Время бесстыдства

— Прогуляемся, Гленн? Черный всадник, как обычно, останавливается у ворот, и я с радостью спешу навстречу. Летний день необычайно хорош, срочных дел не предвидится, и ничто не мешает мне отправиться на прогулку с Эдмоном. К моему удовольствию, он приглашает меня к себе. Если с башен западной стороны замка, где мы уже не раз были, видны шпили колоколен Рьяна, то восточная обращена к лесу. Эдмон ведет меня наверх, в залитую солнцем комнату с высоким окном, открывающим чудесный вид на верхушки деревьев. С высоты не видно лесных обитателей, охотников или крестьян — только небо и зелень. Ветер лениво покачивает ветки, и мое сердце начинает биться ровнее и медленнее в такт этому безмятежному качанию. Заботы предыдущих дней отступают, на душу нисходит мир. Энгл придвигает к окну удобное мягкое кресло: — Присядь, Гленн. Сам он остается стоять за спинкой, опускает руки мне на плечи и осторожно разминает мышцы. Я с благодарностью принимаю ласку. В нашей глуши дружеское общение и ненавязчивые, но таким нужные знаки внимания никогда не бывают лишними. Обычно Эдмон к нежностям не склонен, поэтому уютная тяжесть его сильных рук на моих плечах вдвойне приятна. — Красиво здесь, — я слежу глазами за легким облаком, похожим на смешного взъерошенного воробья. — Не люблю этот замок, — равнодушно отвечает Энгл, продолжая массировать мои плечи. — Почему? — Холодно, — коротко бросает он. Кажется, он думает о чем-то своем, но позволять ему отвлекаться и витать в облаках я не намерен. Мне хочется поговорить, неважно, о чем. Просто дружески поболтать с интересным человеком, нежась в кресле на верхнем этаже прекрасного замка. Кстати, тут вовсе не холодно, скорее наоборот. Тело окутывает приятное тепло. — Отчего ты не велишь слугам топить почаще? Ты ведь теперь не боишься огня. — Раздражают. — Кто раздражает? Слуги? — не унимаюсь я. Черта с два буду сидеть тихонько, как мышка. Насиделся, хватит! Намолчался вдоволь в своем приходе, — Эдмон, разве можно жить в огромном замке без слуг? Тишина в ответ. Даже руки его замерли на моих плечах. Облако-воробей неспешно ползет по небу. Шея пташки постепенно вытягивается, а крылья удлиняются, делая пичугу похожей на небольшого дракончика. Клюв понемногу трансформируется в пасть. Еще чуть-чуть, и из нее появится легкий дымок. — Меня раздражают все люди, — слова Эдмона отчетливо звучат в тишине, — но когда мы уедем отсюда, у тебя будет столько слуг, сколько ты захочешь. Если захочешь. Я разомлел, удобно устроившись в теплой комнате. Смысл слов доходит не сразу: — Уедем? Куда? Дурацкий вопрос, конечно, но предложение куда-то уехать с Эдмоном тоже весьма сомнительное. — Подальше отсюда. Лучше на север, там много лесов, а об Инквизиции никто не слышал, — как само собой разумеющееся, отвечает Энгл. Спятил он, что ли? Мне ли, Святому Отцу, ученику кардинала, опасаться Инквизиции? И что я забыл в лесу? Стараясь не слишком беспокоиться, я убеждаю себя во вменяемости графа. Все же мы не первый день знакомы, и странностей за ним раньше не водилось. Легкая мизантропия — возможно, но не безумие. Нужно просто выяснить, что он имеет в виду. — Погоди, Эдмон, объясни по порядку. Я не понимаю. — Все просто, — Энгл обходит кресло и останавливается напротив меня, — ты хочешь власти и славы, Гленн. Я могу тебе это дать. Более того, когда ты станешь таким, как я, никакие болезни не коснутся тебя, и жить ты будешь намного дольше обычных людей. Безграничная свобода, масса возможностей. По сравнению с этим даже кардинальская сутана покажется лишь жалким куском красной материи. Безграничные возможности… Раздражают люди… Боязнь открытого пламени… Вампир он, что ли? Внешность вполне подходящая. Правда, говорят, что вампиры боятся солнечного света и брезгуют человеческой едой. За Эдмоном я такого не замечал. Может, вампиры и вовсе не существуют? Ага, как же. Демоны существуют, а вампиры нет? Сомнительно… Стоп. Что-то меня занесло в вышние сферы. Энгл — обычный человек, предлагает мне нечто пока непонятное, но наверняка более чем земное. Заговор против короля, к примеру. Не надо паниковать, достаточно выслушать и сделать выводы. — Что значит «стать таким как ты», Эдмон? — как можно спокойнее спрашиваю я. — Позволь, я покажу, — быстро отвечает он, — а потом мы поговорим. Только не пугайся — я не причиню тебе зла. И, не дав мне ни секунды на раздумья, начинает раздеваться. Многообещающее начало. Поразить меня красотой своего тела хочет, что ли? Думаю, там есть на что посмотреть, но Энгл никогда не привлекал меня как мужчина. У меня и в мыслях не было ничего, кроме дружеских отношений с ним! Господи, хоть один благородный вэл в этой благословенной стране предпочитает особ противоположного пола? Или это я по какой-то нелепой причине притягиваю любителей юношей? Я отвожу взгляд. Не хочу и не буду на него смотреть! Пусть делает что хочет: хоть раздевается, хоть в окно выпрыгивает, мне все равно. Начнет приставать, буду отстаивать свою честь по мере возможности. Лучшим решением было бы сбежать отсюда, но Энгл, как назло, стоит перед креслом, отрезая пути к отступлению, да и спасаться бегством недостойно Альгера. — Смотри на меня! — голос графа странным образом изменился, больше напоминая рычание, и я поневоле поднимаю глаза. Лучше бы он ко мне приставал. Обнаженное тело выгибается, уменьшаясь в размерах и покрываясь темной шерстью. Челюсти выдвигаются вперед, превращая лицо в морду. Безобразная неестественность трансформации завораживает, притягивая взгляд. В альбоме Энгла были изображения оборотней, да и готовясь к постригу, я прочел немало трактатов о «дьявольских отродьях». Процесс превращения в целом похож на книжные описания, но происходит быстрее и как-то прозаичнее. Ни пугающих теней в углах комнаты, ни мертвенно-белого света луны, ни леденящего душу воя. Через несколько минут передо мной в полуденном солнечном свете стоит большой черный волк с синими глазами. Старый знакомый, когда-то мы уже встречались. Может, они все на одно лицо? Нет, это тот самый зверь, что напал на нас с Гентером летней ночью, а потом отвел стаю. Точно он, ошибиться невозможно. Только сейчас волк не нападает. Не сияет раскаленным золотом пентаграмма на моей груди. Молчит Ветер. Некоторое время волк просто стоит и смотрит мне в глаза. И так же быстро превращается обратно в человека. Эдмон Энгл неспешно, будто демонстрируя себя, набрасывает на обнаженное тело плащ. — Видишь, Гленн, в этом нет ничего ужасного. Когда ты станешь оборотнем, у тебя лишь прибавится сил. Что Альгерта? Мы покорим весь мир, если захотим. Поверь, полнолуние, безумие зверя — это не про нас. Высшие оборотни не зависят от фаз луны и никогда не теряют рассудок. Если тебе понадобится убить или скрыться от преследователей, ты в любой момент можешь стать волком. Никто не будет властен над тобой. — Это все общие фразы. Назови мне хотя бы одну конкретную причину, по которой я должен стать всеми преследуемым существом. — Мы пара, Гленн. Оборотни очень хорошо это чувствуют. Ты создан для меня. Это нельзя изменить. Мы встречаем свою половину лишь один раз — и навсегда. — Возможно, — я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие, — я твоя пара, Эдмон. Но ты — не моя пара. Я никогда не видел в тебе никого, кроме друга. И поверь, пусть лучше все останется как есть. — Друга? — выплевывает слово Энгл, — у таких, как мы, не бывает друзей. Дружба — людская блажь, ерунда, придуманная слабаками, не способными шагу ступить без чужой помощи. Мне не нужен друг, Альгер. Мне нужна пара. И так случилось, что эта пара — ты. — Но ты ни разу не говорил, что любишь меня! — Это неважно! Главное — мы должны быть вместе! Как это «неважно»? Он даже не любит меня и хочет, чтобы я изменил своей человеческой сущности и провел с ним жизнь в облике полузверя? Больше не сдерживая ярость, я вскакиваю с кресла. — Ничего я тебе не должен! Если ты сейчас же не прекратишь, я забуду все хорошее, что между нами было, и собственноручно напишу донос в Инквизицию! — Ты не понимаешь, от чего отказываешься, — Энгл хватает меня за волосы и резко отталкивает от себя. Я врезаюсь головой в стену и сползаю на пол. От мгновенной боли в глазах темнеет, но сознания я не теряю. И к лучшему, потому что успеваю откатиться, когда сапог вэла летит мне в лицо. — Скотина, ты меня изуродуешь, — хриплю я, с ненавистью глядя на Энгла. — У оборотня все заживает, как на собаке, — парирует он, — станешь волком, и все пройдет. — Вот и спи с шавками, — я пытаюсь отползти дальше, — нечего к людям лезть. Зря я это сказал. Если бы выражение «искры из глаз» было буквальным, я прожег бы дощатый пол. Носок тяжелого ботфорта впечатывается в скулу, рассекая кожу. Щеке тут же становится мокро от крови. Почему он все время метит в лицо? Уверен, что я пойду на что угодно, дабы сохранить смазливую мордашку? Немного наивно, но лицо все же терять не хочется. Надо попытаться достучаться до оборотня. — Эдмон, — я стараюсь, чтобы голос звучал мягче, — не надо, ты делаешь мне больно. — Ты делал мне больно много лет! — Почему? — искренне удивляюсь я, — мы не так давно знакомы. — Потому что я полжизни жду тебя! Я только и делал, что ждал, пока ты вырастешь! — Но… разве мы виделись раньше? — недоумеваю я. — Конечно, виделись, — злится Эдмон, — просто ты все забыл, а вернее — тебе никогда ни до кого не было дела, кроме себя! — Ну, знаешь… — Тебе было семь, когда мы встретились впервые, — не дает он мне выразить возмущение, — совсем мальчишка, но я тогда уже понял, что ты мне предназначен. И все эти чертовы годы я следил за тобой. Не подходил близко, хотел, чтобы ты подрос, и мы могли быть вместе, как равные. Терпел твои выкрутасы с католической церковью и кардиналом… Ладно, это я еще могу понять: если хочешь власти, ты ее получишь. — Но почему именно я? — Так предначертано судьбой, — убежденно отвечает Энгл. Знал бы он, сколько глупостей в мире совершается под знаменем этой якобы неоспоримой предначертанности! — Этого не может быть, — еще мягче возражаю я. — Откуда тебе знать? — злится он. — Я не свободен, Эдмон. — Ты о своем кардинале? — смеется вэл, — глупости, ничего у вас нет и не было. К тому же он все равно долго не протянет. Моему терпению наступает конец. Никто не смеет дурно отзываться о дорогом мне человеке. Я поднимаюсь с пола, на котором до того сидел, и распрямляюсь во весь рост. — Мои отношения с кардиналом тебя не касаются, Энгл. Но я говорил не о нем. — Не о нем? С кем ты еще успел спутаться? — презрительно кривится он. — К твоему сведению, — мне становится смешно. Ветер наверняка бы оценил понятие «спутаться» применительно к нему, — это демон. — Любовник демона? — продолжает кривиться вэл, — то-то я чувствовал, от тебя им так и разит. Не обольщайся, Гленн. Демоны никогда не относятся к людям всерьез. Вы для них не более, чем расходный материал. Он уже и забыл, как ты выглядишь. — Ошибаешься, Энгл, — я на секунду задерживаю дыхание, как перед прыжком в воду, и произношу то, что знал всегда, но боялся сказать даже себе, — я не любовник, а возлюбленный демона. Чувствуешь разницу? Он был со мной всегда, с самого рождения, а может быть, и раньше. И он предлагает мне вечность. Вечность, понимаешь? Я отказываюсь пока по причинам, тебя не касающимся, но если ты только попытаешься принудить меня к чему-либо, я скорей предпочту погибнуть и всегда быть с ним, чем болтаться по лесу с таким хвостатым недоразумением, как ты. На «недоразумение» Энгл рычит и начинает опасно приближаться. Если он набросится — это будет очень плохо, потому что голова начинает болеть все сильнее, а в теле нарастает слабость. Вряд ли получится дать достойный отпор. Не слабо же он приложил меня о стену. Я выставляю руки перед собой в останавливающем жесте: — Эдмон, перестань. Стоит мне позвать, и он будет здесь в ту же минуту. Он тебя в порошок сотрет! Чистой воды блеф. Я не уверен, что Ветер бросится мне на помощь — у него вечно свои резоны. А если бросится, что попросит взамен? Не воспользуется ли моим признанием? Не заберет ли с собой? Рано, чертовски рано, мне бы еще пожить… — Давай, зови, — надвигается на меня оборотень, — хотелось бы мне посмотреть, как он к тебе прибежит. — Здравствуй, Эдмон. Я был уверен, что Гленн сам с тобой справится, но раз ты хочешь познакомиться со мной — изволь, — раздается от входа голос Ветра. Я с облегчением вздыхаю, оборачиваюсь и… Не надо было оборачиваться. Вместо привычного человеческого облика демона у дверей клубится тьма. Неуловимая, всепоглощающая, ледяная тьма, смутно складывающаяся в очертания высокой фигуры в длинном плаще, от которой по комнате распространяются порывы пронизывающего ветра. «Лучший убийца среди демонов», назвал его когда-то чертенок. Но Ветер не убийца. Он и есть смерть. По сравнению с его нынешним образом чудовище из моих детских снов кажется милой зверюшкой. Покажи он мне тогда свое сегодняшнее воплощение — я бы не проснулся. Умер бы во сне от ужаса. Сколь бы ни был безумен Энгл, я чувствую, что он тоже напуган. Правда, к его чести, он не спасается бегством, а мгновенно принимает вид черного волка. Зверь ощутимо нервничает, глухо рычит, скалит зубы и вдруг взвивается в прыжке, бросаясь на скопление тьмы. Тьма в ответ только смеется голосом Ветра. Лапы волка проходят сквозь пустоту, пасть ловит лишь воздух. Нельзя бороться с ничем. — Поди сюда, Гленн, — зовет Ветер. Мне не хочется подходить, но обидеть Ветра я не могу: бросил же он все свои демонические дела и примчался сюда ради меня. — Подойди, — снова зовет Ветер, — мало ли, что твой хвостатый друг выкинет. Действительно, что ему стоит меня укусить, превратить в себе подобного, а потом разбираться с ситуацией? Право, я удивлен, что он не сделал этого раньше. Интересно, почему? Я обхожу волка по широкой дуге и оказываюсь в эпицентре тьмы. На удивление, в ней очень уютно. Теплые полы невесомого плаща окутывают меня, отгораживая от мира. Руки Ветра обнимают за талию. — Глупый, — шепчет он мне в ухо, и теплое дыхание ласкает кожу, — нашел себе друга… Мне бы возразить, что я тут ни при чем, но желания спорить нет никакого. Ветер здесь, я в безопасности — это главное. — Пора уходить отсюда, — тихо добавляет Ветер. Невидимая рука, сжимая мою, тянет в сторону окна, — давай, так будет быстрее, Гленн. Я в несколько шагов оказываюсь у окна, распахиваю рамы и забираюсь на подоконник. Краем глаза улавливаю движение на уровне колен, но прежде, чем зубы волка смыкаются на ноге, прыгаю вниз.