Время бесстыдства

— Хозяину плохо? — Ульрих с опаской приблизился к постели, на которой лицом к стене который день без движения лежал Энгл. — Пошел вон, — не оборачиваясь, процедил граф. — Может, покушаете? — шепотом спросил гигант, ожидая чего угодно: окрика, ругани или тяжелого предмета в голову. Он был бы рад любому действию, только бы прекратилась эта гнетущая тишина, разбавляемая лишь стуком дождя по крыше. Тишину кроме дождя ничто не нарушило. Двигаться не хотелось. Есть не хотелось. Жить не хотелось. Эдмону случалось попадать в отчаянные ситуации: защемить лапу в капкане, нарваться в отрочестве на стаю волков, схватиться на дуэли с заведомо более сильным противником, но его никогда не покидала уверенность в своих силах. Он мог все — подчинить, заставить, убить, наконец, но убедить в собственной нужности свою пару — нет, этого он не мог. Если бы не демон, у него был бы шанс. Любое существо на земле тянется к более сильному, даже брат короля, Альгер. Энгл был сильнее Гленна, старше, опытнее. Его сущность зверя рано или поздно привлекла бы юношу, тем более, что тот оказался гордым, свободолюбивым и властным. Все получилось бы. Беда только, против демона шансов у оборотня не было. Вначале волку казалось, что это пустая бравада, дескать, «я позову, и демон прибежит меня спасать». Оказалось — истинная правда. Не прибежал, положим, но оказался рядом практически мгновенно. И все из-за мальчишки. Хуже того, Энгл нутром чуял, что между Гленном и демоном не просто похоть, не сиюминутное влечение. Эти двое принадлежали друг другу давно и прочно. Тьма, обжигающая волка ледяным холодом, для мальчишки оборачивалась ласковым теплом. Гленн безоговорочно доверял своему потустороннему возлюбленному. Разве можно запросто шагнуть в окно с тем, кому не доверяешь? Исходя из всего этого, Эдмон вынужден был признать свой полный провал. Проныра-демон успел первым, прокрался втихаря, обвел волка вокруг пальца и присвоил себе его Пару. Энгл долго предавался отчаянию, выл на луну, пока были силы, а после слег. Поначалу было непереносимо больно, в горле стоял ком, мешающий не то что глотать — дышать! Каждый удар сердца отдавался гулом в голове, и казалось, еще чуть-чуть, и черная кровь потоком польется из глаз, затопит мозг и подарит, наконец, благословенную тьму. Как бы не так. В обморок непрестанно падают лишь дамочки в дешевых романах, а пресловутый «разрыв сердца» от горя — не более, чем художественный вымысел. К сожалению, от горя умирают редко. С ним живут день за днем, тащат на себе, пытаясь сделать вдох сквозь его стальную хватку, сжимающую горло, сажают с собой за стол, кладут рядом в постель. Святоши вроде Дэвида утверждали, что горе пройдет, если простить, отпустить и смириться с потерей. И что-то там еще про милосердие Господне. Энгл никогда специально на проповеди не ходил, не считая возможным тратить драгоценное время на пустое сотрясение воздуха, но мололи подобную чушь на каждом углу, так что поневоле услышишь. Отпустить Гленна Эдмон смог бы в случае смерти Пары, тут уж ничего не поделаешь. Горюй не горюй, обратно не вернешь. Но как смириться с тем, что твой избранник жив, находится рядом и принадлежит другому? «Лучше бы он умер, — твердил Эдмон бессонными ночами, — умер и оставил меня в покое. Сдохни, Гленн, сдохни, будто тебя и не было никогда!» Что изменилось утром, Эдмон не понял. Может, дождь на минуту прекратился, а может, измученный рассудок устал насиловать сам себя. Так или иначе, проснувшись, оборотень осознал сразу несколько вещей. Во-первых, он умирает от голода и если сейчас же не поест, конец не за горами. Во-вторых, Гленн сам по себе не умрет. С чего бы? Мальчишка молод, здоров и намерен прожить долгую счастливую жизнь под крылышком демона. В-третьих, добровольно отдавать свое Эдмон не собирается, и уж если все так печально сложилось, «не доставайся же…» и далее по тексту, как в тех же дешевых романах. Или не как в романах, а в «серьезной» книжке. Гленн бы оценил: «И принесли меч к царю. И сказал царь: — Рассеките живое дитя надвое и отдайте половину одной и половину другой. И отвечала та женщина, которой сын был живой, царю, ибо взволновалась вся внутренность её от жалости к сыну своему: — О, господин мой! Отдайте ей этого ребёнка живого и не умерщвляйте его. А другая говорила: — Пусть же не будет ни мне, ни тебе, рубите». В-четвертых, проистекавшем из двух предыдущих пунктов, раз по доброй воле Гленн умирать не собирается, ему надо помочь. В-пятых, помочь ему необходимо так, чтобы не погибнуть самому. Впиваясь зубами в восхитительно мягкую заячью ножку, приготовленную и с благоговением поданную Ульрихом, Энгл впервые за много дней спокойно, не торопясь, размышлял. Гибель Гленна причинит ему боль, но лучше отмучиться один раз, чем страдать бесконечно. Убить мальчишку исподтишка — идея неудачная, Вашество всю Альгерту перетрясет в поисках убийцы. Если уж Ульриха до сих пор ищут из-за какого-то знатного, но не слишком значимого семинариста, несложно представить, на какие беспрецедентные меры пойдет кардинал в случае утраты единственного ученика. Эдмона и Гленна в последнее время слишком часто видели вместе, так что избежать подозрений в свой адрес граф не сумеет. Убить и покинуть навсегда страну оборотню не хотелось: не привык он бегать, да и не факт, что длинные руки Церкви не достанут его за рубежом. Оставалось действовать легально, но так, чтобы инициатором конфликта стал Гленн. Эдмон сомневался, что тот уже успел написать на него донос в Инквизицию. Во время долгих задушевных бесед Альгер не раз подчеркивал, что терпеть не может наветы и тех, кто до них опускается. Ябедничать мальчишка не побежит, в его жилах течет слишком много королевской крови. На этом, пожалуй, и стоит сыграть. Вызвать его при всех на дуэль и убить. Нет, лучше, чтобы сам Гленн вызвал Энгла. А потом состроить sancta simplicitas, дескать, мне бросили перчатку, и я, как истинный вэл, не мог не принять вызов. В этом случае у Инквизиции и у кардинала не будет к Эдмону никаких претензий — кодекс чести еще никто не отменял. Будут ли претензии у демона, потерявшего возлюбленного, граф не задумывался. Даже в древних легендах не упоминалось, чтобы Темные Высшие существа приходили в мир мстить за людей. Наверное, они оставались с ними в ином мире или придерживались принципа «с глаз долой — из сердца вон». Эдмон не хотел этого знать. Его план был хорош, но требовал скопления благодарной публики. Не в лесу же дуэль устраивать, в самом деле. Необходимо было выманить Гленна в Рьян, ко двору. Но как это сделать, если он служит в приходе по приказу Вашества, и без специального разрешения покидать свою вотчину не имеет права? Ответа на вопрос Энгл не знал, зато его поиски отвлекли графа от бесконечной жалости к себе. Цель была поставлена, оставалось найти способ ее воплощения. # До досадного приключения с Эдмоном я не осознавал, как долго тянутся дни. Лишившись прогулок и приятных бесед с умным ироничным вэлом, я вдруг понял, что у меня чертовски много времени и ничтожное количество способов его занять. Дела прихода, поначалу тяготившие меня и отнимающие массу сил, постепенно наладились. Жизнь вверенных мне людей стала лучше, и на проповедях я все реже ловлю взгляды голодных глаз. Горожане, видя мое откровенное неудовольствие, стали реже баловаться доносами, и это всем пошло на пользу. Не скажу, чтобы паства моя впустила благодать в сердце свое, но морды бить друг другу прихожане стали реже. Я искренне рад за них, но ветровское «мне скучно, милорд» все чаще срывается с губ. И еще этот проклятый дождь. Поначалу он мне нравился, но чем дальше, тем больше стала раздражать бесконечная сырость. Одежда, развешанная у очага, не высыхает. От прикосновения холодной влажной ткани по телу бегут мурашки. Если бы не ежедневные обязанности, я целыми днями сидел бы вплотную к камину, смотрел на огонь и грелся. Симон, неунывающий аколит, изо всех сил пытается меня растормошить. Он из тех людей, что никогда не бывают задумчивы сами и отказывают в задумчивости другим, принимая ее за плохое настроение или самочувствие. Вот и сейчас пристал как банный лист. — Святой Отец, а в замке кто-то живет? — Нет, Симон, никто не живет, — вяло откликаюсь я, не отрываясь от созерцания светящихся черно-красных углей. — Почему не живет? — Потому что его хозяин служит приходским священником. — Так вы, Падре, могли бы из замка на службы приходить. — Это далеко и неудобно, Симон. Не стану же я ему рассказывать об истинных причинах моего пренебрежения родовым гнездом. — Вот бы мне хоть глазком поглядеть, что там внутри. «Черти там внутри, — так и хочется сказать мне, — черти, привидения и безумие». — Ничего там интересного нет. — Это для вас, Святой Отец, вы-то принц крови, к роскоши привыкли, а для обычного человека попасть туда — это словно в сказке оказаться. «Страшной», — думаю я. — Вы бы взяли меня как-нибудь с собой, Падре. «Черта с два». — Я не собираюсь в замок в ближайшее время, Симон, — говорю я вслух. Когда же этот несносный мальчишка угомонится? — А когда соберетесь, возьмете? — Посмотрим. И так день за днем. Канючит и канючит, чтоб ему пусто было. На вторую неделю дождя, скуки и незатихающих просьб я прихожу к выводу, что отвязаться от аколита мне не удастся и проще один раз сходить с ним в замок, чем постоянно придумывать причины для отказа. Опять же, там могут оказаться какие-нибудь драгоценности или мои старые вещи. По размеру, конечно, не подойдут, я изрядно вытянулся, но изысканные кружева или дорогие пряжки снашиваются редко. Будет не лишним их забрать. Мы поднимаемся к замку, постоянно поскальзываясь на мокрой дороге и попадая в вездесущие лужи. Про себя я крою Симона последними словами, которые, к сожалению, не могу произнести вслух, как лицо духовное. По всей видимости, аколит уже и сам не рад, что ввязался в эту авантюру. Куртка его насквозь промокла, с волос течет, но обратно он не просится. То ли боится разозлить меня окончательно и быть отправленным прочь, то ли любопытство перевешивает все неудобства. Посреди замкового двора я застываю, не в силах сделать ни шага. Летняя зелень, хоть и слегка потускневшая в пелене дождя, преобразила все вокруг, но только не это Богом проклятое место. Та же вытоптанная голая земля, мусор, бурые капли крови. Я зажмуриваю и вновь открываю глаза. Показалось. Здесь не может быть крови, дождь давно смыл все следы разыгравшейся в начале марта бойни. Клочок грязной ткани. Не от платья ли моей матушки? Как она визжала! В ушах до сих пор стоит этот пронзительный визг и утробное рычание собак. Я зажимаю руками уши. Хоть бы они все разом замолчали. — Вам нехорошо, Святой Отец? Симон, ранее боявшийся лишний раз прикоснуться, сутану мне подающий на вытянутых руках, как принцу крови (почему «как»?), вдруг обхватывает меня за плечи. — Причудилось что? Я молча качаю головой, не в силах объяснить. — Пойдемте внутрь, Святой Отец, — тянет меня за руку аколит, — ключ у вас с собой? Ключ у меня с собой, но в замок я ни за что не пойду. Глупо было надеяться, что мне удастся пересилить себя и отворить двери обители безумия. — Да пойдемте же, вас трясет всего, — настаивает парень, почти силой подводя меня к дверям замка, — давайте ключ! Наверное, от удивления его приказным тоном, я повинуюсь и безропотно отдаю требуемое. Кусок металла с натужным скрипом поворачивается в замочной скважине, медленно открывается тяжелая дверь. — Здравствуй, дорогой, — приветствует меня Беатрис. Ее нельзя не узнать, несмотря на голову Мойры, вместо человеческой, на плечах. Из оскаленной в улыбке пасти капает слюна, — я тут подумала (ты не любишь, когда благородные вэллы думают, проказник, но на этот раз тебе обязательно понравится): не хочешь ты свою матушку, как даму, гончих предпочитаешь, вот мы с собачкой твоей и поменялись… Правда, так лучше, малыш? Дальнейшее я не успеваю услышать, падая в милосердно сгустившуюся темноту. Прихожу в себя от ощущения чего-то твердого, навязчиво тыкающегося в губы и норовящего оставить меня без зубов. Верный аколит сосредоточенно пытается всунуть мне в рот горлышко бутылки. — Перестань, Симон. Что ты делаешь? — слова звучат несколько смазано, но вполне разборчиво. — Очнулись, Святой Отец? Слава Небесам! Я вас виски напоить пытался, и бутылка как нельзя кстати на столе нашлась, — с радостным энтузиазмом сообщает парень. — Кто ж тебя учил людям в бессознательном состоянии виски в пасть лить? — я поглубже вдыхаю, удобно устраиваясь в кресле, куда меня сгрузил заботливый спутник. — Все говорят, что это от обморока помогает, — оправдывается Симон. — Придурки твои «все», и сам ты не лучше, — я обвожу глазами комнату, в которой мы находимся. Признака Беатрис нигде не видно, — пару капель на язык, не больше, иначе ты человека утопишь. Глотать-то он не может, все в легкие польется. Усек? — Усек, Святой Отец, вы уж простите меня, дурня, — поникает головой Симон. — Да ладно тебе. Спасибо, что помог, — сменяю я гнев на милость. — Лучше вам теперь? Что случилось-то? — беспокоится Симон. — Видишь ли… — затрудняюсь с ответом я, — кстати, стаканы должны быть вон в том шкафчике, достань, пожалуйста… И себе тоже налей… У меня с этим местом связаны не лучшие воспоминания. — Вы из-за матушки приходить сюда не хотели? — догадывается аколит. — Что ты о ней знаешь? — напрягаюсь я. — Кое-что знаю, да не следует об этом рассказывать. Как говорится, о мертвых либо хорошо, либо никак. — И все же? Симон отводит глаза. — Говори, — приказываю я. — Да что говорить-то? — срывается он, — Содом тут творился, с Гоморрой вместе! — Откуда ты знаешь? — Сестра рассказывала! — Откуда у твоей сестры такие сведения? — Служила она при матушке вашей, вы ее видели, — аколит осторожно делает глоток виски и морщится, — фу, будто жидкий огонь в глотку влили. — Давно? — я отбираю у него стакан. Нечего добро переводить. — Что давно? Огонь в глотку? — Ты издеваешься? — я начинаю терять терпение, — сестра твоя давно тут служила? — До смерти хозяйки, Святой Отец. Сестрица моя до последнего здесь оставалась, хоть все остальные давно ноги унесли. Она-то мне и запретила даже близко к замку подходить, как я ее ни упрашивал, говорила, мало ли что госпоже Беатрис на ум придет. Поимеет так, что мало не покажется. Вы уж меня простите, — опускает глаза Симон, заливаясь румянцем. — Ничего нового о матери ты мне не сообщил, — успокаиваю я аколита, — лучше скажи, где теперь твоя сестра? Чем занимается? — Прислуживает то там, то сям, Падре. Работы в городе не так, чтобы много, а в закрытом замке служанка без надобности. — Выходит, я лишил ее средств к существованию? — ужасаюсь я. — Не то чтобы… Я ей помогаю. — А родители ваши где? — Померли давно, Святой Отец. — Ох, прости, — сокрушаюсь я, забыв на время и о ненавистном замке, и Беатрис, — что ж ты мне ничего не сказал? Сегодня же, как вернемся, велю выплатить ей все задолженное (наверняка матушка за своевременной выплатой жалованья не следила). Жених у твоей сестры есть? — Есть, Святой Отец. — Нравится он ей? — Еще как нравится, любовь у них, да родители его не позволяют бесприданницу в дом привести, — горестно вздыхает аколит. — Ты законченный идиот, Симон, — констатирую я очевидное, — всякий сброд каждый день докладывает мне о своих проблемах, и я их по мере сил решаю, а единственный человек, общение с которым доставляет мне удовольствие, молчит, как пленник на допросе и ни разу не пожаловался. Гордый, да? — Вы и сами такой. Гордый, — с вызовом смотрит мне в глаза парень. — Только если речь не идет о дорогих мне людях, — качаю я головой, — в этом случае я готов заткнуть свою гордость в… Короче, готов заткнуть. Твоя сестра получит достойное приданое. К родителям жениха я сам зайду. Уверен, скоро свадьбу сыграем. И, Бога ради, зови меня наедине по имени, а то ты своим «Святой Отец» язык себе скоро сломаешь. Бутылка с виски опустела наполовину, та же участь коснулась другой бутылки со сладким вином, выуженной для Симона из недр буфета. В камине потрескивает огонь. Мне уже не страшно. Тени на стенах снова стали обычной игрой пламени. Уничтожать замок, поджигая занавески, лень, да и глупо. Как всегда после выпитого, мне становится грустно. Почему все случилось именно так? Красавица Беатрис могла бы остаться в памяти своих подданных как лучшая в мире хозяйка, добрая и умная, а что вышло на деле? Ее запомнят как шлюху. И если я не приложу невероятные, на грани человеческих возможностей, усилия, то буду для окружающих лишь сыном титулованной проститутки. — «Род проходит и род приходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит… Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь… Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем… Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после». — Что? — переспрашиваю я Симона. — Книга Екклезиаста, — отвечает он, — не стоит печалиться, Гленн. Что было — прошло. Что будет — ведомо лишь Господу. Оставь мертвое мертвым. Смешно, но правильно. Мальчишка-аколит трактует Писание лучше меня, да и носит его в сердце как священную данность, а не дополнение к политической карьере. Симон говорит что-то еще, но я не особо вслушиваюсь, занятый своими мыслями. — Позвольте спросить, Святой Отец, то есть, я хотел сказать, можно спросить, Гленн? — вырывает меня из размышлений Симон, обводя комнату любопытными глазами, заблестевшими от выпитого вина. — Что тебе? — А привидения тут, прости Господи, водятся? — Поищи в подвале, — шучу я, совершенно не ожидая, что меня поймут буквально. Через секунду аколита как ветром сдувает. Чтоб он так на свидания с девушками торопился… Впрочем, все выходит как нельзя более удачно. Мне хочется поискать возможно уцелевшие драгоценности, но делать эти при Симоне не стоит, ибо сказано «Не искушай». Выставлять же его из хозяйских покоев невежливо. Отлично, пока он ищет привидения, у меня будет немало времени поискать нечто более ценное, чем бестелесные сущности. — Сколько же там всего, Гленн, — заходится восторгом Симон, вихрем влетая в мои покои. — Что поразило твое воображение? — интересуюсь я, убирая в карман пару алмазных перстней, чудом уцелевших во всеми забытом тайничке за портьерой. Интересно, что такого невероятного он смог выискать в замке? Пирамиду из голов любовников Беатрис? Нет, это бы его в восторг не привело, все же аколит — парень хороший и в некромантии не замечен. — Там богатство! — Забытую сокровищницу умудрился откопать? — спрашиваю я уже с большим интересом, — горы драгоценных камней? — Даже лучше, — искрится восторгом Симон. — Пойдем, посмотрим, — решительно встаю я, донельзя заинтригованный. Мы долго спускаемся вниз, пока не оказываемся в обширных подвалах замка. Удивительно, что при огромной влажности на улице и пропитавшейся по самое некуда влагой земле вокруг, здесь абсолютно сухо. Прохладный воздух заставляет кожу покрываться мурашками, но дышится в подвалах легко. — Ты только погляди, — благоговейно шепчет Симон. Вдоль стен стоит бессчетное количество мешков. Я подхожу, запускаю руку в один из них, ощущаю пальцами шелковистую мягкость. Мука. Подношу к носу, осторожно пробую на язык. Идеальное качество, ни малейших признаков испорченности. — Там еще много всего, Гленн. Действительно много. Тяжелые окорока, свисающие с крюков, румяные тыквы, соленья, сушеные фрукты… Всего не перечислишь. Очевидно, матушка, пока не сошла с ума окончательно, а может, именно вследствие своего безумия, готовилась к длительной осаде. По самым скромным подсчетам, таким количеством еды можно кормить армию в течение нескольких месяцев. — Боже мой, еще и вода! О существовании колодца в подвале мне известно с детства. Именно из-за него мне никогда не разрешали играть в подземельях, опасаясь, что неразумное дитя сунет в воду нос, да целиком там и останется. Независимые источники воды в укрепленных замках — не редкость. Их строили всегда, если только позволяло течение подземных вод, ведь выдержать осаду без еды сложно, а без воды — невозможно. От матери я слышал, что наш колодец один из самых глубоких чуть ли не во всей Альгерте, и якобы вода его обладает целебными свойствами. Во всяком случае, от нее никто никогда не заболел и не умер (и на том спасибо). Я пробовал — вода как вода, ледяная только, аж зубы сводит. — Тут годами можно жить! — Не стоит, Симон, простудишься, — задумчиво отвечаю я. Подумать есть о чем. Куда деть столько припасов? Мне пока не до продажи замка, с приходом бы разобраться, а еда не может лежать вечно. Бедным, что ли раздать? — Как думаешь, Симон, сколько времени понадобится, чтобы перетащить все это в город? — интересуюсь я у своего практичного аколита. — Ты собираешься отвезти припасы в город? — с подозрением спрашивает он, — зачем? — Накормить нуждающихся… — Не надо этого делать, Гленн, — с жаром восклицает парень. — Почему? Признаться, удивлен его яростному протесту. Во-первых, это мое имущество, во-вторых, жадным Симона никто бы не назвал. — Не время сейчас, гляди, как льет, и ведь который день уже. Не ровен час, урожай погибнет, голод начнется. Что делать станем, если все запасы сейчас сожрем? А нищие — они такие, им бы только урвать побольше. Они не думают, что завтра будет. — Почему сразу «голод»? — пытаюсь успокоить Симона я, — это не первое и не последнее дождливое лето в Альгерте. Польет и перестанет. — Все же боязно… Черт с ними, с запасами, думаю я. Вывезти их я всегда успею. Симон, хоть он и не старше меня, гораздо лучше ориентируется в жизни простых людей, и в интуиции ему не откажешь. Вряд ли обычный дождь грозит нам чем-то серьезным, но почему не перестраховаться и не отложить что-то на черный день? Что ж, Беатрис, ты хотела накормить свою армию. Возможно, я исполню твое желание, только оружия в руках моих подданных, хвала Господу, не будет. # Перед домом приходского священника, который я уже потихоньку начал называть своим, стоит незнакомая карета. Обычный экипаж, не слишком роскошный, но и не бедный. Мало ли карет в Альгерте? Однако на сердце становится неспокойно. Не иначе, привык жить в глуши, стал шарахаться от незнакомцев, словно медведь-отшельник. Возницы нигде не видно, пошел, наверное, прятаться от дождя в ближайший кабак, но дверь кареты открыта, и из нее высовывается чья-то лохматая голова. — Добрый вечер, Святой Отец! На раскисшую от влаги землю спрыгивает молодой, немногим старше меня, священник. — Добрый, — откликаюсь я, — чем обязан? — Я к вам! — радостно, но явно смущаясь, сообщает юноша. — Что ж, прошу в дом, — я открываю дверь, пропуская его вперед. Коллега все же, не годится держать его под дождем, — знакомьтесь, это Симон, здешний аколит и просто хороший человек. — Ну что вы, Святой Отец, — бормочет явно польщенный Симон, — обычный я человек. Не кликнуть ли служанку? — обращается он ко мне, — Падре с дороги, да и вам поужинать бы не мешало. Через полчаса мы сидим за накрытым столом, отдавая должное трапезе. Симона я, несмотря на неубедительное сопротивление, тоже оставил ужинать. После похода в замок наши отношения стали еще более теплыми. — Что привело вас в нашу глушь, Святой Отец? — обращаюсь я к священнику. — Его Высокопреосвященство кардинал Альгерты желает видеть вас, милорд Альгер. — Как скоро? — интересуюсь я. Неужели Вашество соскучился? Не забыл, решил поинтересоваться, как идут дела в приходе? — Как только вы соберете все свои вещи, Падре. — В смысле, все вещи? — не понимаю я. — Его Высокопреосвященство велел вам оставить приход и немедленно отправляться в Рьян, а меня прислал на ваше место. — Насовсем? — Да. — Что с кардиналом? — резко спрашиваю я, — он здоров? С ним все в порядке? — В полном порядке, Падре. Не далее как позавчера утром он находился в добром здравии. — Но почему? — Я не знаю, — лепечет священник, — разве мне, мальчишке, что скажут? Я только семинарию окончил, куда послали, туда и поехал. — Ладно. Заканчивайте трапезу, Святой Отец, а после служанка приготовит вам постель. К завтрашнему утру мои вещи будут собраны, — я встаю из-за стола и выхожу наружу, под дождь. — Что происходит, Гленн? — выскользнувший следом Симон хватает меня за руку. — Черт его знает, — бессильно пожимаю плечами я, — ты же видишь, мальчишка в полной панике. Ничего не объяснили, отправили в приход одного. Видимо, это в традициях нашей возлюбленной Церкви — кидать щенков в воду и смотреть, выплывут они или нет. — Понятно, — убитым голосом откликается аколит, и тут до меня доходит. Возможно, мой внезапный отъезд его действительно огорчает, но есть вещи для него более важные. Не далее как сегодня я обещал приданое его сестре. Наверняка он решил, что я уеду, так и не вспомнив об этом. — Симон, — трогаю я его за плечо, — пойдем в дом, мне надо написать письмо. Принеси перо и бумагу, пожалуйста. Через каких-то несколько минут записка к управляющему с распоряжением выдать энную сумму аколиту готова и передана Симону лично в руки. — Отнесешь сам, боюсь, утром у меня не будет времени, — напутствую я и, подумав, вынимаю из кармана один из перстней, найденных в замке, — отдай это сестре. Скажи, милорд Альгер желает ей счастья в замужестве. И да хранит вас Господь.