никого не касается, где я был. — Король… — шепчет аколит, делая страшные глаза. — Что «король»? — Его Величество приезжал. Прямо сюда. Представляете?! — Насколько я помню, прошлый визит короля-отца в эти места закончился моим рождением, — усмехаюсь я, — надеюсь, царственных родственничков в округе на этот раз не прибавится. Что хотел король? — Вы так спокойно о нем говорите, Падре? — глаза Симона вот-вот вылезут из орбит. — У меня есть причины для беспокойства? — Но это же целый король!!! — Хорошо, что не половина. Насмехаться над добрым парнем дурно, но удержаться невозможно. Большинство обывателей считают великих мира сего чем-то отличным от обычных людей. Как будто в жилах короля или кардинала течет иная кровь, а плоть состоит из золота и драгоценных камней. Словно им не ведомы радость, боль, голод или другие чувства, свойственные людям. — Ладно, — прерываю я свои бесплодные размышления, — что ему было нужно? — Он вас хотел видеть, Святой Отец, — на лице Симона проступают одновременно благоговение (как же, сам король мной интересовался) и ужас от того, что меня не оказалось на месте. — Записку оставил? — Да, Падре. — Тащи. Аколит, вытянув руки далеко перед собой, выносит из дома на тарелке, видимо, символизирующей поднос для писем, клочок бумаги. Тут уж меня прорывает окончательно: — Где приборы, Симон? — К-к-какие приборы? — от изумления парень начинает заикаться. — Ложка, нож, — хохочу я над его растерянностью. — Зачем вам, Падре? — Записку вкусить на ужин, — пока он не счел меня сумасшедшим, пора остановиться, — зачем ты ее на тарелку водрузил? — Так от короля же… — Понятно. Я беру злосчастную бумажку и без всякого трепета разворачиваю. «Мы у Гентера во дворце. Приезжай, если сможешь». Вспомнили, значит. Ехать на ночь глядя глупо, с утра все равно идти на службу. Так что я откладываю долгожданный визит на завтра и иду спать, не замечая благоговейных взглядов прихожан и Симона за спиной. — Гад ты, Гентер, гадкий, скользкий, ползучий гад, — втолковываю я другу, — не мог раньше приехать, я чуть от тоски не загнулся. — Он не виноват, Гленн, это я его задержал, — оправдывает вэла король, — к тому же, Энгл собирался тебя навестить. Неужели не доехал? — Одно не исключает другого, сир, — продолжаю бить на жалость я, — Энгл меня действительно навещает, а вот вы с моим лучшим неверным другом совсем меня забросили. Сижу тут один-одинешенек, никому нет до меня, бедного, дела… — Я сейчас заплачу, — притворно всхлипывает Гентер, — прекрати немедленно, Гленн, ты разбиваешь мне сердце. — О моем разбитом сердце ты не подумал… — Просто пара голубков, — комментирует Эдуард, — вы, часом, не любовники? — Упаси Боже, сир, я блюду целибат. — Святоша, — вставляет веское слово Гентер. — Развратник, — не остаюсь в долгу я. Всего три дня. Дольше отдыхать не может позволить себе даже король. Эдуард уговаривает меня остаться до послезавтра, и я не должен поддаваться на уговоры, но так хочется… В конце концов, что станет с паствой без службы-другой? Вряд ли бесы успеют овладеть душами прихожан за столь короткий срок. Мой брат соскучился, и я не вправе отказывать ему в общении. Успокоив совесть таким образом, я с легким сердцем остаюсь. — Отчего Венсан не с вами? — интересуюсь я, отпивая глоток легкого белого вина из изящного бокала. Мы сидим в столь любимом мной садике позади Гентеровского дворца. Уже зацвели первые плетистые розы. Я любуюсь их ярко-розовыми гроздьями. Как девчонка, ей Богу, но, что поделать, соскучился в глуши по хорошей жизни. — Венсану не до нас, — откликается Эдуард. — Занят лечением болезных? — предполагаю я. — Как бы не так. Портит жизнь сестре, — сообщает Гентер. — Он же любит ее без памяти! — Именно поэтому, — продолжает Гентер, — малышка, кажется, влюбилась, а брат ревнует. Впрочем, есть версия, что он и сам влюблен в тот же объект, что и она. — Кто такой? — Ты не поверишь, Гленн, — Гентер доливает мне вина, — некий капитан, по всему видно, знатный, но проходимец и пират. Прибыл недавно в Альгерту то ли для торговли, то ли просто так, может, обворовать кого собирается. Встретил при дворе Виенну, наговорил ей комплиментов и пошло-поехало. Они, бедолаги, пытаются встречаться, а брат им палки в колеса вставляет. — Не понимаю, Гентер, отчего ты записал его в пираты. Конечно, знатные особы не часто становятся капитанами, но если его душа лежит к морю, почему бы и нет? — недовольно замечает Эдуард. — Ваше Величество, признайтесь, вы просто им очарованы. — Глупости, Гентер, никем я не очарован. Хотя, не скрою, он весьма привлекателен, и название его корабля мне нравится. — Как же зовется корабль? — любопытствую я. — «Трамонтана». — А капитана не Сирил зовут? — Сирил. Ты его знаешь, Гленн? — Нет, — я отрицательно качаю головой и коротко отвечаю, не желая вдаваться в подробности, — что-то краем уха слышал, не припомню даже, где и от кого. Не передавать же им наш давний разговор с демоном о чудесном и жестоком капитане-пирате, превращающемся в глубоководную рыбу. Во-первых, не поверят, во-вторых, начнут выпытывать, откуда мне известны подробности. Будет чертовски интересно взглянуть на этого Сирила. Скорей бы вернуться в Рьян.