Время бесстыдства

— Полагаю, спрашивать, знал ли ты, что Энгл оборотень, бессмысленно? — интересуюсь я подчеркнуто-небрежным светским тоном. Мы сидим на лесной поляне, подставляя лица теплым солнечным лучам. Ветер, уже в привычном облике юноши, рассеянно грызет травинку. И наплевать, что в чаще в этот самый момент может бродить обозленный оборотень. Когда с тобой демон, безопасно везде. Хочешь, броди по лесу, хочешь, лежи на облаке, никто тебя пальцем не тронет. С каких пор я стал доверять ему? — Что? — Ветер делает вид, что не расслышал, но, помолчав минуту, все же удостаивает ответом, — ты прав, совершенно бессмысленно. Он опять замолкает. Смотрит, откинув голову, в небо, и когда я окончательно убеждаюсь в бесполезности расспросов (все равно не ответит, не стоит и стараться), вдруг добавляет: — Конечно, не знал. Ох уж это наше пресловутое совместное «конечно». Я, как правило, лгу, если начинаю с него фразу. Ветер лжет всегда и везде. Пора бы привыкнуть, но все равно обидно. — Врешь! От досады я бью кулаком по земле, сминая ни в чем не повинные мелкие сиреневые колокольчики. — Конечно, вру, — легко соглашается демон, но, глядя на мои сжатые до побеления пальцы, смягчившись, продолжает, — что, по-твоему, я должен был сказать? Не дружи с Энглом, он плохой? Ты бы мне поверил? — Я бы решил, что ты ревнуешь. — Вот именно, — не думает спорить Ветер. — А если бы он убил меня? — Было бы неплохо, но он бы никогда этого не сделал — ты слишком важен для него. Энгл не соврал. Высшие оборотни создают пару однажды и на всю жизнь или не создают вообще. Никакие доводы разума не в силах это изменить. Ветер достает из невесть откуда взявшегося узелка теплый хлеб, разламывает пополам, протягивает мне половину. Так было с Гентером и, согласно старинным законам гостеприимства, вэл теперь не сможет меня убить. Здесь я не гость, демону человеческие законы не писаны, убить меня ему ничто не мешает. Я не пробуя убираю хлеб обратно в узелок. Есть не хочется. — Что теперь будет, Ветер? — Ничего особенного. Демон вгрызается в горбушку, рассыпая по рубашке крошки. Даже когда он ведет себя как свинья, это все равно выглядит красиво. Удивительное создание. — Для начала, полагаю, он уберется из света. Побоится, что ты выполнишь свою угрозу сдать его Инквизиции, а он ее ох как не любит. Затаится в ближайшем лесу и будет искать возможность обратить тебя в себе подобного. Есть, конечно, вариант, что он явится ко двору как ни в чем не бывало и попробует соблазнить тебя еще раз, но я бы на такой расклад не поставил. Скорей уж он, вне себя от ярости, вызовет тебя на дуэль и убьет. — Ты так спокойно об этом говоришь? — мне становится не по себе, словно глаза оборотня уже следят за каждым моим движением. — Что мне беспокоиться? Держу пари, Энгл изберет первый, самый легкий для себя, вариант. В столице, тем более при дворе, он нападать не станет — слишком опасно, а шляться в одиночку по лесам ты, надеюсь, не собираешься. — Да мне и шляться не надо, — мрачно замечаю я, — в моем Богом забытом приходе хоть всех прихожан средь бела дня перережь — никому дела не будет. Дом — как проходной двор: заходи, кто хочет, бери, что хочешь. Честное слово, я еще не ограблен и не убит только благодаря неискушенности моей паствы на ниве преступлений. Кто меня защитит от Энгла, если он вздумает наведаться в гости, Ветер? — Может быть, я? — предполагает демон, лукаво поблескивая глазами. — Ты никогда меня не защищал! — Ой ли? — приподнимает бровь Ветер, и мне становится стыдно. Он пришел на помощь не далее как полчаса назад, а я, скотина, уже успел позабыть об этом. Хорошо, что он не из тех, кто начнет дуться и читать нотации. Ненавижу просить прощения, особенно долго. — Я как-то говорил тебе, дорогой, — отзывается Ветер в ответ на мои мысли (или у меня все на лице написано?), — что демоны ценят время больше, чем смертные, потому что лучше осознают конечность жизни. Мы не злопамятны и не склонны обижаться, особенно на слова, вырвавшиеся случайно. Нам жаль тратить драгоценные минуты на бессмысленные поиски ответа на вопрос «кто виноват?». Просить прощения — бесполезное времяпрепровождение. Все равно все останутся при своем мнении. Умный просит прощения лишь затем, чтобы уладить конфликт, не более того. Так зачем попусту сотрясать воздух? Я уверен, что любое недоразумение, длящееся дольше, чем горит свеча, не имеет смысла, потому что через короткое время обе стороны уже не помнят, в чем суть ссоры, и продолжают накручивать себя по инерции. — Какая свеча? — с интересом спрашиваю я, — тонкая, что покупают прихожане победнее, или толстая? — Не важно, — отмахивается Ветер, — для маленьких конфликтов — тонкие свечи, для больших — толстые. В любом случае, те и другие сгорают достаточно быстро. Если за это время стороны не успевают договориться друг с другом, конфликт переходит в лучшем случае в стадию глухого раздражения, а в худшем — вязкой ненависти, из которых нет выхода. Ладно, нравоучительные беседы — не мой конек. В ближайшем будущем их будет с тобой вести истинный мастер морали. Скоро ты вернешься в Рьян, Гленн. — С чего бы это? — ехидничаю я, — Вашество по мне соскучится? — Насчет Вашества не знаю. Его душевные порывы слишком далеки от обычных человеческих чувств, и пониманию демона не доступны. Дело не в кардинале. Придет вода. — В каком смысле «придет вода»? — В том смысле, что начнется наводнение. Ветер доедает мою половину хлеба, отряхивает руки, растягивает губы в милой улыбке. Если демон невинно улыбается — жди беды. — Ты собираешься устроить наводнение? — меня накрывает паника. — Почему я? Оно начнется само по себе. Не смотри на меня с таким ужасом, дорогой. Да, я могу вызвать наводнение, но никогда этого не делал и вряд ли сделаю. — Почему? — немного успокоившись, интересуюсь я. — Потому что… Это долго объяснять. — Мы вроде никуда не спешим. — Ладно, — кивает Ветер, доставая из бездонного узелка бутылку вина. Кивком спрашивает: «Будешь?». Конечно, буду, с этого надо было начинать. Встречи с оборотнями душевному равновесию не способствуют, — мне сложно выразить это словами. Ты же слышал, и не раз, что я отнюдь не ангел, а убийца среди демонов. Один из лучших, заметь. Все можно превратить в увлекательный процесс — жизнь, смерть и так далее. Гибель конкретного человека — значимое событие, штучный товар. Она может быть жестокой, милосердной, отвратительной или трогательной, но в любом случае в ней есть эстетический компонент. — Убийство всегда отвратительно, Ветер. — Не скажи. У тебя слишком мало практики, чтобы судить об этом объективно. Но я не о том. Когда погибает один человек, это имеет резонанс. О нем говорят, думают, вспоминают прожитую жизнь, строят предположения о причине смерти. В общем, смерть человека не проходит бесследно. — Разве умершему не все равно? Бутылка переходит из рук в руки. Мы по очереди отхлебываем вино из горлышка. Касание наших губ к одному и тому же стеклу. Чем-то похоже на поцелуй. — Ему-то все равно, а вот мне, если я его убил, — нет. Мне хочется насладиться завершенностью картины смерти, сорвать аплодисменты, вкусить эмоции окружающих людей, — Ветер нарочито манерно облизывает горлышко. — Циник. — На том стоим. Можно подумать, ты — нет. Дальше. Когда в результате небольшой войнушки погибают всего два-три человека, это тоже неплохо. Представляешь, сколько людей задается вопросом: почему именно они? Отчего из огромной массы народа смерть выбрала этих двоих-троих? А уж как горюют родственники погибших и проклинают небеса за несправедливость! Или благодарят Бога, если речь идет о наследстве. В общем, каждому свое, но никто не остается равнодушным. Мы, демоны, любим, когда вы, люди, чувствуете ярко и остро. Ощущение, будто ешь мясо с огненным перцем, понимаешь? Теперь мне становится жаль хлеба, добровольно отданного Ветру. От разговоров о мясе в животе красноречиво бурчит, а узелок, кажется, пуст. Пытаясь отвлечься от недостойных священника плотских желаний, я продолжаю задавать вопросы. — При чем тут наводнение? Разве во время него не гибнет наибольшее количество людей? Ветер демонстративно не обращает внимания на завывания моего желудка, но уголки его губ чуть приподнимаются в намеке на улыбку. — Гибнет, но эти смерти не имеют ценности. Стихийное бедствие уносит слишком многих слишком быстро. Родственники и друзья погибших, не успев их толком оплакать, отправляются вслед. Бесконечный круг потерь, забываются имена, тускнеет память и даже страх перестает будоражить душу. Будто стадо свиней идет на убой. В этом нет ничего интересного, Гленн, поэтому я ни за что не стану заниматься столь неблагодарным делом, как наводнение. — Откуда же оно возьмется? — Не знаю. Одно могу сказать точно: ни ведьмы, ни колдуны, ни злые силы тут ни при чем. Бог — возможно, хотя вряд ли. Если Он сочтет, что мир перенаселен, уверен, он выберет иной способ устранения людских излишков. — Разве Он уже однажды не устроил Всемирный Потоп? Из узелка милосердно достается кусок холодного окорока на ломте черного хлеба. В этом весь Ветер — сделает для тебя что угодно, но предварительно изрядно помучает. Цену себе набивает. Позер. — Вот именно, так уже было. Он обладает весьма развитым воображением и не любит повторяться. Думаю, вода приходит сама по себе. Ей надо, она и приходит. Сам позер. — Неужели бедствие нельзя предотвратить? — Попробуй. От внезапного возмущения я едва не давлюсь окороком. — Ты шутишь, что ли? Как я могу предотвратить наводнение? — Пожалуй, предотвратить его ты действительно не сумеешь, но сгладить последствия — возможно. Мы уже договаривались: я не предсказатель, на картах не гадаю, советов не даю. Посильную помощь, впрочем, оказать смогу, но, как водится, делать за тебя ничего не стану. — Не больно-то и хотелось, — бурчу я. — Отлично, — Ветер, потягиваясь, встает с травы, — доедай и пойдем. Я тебя провожу. Мы недалеко от жилища Энгла. — Боишься, он бродит неподалеку? — я с опаской всматриваюсь в чащу леса. — Энгл? Откуда мне знать, где он бродит? Право, о нем я забочусь меньше всего. А вот Инквизитора ты оставил около замка, надо его забрать. Не годится пренебрегать прекрасным созданием. — Знал бы ты, как это «прекрасное создание» кусается. — Да уж знаю. — Ты мне его подсунул? — догадываюсь я. — Конечно, нет, дорогой. Конечно, нет. Инквизитор и впрямь стоит привязанным у ворот замка. Недовольно косится на меня, пренебрежительно фыркая, но с радостью принимает ласку Ветра, треплющего его за уши. Конечно, демон не имеет к покупке белоснежного красавца никакого отношения. Так я и подумал. — Доедешь спокойно, — напутствует Ветер, — можешь не волноваться, волк тебя не тронет. — В дороге не тронет, — зачем скрывать страх от существа, видящего человека насквозь? Мне очень-очень страшно, — а потом будет как раньше? Доберусь до дома и получу ножом в грудь? — Не получишь, — успокаивает Ветер, — один раз не доглядел, так ты всю жизнь припоминать мне это будешь? — Мог бы и проводить. — В дом приходского священника? В эту юдоль скорби? В вертеп разврата? — Ветер всплескивает руками в притворном ужасе, — ни за что на свете! — Никто там на твою невинность не посягнет. Разве что Симон, но от него мы как-нибудь сообща отобьемся, — невесело шучу я. Придется возвращаться одному, не скулить же «не бросай меня, Ветер, я очень боюсь оборотня». Инквизитор без понуканий сам делает шаг по направлению к дому. Потом еще один и еще. Вскоре он летит во весь опор, унося меня подальше от замка Энгла и, увы, от Ветра. # Как сладко спится под шум дождя. Я лениво приоткрываю один глаз. В комнате сумрачно и тепло, сквозь незашторенные окна видно небо, сплошь покрытое темными тучами. Капли барабанят по крыше, сливаясь в единый убаюкивающий гул. Я потягиваюсь, поворачиваюсь то на один бок, то на другой, словно большой довольный кот. Люблю дождь. Ругаюсь, когда он идет, но больше оттого, что так принято. За завесой дождя у меня всегда возникает чувство безопасности. Если случается промокнуть, после нет ничего приятнее, чем переодеться в сухое, глотнуть горячего тинко или вина, растянуться на ковре перед камином и смотреть на пламя. Наверное, Ветер прав. Ноябрь с его бурями, пронизывающим ветром и ливнями нам обоим милее, чем непрекращающееся сияние солнца в голубом небе. До ноября далеко, еще только середина июня, так что я рад дождю как приятному разнообразию. «Чрез семь дней воды потопа пришли на землю. В шестисотый год жизни Ноевой, во второй месяц, в семнадцатый день месяца, в сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей», — проносится в голове. Нет, это я пастве своей не расскажу, больно она у меня нервная. Еще побегут с перепугу ковчег строить и место в нем делить заранее начнут. Передерутся, носы друг другу расквасят, пару-тройку доносов в Инквизицию настрочат, им не в первой. Стук капель становится громче. Небо проливается на землю. Хороший Падре из всего должен уметь сделать Знамение, Апокалипсис или Великое Утешение. Даже из обычного дождя. Интересно, а у меня бы получилось властвовать над толпой? «И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди; все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло. Истребилось всякое существо, которое было на поверхности земли; от человека до скота, и гадов, и птиц небесных, — все истребилось с земли, остался только Ной и что было с ним в ковчеге». Это, пожалуй, тоже слишком. Так они на Арарат влезут и спускаться откажутся в ожидании Великого Потопа. Надо как-то помягче. Что-нибудь про пары, вошедшие в Ковчег, какими достойными и любящими они были, раз Ной их выбрал среди остальных. Ага, особенно гады души друг в друге не чаяли. Или комары. Более чистую и бескорыстную любовь сложно представить. Говорить о Потопе во время дождя — плохая идея, но, как назло, ничто другое в голову не приходит. Зря я думаю об этом сейчас. Большие, черного дерева, напольные часы в углу — гробоподобный монстр и единственная роскошь в скромно обставленном домике — показывают начало пятого утра. Можно еще всласть поспать, не обременяя себя лишними проблемами. А там видно будет. Что-нибудь придумаю. Знал бы, что во сне так гадко, остался бы бодрствовать. Я стою под проливным дождем посреди улицы. Замок над городом тонет в серой мгле. Всюду вода — сверху, в небе, снизу, под ногами. Вроде бы не холодно, лето ведь, но так промозгло, что сырость проникает под кожу, пробирает до костей. Мокрые волосы липнут к лицу, капли стекают за шиворот. Зябко. Я поплотней запахиваю плащ, наброшенный на сутану. — Отдай, — слышится жалобный всхлип. Присматриваюсь. У стены дома на мокрой земле сидит маленькая нищенка, с головой замотанная в лохмотья. Лица не разглядеть, но судя по голосу — совсем юная девочка. Несладко ей в такую погоду. — Что тебе отдать? — недоуменно спрашиваю я. — Плащ отдай, — внезапно зло требует девочка, — холодно. Разоделся тут, а мне замерзать прикажешь? — Нельзя ли повежливей? На всех нищенок плащей не напасешься. С другой стороны, согреть несчастного ребенка, хоть и не блещущего вежливыми манерами — невелик труд, да и долг священника предписывает быть милосердным. Я с сожалением щелкаю застежкой, снимаю плащ, накидываю девчонке на плечи. — Наконец-то, — лохмотья соскальзывают с белокурой головы. Синие глаза смотрят в упор. Острые мелкие зубки показываются меж приоткрывшихся нежно-розовых губ. — Альгерта, — ахаю я, — что ты здесь делаешь? — Тебя жду, — по-прежнему зло отвечает девочка-держава. Я подхватываю ее на руки. Нужно сейчас же отогреть, утешить, выяснить, отчего она сидит под дождем в таком виде. До моего дома далековато, но ничего, дверь любого жилья откроется если не перед Падре, то перед сеньором точно. Я стучу в первый попавшийся дом. Никто не отвечает. Может, ушли? Наудачу толкаю дверь, и она внезапно легко поддается. Господи, ну и вонь! Не должно в человеческом жилье так пахнуть. Пол покрыт засохшими нечистотами. С широкой кровати со сбитыми грязными простынями на меня смотрят неподвижные глаза мертвого мясника. Он будто усох, съежился. Серая кожа уже тронута тленом. Рядом в углу лежит скрюченный труп его прелестной некогда жены с огромным животом. Она так и не успела родить. Кругом беспорядок, на столе около кровати несколько кружек — перевернутых, разбившихся и целых, с остатками воды. Словно кто-то, умирающий от жажды, хватался за все, что под руку подвернется, в надежде напиться. Я отступаю к выходу с Альгертой на руках. Несчастную семью мясника не убили. Они умерли от тяжелой болезни, и болезни наверняка заразной. Нужно убираться отсюда. Мы возвращаемся на улицу под усиливающийся, хотя куда уж сильнее, дождь. Я изо всех сил стараюсь не поддаваться панике. Люди во все времена умирают. Это естественный и неизбежный процесс. Сейчас мы зайдем в другой дом, согреемся, придем в себя, предупредим соседей о возможной опасности. Вероятно, жилье мясника придется сжечь во избежание распространения заразы. Может, даже вместе с трупами, и наплевать на христианские традиции. Живые люди и их здоровье важнее. Дверь соседнего дома, несмотря на мой настойчивый стук, не открывается. Я уже собираюсь идти дальше, как Альгерта, доселе молчавшая, просит: — Подсади меня. — Зачем? — Загляну в окошко. Вдруг внутри кто-то есть. Идея заглядывать в окно мне совсем не нравится. А если там что-то страшное? Не надо хрупкой девочке рисковать душевным спокойствием. Хотя какое спокойствие можно хранить после двух виденных трупов? — Подсади, — требует она, — сейчас же! Я поклялся служить ей и прямой приказ игнорировать не могу. Балансируя на моих вытянутых вверх руках, Альгерта подтягивается, приникает к стеклу и сразу отворачивается. — Что там? — еще не задав вопрос, я предвижу ответ. — Мертвые, — шепчет девочка чуть слышно. Еще пара домов. Тот же результат. За последние полчаса в городе мы не встретили ни одного живого человека. Везде смрад, грязь и трупы. Одежда насквозь пропитывается водой, в ботфортах хлюпает, руки, удерживающие легкую поначалу девочку, затекают и немеют. — Здесь мы живых не найдем, — на правах старшего принимаю решение я, — пойдем ко мне домой. Далековато, но там уж точно никто не умер. Согреемся и решим, что делать. — Мне кажется, это холера, Гленн, — шепчет Альгерта, обнимая меня за шею и утыкаясь в кожу холодным носом, — видишь, они все словно высохшие, и вонь эта ужасная… — Похоже на то, — соглашаюсь я, — но откуда? Еще вчера все были здоровы. — Не знаю… Через полчаса мучительного пути через дождь дверь домика приходского священника кажется мне райскими вратами. Слава Богу, она не распахнута настежь и не забаррикадирована изнутри. Ключ легко поворачивается в замке. В прихожей ничем дурным не пахнет. Я с облегчением спускаю девочку на пол, стаскиваю с нее насквозь мокрый плащ, скидываю сапоги, растираю руки и… Не ваш сегодня день, Святой Отец. Протяжно и гадко, словно ножом по стеклу проводят, скрипит межкомнатная дверь. В проеме возникает шатающийся силуэт, в котором я с трудом различаю Симона. Некогда веселый и легкий на подъем аколит бледен до синевы, донельзя истощен и мало чем отличается от мертвых. — Приболел я, Падре, простите, — через силу выговаривает он, едва ворочая языком, и валится к моим ногам. Взвизгивает, отшатываясь, Альгерта. Короткая конвульсия, резкий запах, ставший почти привычным, остекленевшие вмиг глаза. Симона больше нет. Не знаю, сколько мы стоим над телом, не в силах пошевелиться от ужаса. Я прихожу в себя от горестного всхлипа Альгерты: — Детки мои. — У тебя есть дети? — едва соображая, тупо спрашиваю я. — Горожане. Жители. Все они мои детки, — продолжает плакать девочка, — все нужные… любимые… Она задыхается от слез и просит совсем беспомощно, по-детски. — Помоги, Гленн. — Как я могу помочь? Меня тоже накрывает чувство полной беспомощности. Все мертвы. Господи, я не могу их воскресить! Никто не может! Даже Ветер! — Ты придумаешь, как. Я точно знаю. Ты сможешь. От вашей популярности, Святой Отец, совсем, прости Господи, покоя не стало. Дождь льет, как из ведра, а церковь полна народу. Извольте проснуться, пока они нас не сожрали на завтрак. — Что? — я судорожно дергаюсь, резко сажусь в постели и непонимающе смотрю на Симона, держащего в руках мою сутану, — ты не умер? — Пока нет, Падре, а надо? — Не надо. Я падаю обратно, шумно выдыхая от облегчения. Всего лишь сон. Но, Боже, какой реалистичный! Девочка-страна никогда не снилась мне просто так. Что-то произойдет. Ветер упоминал о наводнении, но разве бывают наводнения из-за летних дождей? Никогда о таком не слышал, тем более в Альгерте. — Плохой сон, Падре? — участливо интересуется аколит. — Неважный, Симон. — Меня в нем убили? — не отстает парень. Нашел время проявлять любопытство! — Там все умерли. Вообще все. Бред какой-то! Я трясу головой, отгоняя наваждение, встаю, начинаю одеваться. Они оба меня предупреждают, и Ветер, и Альгерта, за это низкий им поклон. Но как остановить дождь?