Время бесстыдства

Всю дорогу я беспокоился о кардинале, гадал, с чем связан внезапный вызов в Рьян. В итоге так накрутил себя, что едва усидел в карете. На пороге дворца меня встречает одинокий слуга, а вовсе не Дэвид с распростертыми объятьями, как ожидалось. — Его Высокопреосвященство велел накормить вас ужином, Святой Отец, а после проводить к нему в кабинет. Хорошо, ужином, так ужином. Сделаю вид, что голоден, хотя, по правде говоря, есть мне хочется в последнюю очередь. Кардинал ничуть не изменился, это и понятно: для меня пребывание в приходе было сродни вечности, а для него прошло всего несколько месяцев, по пальцам одной руки пересчитать можно. Радость и облегчение при виде живого и здорового Дэвида быстро сходят на нет. Свет в кабинете нестерпимо ярок. То ли глаза у меня устали от бесконечно движущейся картинки за окном кареты, то ли слуги переборщили с количеством свечей. Не обращать внимания на официально-холодное лицо кардинала в перенасыщенной светом комнате сложно вдвойне, но я, кажется, все-таки овладел наукой скрывать эмоции. Долго пребывать в неведении мне не дают. — Объясни, пожалуйста, что это такое? — звучит вместо приветствия, и на стол передо мной ложится бумага, исписанная красивым ровным почерком. «Великому инквизитору Альгерты… («Ничего себе, к самому Великому напрямую обращаются, должно быть, письмо от важной шишки, только при чем тут я?»). Писано Симоном, аколитом… («Что за чушь?»). Спешу уведомить вас, что недавно назначенный в наш приход Святой Отец творит всяческие непотребства, привечает демона… («Где это Ветер успел наследить?»). Хулит имя Господа нашего и отзывается скверно о деяниях Его («Кровавую бойню Ветхого Завета я действительно недолюбливаю, но не припомню, чтобы озвучивал это при ком-то. В любом случае, обвинения смехотворны. Если дойдет до разбирательства, есть масса свидетелей моей невиновности. А это что еще такое?!»). Скотоложствовал со сворой гончих, а после, будучи пойманным с поличным собственной матерью, натравил на нее собак и взирал, не вмешиваясь, как они разорвали ее в клочья…» Холод прошивает меня насквозь, задерживаясь на кончиках пальцев, мигом теряющих чувствительность. Кто мог видеть меня тогда? Ветер. Но Ветер не в счет. Демон, пишущий донос на своего возлюбленного в Инквизицию — такую ложь не в силах выдумать и безумец. Кто еще? Теоретически, это могла быть служанка, сестра Симона, коим письмо и подписано. Все было бы логично, не будь почерк аколита мне хорошо известен. Парень грамоту знал, хорошо читал, но писал с трудом, коряво, делая множество ошибок. Ему бы не хватило умения сочинить столь складный донос. К тому же, зачем ему это делать? Мы подружились… — Твое отношение к Писанию мне известно, Гленн. Прискорбно, что ты был неосторожен в высказываниях, но спишем это на неопытность юности. Сказки про демонов также не вызывают у меня доверия, — прерывает мои размышления Вашество, — меня интересует другое. Что в последнем предложении правда? Умный человек рекомендовал мне не болтать лишнего, дабы поберечь нежные чувства Дэвида и не разочаровывать его. Только чувств у него по отношению ко мне, похоже, не осталось, и едва ли он все еще мной очарован. Зачем брать на душу еще больший грех и лгать кардиналу? — Ваше Высокопреосвященство, — голос мой звучит спокойно и холодно, будто чужой, — я никогда не был близок ни с кем, ни с людьми, ни с животными, за исключением единственного раза, известного вам. Также свидетельствую, что никогда специально не натравливал собак на свою мать. Все остальное в данном предложении — правда. Дальше остается только ждать реакции Дэвида. Примет ли он меня таким, как я есть, отвернется ли, прогонит прочь — что гадать? Повлиять на него я не могу. — Чем ты досадил своему аколиту? — спрашивает Вашество после недолгого, но тягостного молчания. Видимо, принял мое признание к сведению, но комментировать по понятным только ему причинам не стал. — Это не он, Ваше Высокопреосвященство. — Ты уверен? — Абсолютно. — Кто тогда? С кем ты успел испортить отношения? — резкий вопрос неприятно бьет по и без того напряженным нервам. — Что бы вы ни думали, Ваше Высокопреосвященство, — я не собираюсь оправдываться, но и быть жертвенным агнцем не хочу, — отношения с паствой у меня сложились благоприятные. Я искренне верю, что если меня и не полюбили, то, по крайней мере, начали уважать. Ни у кого из прихожан не было причин доносить на меня, тем более, что практически все, изложенное в письме — наглая клевета. — Но кто-то же это написал, — голос Дэвида смягчается, — донос пришел три дня назад и доставил мне его лично Роттгер, весьма обеспокоенный ситуацией. Я сразу послал за тобой, не оттого, что поверил кляузе, а чтобы разобраться. К тому же, при наличии таких «доброжелателей» находиться в приходе одному тебе небезопасно. Не веря своим ушам, но надеясь, что не ослышался, я, будто время повернулось вспять, опускаюсь на ковер у ног кардинала, касаюсь щекой его колена и, глядя снизу вверх, тихо, боясь вспугнуть момент, спрашиваю: — Ты беспокоился обо мне? — А ты как думаешь? — устало вздыхает Дэвид, кладет мне руку на голову и ерошит волосы, — с тобой вечно что-то случается. Где тонзура, кстати? — Заросла, — я с удовольствием подставляюсь под ласкающие пальцы. — Надо бы обновить… — Напрасный труд. Завтра к утру ее снова не станет. — Вот я и говорю: вечно с тобой что-то не так, — Дэвид не убирает руку, и на губах его появляется легкая улыбка. — Зачем ты отослал меня? — все-таки рискую задать вопрос. — По многим причинам, Гленн. В том числе потому, что тебе действительно пора начинать служить самостоятельно. — О других причинах ты предпочитаешь умолчать? — Пожалуй. Сейчас важно не это. Я пытаюсь понять, с какой целью тебя оклеветали. Мое доброе отношение к тебе ни для кого не секрет, так что вряд ли доносчик всерьез надеялся, что хоть волосок упадет с твоей головы. Логичнее было бы предположить, что я сразу же замну это дело. Или вызову тебя в Рьян, что, впрочем, и произошло. Как ты думаешь, Гленн, кто заинтересован в твоем присутствии здесь? Я пожимаю плечами: — Его Величество или Гентер могли соскучиться по мне, но вряд ли они стали бы так бездарно шутить. Гораздо проще было бы навестить меня в приходе. — Я тоже так думаю. — Тогда не знаю. — Ладно, — кардинал поднимается из кресла, и я с сожалением встаю с ковра следом за ним, — ты, должно быть, устал, Гленн. Ступай спать. Я бы предпочел отправиться в постель к кардиналу, но приглашения не получаю, а навязываться не позволяет гордость Альгеров. Похоже, с принятием сана Дэвид окончательно похоронил плотские желания. Несмотря на усталость, сон не приходит, а вопросы без ответов продолжают вертеться в голове. За последние месяцы я конфликтовал лишь однажды, с Энглом, и после в любую минуту ожидал нападения из-за угла, несмотря на утешения Ветра. Но если Энгл причастен к доносу, какая ему корысть от моего присутствия в столице? Наоборот, в глуши разделаться со мной было бы значительно легче. Не понимаю, отчего я до сих пор держу его секрет в тайне даже от Дэвида. Оборотню не место при дворе. Ему вообще среди людей делать нечего. Что мне мешает сдать его властям? Сентиментальные воспоминания о приятных прогулках и беседах? Должно быть, так. Видит Бог, я не самый храбрый в мире человек, но бежать ябедничать на кого бы то ни было не привык. Надеюсь, Эдмона уже нет в Альгерте, не самоубийца же он. # — Именем короля, откройте! — громоподобно звучит за дверью. От неожиданности я вздрагиваю, проливая вино (к счастью, белое) на только что купленный роскошный светло-серый камзол. — Черт побери, — ругается Гентер, поднимается из удобного кресла, одновременно протягивая мне тонкий кружевной платок, и распахивает дверь, — Ваше Величество, мы с милордом Гленном в полном восхищении от вашего наконец установившегося командного голоса, но, право, это не повод пугать нас до полусмерти и портить одежду вашего брата. Посмотрите, во что превратился его новый костюм! — То, что я позволяю вам с Гленном пользоваться моими личными покоями как своими собственными, — парирует Эдуард, входя в комнату, — еще не повод уединяться в них на несколько часов и бросать меня в одиночестве! Мы виделись совсем недавно, но за это время король успел вырасти еще и превратился практически в копию отца. Голос, ломающийся, как у всех подростков, и причинявший массу неудобств, стал ниже, в нем все отчетливей звучат властные ноты. Видимо, Эдуард учится ими пользоваться, тренируясь на всех, кто под руку попадется. — У тебя полный двор народа, львенок, — удивляюсь я, — неужто тебя некому развлечь? — Вот именно, — капризничает король, — полный двор, а веселиться не с кем. Все только и говорят, что о дожде. Надоело! — Кстати, о дожде, — замечает Гентер, — если так пойдет дальше, набережную затопит. И в первую очередь пострадают королевский и кардинальский дворцы. У вас в подвалах еще не стоит вода, сир? — Откуда я знаю, что там стоит, — отмахивается Эдуард, — по-твоему мне больше делать нечего, как ползать по подвалам? — Я бы на вашем месте поинтересовался, — не унимается Гентер, но, наталкиваясь на яростный взгляд монарха, лишь пожимает плечами, — мне, собственно, нет до этого дела. Мой дворец далеко от Лекты. Будете утопать, милорды, милости прошу в гости. — Спасибо, — я благодарно киваю. В отличие от Эдуарда перспектива наводнения кажется мне заслуживающей внимания, — если тебя тоже затопит, Гентер, переберемся в мой родовой замок. Не самое уютное место в Альгерте, зато река от него далеко. — Довольно, — останавливает нас король, — еще одно слово, и я велю снести голову любому, кто скажет «дождь». — Нам нужны головы? — спрашивает меня Гентер. — Пожалуй, еще пригодятся. — Черт, а ведь так и тянет сказать… — дурачится вэл. — Молчать, — рявкает король, — вы оба прямо сейчас встаете и идете со мной к почтеннейшей публике. Можете играть в карты, общаться, танцевать, в общем, делать все что угодно, только не уходить и не разговаривать о погоде! — Слушаем и повинуемся, Ваше Величество, — в один голос произносим мы, синхронно направляясь к выходу. Шутки шутками, но бесконечно испытывать терпение монарха не стоит. — Восхитительная беспечность, — тихо говорит Гентер, убедившись, что Эдуард нас не слышит, — по подвалам он не ползает, надо же! Похоже, его совсем не беспокоит, что еще пара-тройка недель дождей — и все посевы смоет к чертовой матери, а в стране начнется голод. — Перестань, Гентер, — защищаю я короля, — он еще маленький и многого не понимает. — Ничего себе маленький, — возражает вэл, хмурясь, — насколько он тебя младше? Года на три? — На три. — Всего на три года, но тебя уже одного отправляют служить в приход, а он думает только о развлечениях. — Ты не прав, — продолжаю выгораживать Эдуарда, — во-первых, в этом возрасте три года — огромная разница, совсем не как у, скажем, тридцати- и тридцатитрехлетних, а во-вторых, он не только о веселье думает. Что ты взъелся на короля? — Нервничаю, — признается Гентер, — поговаривают, в провинции уже появляются единичные случаи холеры. Вода размывает кладбища. Что с нами будет? — Посмотрим, Гентер, — вздыхаю я, — надо бы сказать «на все воля…» и далее… но это ты и так знаешь. Посмотрим. — Вашество уже перевозит ценности в более защищенное место? — Не знаю. Мы с ним это не обсуждали. Ты собираешься воспользоваться загородным дворцом? — Нет, — качает головой Гентер, — если начнется эпидемия, в народе неизбежны беспорядки, а с ними налеты и грабежи. Рьян все-таки столичный город с хорошо обученной стражей. Думаю, здесь будет безопаснее всего. Ладно, пойдем, Гленн, и ни слова о дожде. Головы нам, конечно, не отрубят, но от пустого сотрясения воздуха погода не улучшится. Народу при дворе много, вельможи толпятся в многочисленных гостиных, стараясь перещеголять друг друга нарядами. Дождь лишил свет привычных летних развлечений и согнал аристократов в помещение. — Здравствуй, Гленн, — слышится за спиной. Великолепная пара, Венсан и Виенна, радостно приветствуют меня. Между ними стоит невысокий хрупкий юноша. Белоснежные волосы, блеску и длине которых позавидовал бы и Вега, свободно спадают на плечи. Черные глаза, в которых радужки практически не видно из-за широкого зрачка, прищурены. Я бы расценил этот прищур как насмешку или оскорбление, если бы не помнил, что юноша очень плохо видит. — Добрый день, Ви, Венсан, — с улыбкой киваю я в ответ на приветствие друзей, — господин Сирил, Гленн Альгер к вашим услугам. — Вы меня знаете? — удивляется юноше. На вид он не похож ни на грозного пирата, ни на убийцу, ни на глубоководную рыбу. — Познакомиться лично не имел чести, но мне о вас рассказывали. — Интересно, кто? — тихо спрашивает Сирил. — Ветер, — так же тихо отвечаю я. Пронзительные черные глаза щурятся еще больше, до неприличия пристально разглядывая меня с головы до ног. Брат и сестра перестают улыбаться, придвигаются ближе, собственнически сжимая юношу с обеих сторон. Такое чувство, что они скорей задушат его или съедят, чем позволят ему обратить внимание на кого-то другого, кроме них. Помнится, Гентер упоминал, что они влюблены в одного и того же человека. Кажется, Сирил попал в серьезную передрягу: каким бы он ни был волшебным, из этой сети ему, похоже, не выплыть. Интересно, как они его будут делить? Хотя… Если рассказы про овечек правдивы, вряд ли триумвират их шокирует. А то, что в Альгерте это не принято — не беда. Мир большой, денег у них много, могут уехать куда угодно и жить, как им вздумается. — О, Ветер отлично дерется, — наконец отрывается от разглядывания Сирил, — а вы и есть тот самый Гленн, от которого он давно и прочно сошел с ума? — Едва ли он представляется сумасшедшим… — Для таких, как он, — Сирил благоразумно избегает слова «демон» при Венсане и Ви, — любовь к смертному — большая редкость, практически из ряда вон выходящее событие. — Он делился с вами душевными тайнами? — мне становится неприятно. — Что вы, вэл Гленн, для этого мы недостаточно близко знакомы, — успокаивает меня Сирил, — однако в мире иных сенсационные новости так или иначе становятся достоянием общественности. — О чем ты, Сирил? Какой еще мир иных? — ни мало не смущаясь, встревает в разговор Ви. — Чуть позже, моя королева, я с удовольствием удовлетворю ваше любопытство, — обаятельно улыбается юноша и вновь обращается ко мне, — что ж, безмерно рад с вами познакомиться, милорд. Мы раскланиваемся, и я ретируюсь от греха подальше. Эти сумасшедшие любого разорвут в мелкие клочья за своего драгоценного Сирила. Что будет, когда они узнают о его глубоководной сущности? Скорее всего, ничего. Им и море по колено… — О, сам милорд Гленн к нам пожаловал! Вас уже выпустили из провинции? В зал величественно входит… Эдмон Энгл собственной персоной. Как всегда блистательно высокомерный, с высоко поднятой головой, весь затянутый в черный бархат. Благородный вэл, которого я считал другом. Ироничный, интересный, и, по всей видимости, напрочь лишенный инстинкта самосохранения. — Добрый вечер, вэл Энгл, — здороваюсь я (правила вежливости еще никто не отменял), — а вы, как погляжу, решили покинуть лес? Энгл делает вид, что не слышит вопроса, и продолжает в том же духе: — Каково это — нести слово Божье неотесанным аборигенам, милорд? Поведайте нам, думаю, всем будет интересно. — Эти неотесанные аборигены, как вы изволили выразиться, вэл Энгл, — холодно отвечаю я, — не только паства, но и мои вассалы. Среди них множество достойных людей, так что не стоит отзываться о них пренебрежительно. Что же касается слова Божия — приходите на службу, вы сами все увидите и услышите. Энгл злится, а я гадаю, что ему, собственно, нужно, и какого черта он затеял эту перепалку. На нас уже обратили внимание, народ подтягивается ближе, предвкушая ссору. Что ни говори, развлечений при дворе нынче маловато. Разговоры стихают, в наступившей тишине слышны крики чаек за окном. Их-то и использует прекрасная Виенна как предлог, чтобы разрядить обстановку. Ни к кому конкретно не обращаясь, она замечает: — Как много нынче стало чаек… — Неудивительно, вэлла Виенна, — я хватаюсь за возможность прекратить бессмысленное переругивание, — Рьян — портовый город, корабли отправляются по Лекте прямиком в море. — В окрестностях вашего родового поместья тоже много чаек, милорд Гленн? — невзначай спрашивает Энгл. — Достаточно, — чувствуя подвох, тем не менее отвечаю я. — Это оттого, что рядом расположена большая городская свалка, — продолжает вэл, — чайки обожают отходы и гнездятся поблизости. Никакой свалки рядом с моим родовым замком нет, вокруг лишь лес да поля, и Энглу это хорошо известно. Он откровенно провоцирует меня на грубость, но я пока пытаюсь сдержаться. — В этом и состоит разница между нами, вэл Энгл: когда мы говорим о чайках, я представляю себе море, а вы — городскую свалку. — Как романтично… бедный мальчик, прозябающий в глуши, но мечтающий о море, — скалится Эдмон, — впрочем, все более чем логично. Где же еще родиться бастарду, как не на свалке? Живя на помойке, вони не чувствуешь. — Это оскорбление? — спокойно интересуюсь я. — Отдаю должное вашей невероятной проницательности, милорд! Вот в чем дело. Он просто хочет меня убить, причем обставить все так, будто я же его и вызвал на поединок. Устранить ненужного свидетеля его лохматой сущности, и остаться чистым перед всеми. Расчет абсолютно верен, в данном случае от вызова, не будучи навек опозоренным, отказаться невозможно. Не факт, конечно, что он меня убьет. Я давно не дрался, но кто сказал, что разучился держать в руках меч? Да и последний, памятуя недавний горький опыт, я во время визитов ко двору не забываю. Отличный королевский меч, принадлежавший моему отцу, хранящийся в родовом замке, как реликвия. Я забрал его в последний визит вместе с перстнями. Пришло время напоить его кровью. Медленно и демонстративно я стягиваю перчатку с руки, намереваясь бросить ее наглецу в лицо, но прежде, чем успеваю это сделать, сзади меня обхватывают сильные руки. Предполагая, что это, скорей всего, Гентер, Венсан или Эдуард, другие вряд ли посмели бы так бесцеремонно ко мне прикасаться, я делаю попытку вырваться, но уха касаются теплые губы, и знакомый голос шепчет: — Подожди, Гленн, не спеши. — Я должен его убить, Ветер, — не раскрывая рта, отвечаю я. Общаться с демоном без слов давно вошло в привычку. Зачем слова тем, кто слышит мысли? — Не так. — А как? — Сделай, как я тебе скажу. — Я тебе что, комнатная собачка, выполняющая команды? — злость на Энгла распространяется на Ветра. — Гленн, — умоляющий шепот, — пожалуйста, доверься мне. Ты хотел чуда? Я собираюсь его устроить. Это очень хороший шанс, поверь. — Не собираюсь я тебе верить, — автоматически начинаю отвечать я и осекаюсь. Он пришел, когда мне понадобилась помощь. Без оговорок и условий, появился в тот же миг и спас меня от оборотня. Неужели это не повод пересмотреть свое отношение и отнестись к демону с большим доверием? — Ладно, черт с тобой, — как бы нехотя бурчу я, — что надо делать? — Убери меч. Неохотно и медленно, словно борясь с собой. — Меня назовут трусом. — Тебя назовут святым! Теперь повторяй за мной. Повинуясь велению Ветра, я произношу: — Господин Энгл, я, как лицо духовное, не имею права драться с вами. — Прикрываешь сутаной заячью душонку, мальчишка? — насмехается вэл. — Мне не нужны ни ваши раны, ни ваша смерть. — Да он сейчас обмочится от ужаса, господа, — обращается Энгл к столпившимся вокруг вельможам. Среди них я замечаю и короля, и своих друзей. Они не вмешиваются. Презреть честь аристократа во имя добродетели — только мой выбор. Со всеми вытекающими последствиями. Представляю, как бы я сам стал презирать человека, поступившего подобным образом. Не надо благородным вэлам идти в священники, ох, не надо. Разве что они и в самом деле юродивые. — За последние месяцы я неплохо узнал вас и уверен: вы — человек добрый, и никогда по собственной воле не стали бы оскорблять меня. — Не по собственной воле? Кто же, интересно, мне помогает? — хохочет Энгл. Его смех поддерживают несколько вельмож. Так стыдно мне еще никогда не было. Убью Ветра. — Вашими устами говорит дьявол. — Мальчик тронулся на религиозной почве, — картинно разводит руками Эдмон, — а может, безумие досталось ему в наследство от матери? Я рвусь вперед, но Ветер держит крепко. — Потерпи, дорогой, мы почти у цели. — Это ты почти у цели, — беззвучно кричу я, — еще немного, и, если Энгл не будет мертв, мне ничего не останется, как убить себя. — Ты избавишься от него, обещаю! — Когда?! — Сегодня. Сейчас. Если будешь слушаться. — Ладно, только не долго, — издаю я мысленный мучительный стон. — Повторяй… — Дьявол овладел вашей душой, вэл Энгл, заставляя впасть в грех гневливости и творить неугодные Богу деяния. Как лицо духовное и просто христианин, я должен помочь вам. И я помогу. Смешки вокруг усиливаются. — Достань меч, — командует Ветер, — возьмись за лезвие. — Я отрежу себе пальцы! — Ничего с тобой не случится. Возьмись. Вот видишь, сталь не причинит тебе вреда. Подними крестовину повыше, так, чтобы создавалось впечатление, что ты осеняешь Энгла крестом. Теперь говори: «Exorcizo te, immundissime spiritus, omnis incursio adversarii, omne phantasma, omnis legio, in nomine Domini nostri Jesu Christi eradicare, et effugare ab hoc plasmate Dei». — При чем здесь обряд изгнания дьявола? — мысленно спрашиваю я Ветра, слыша первые слова молитвы, — Энгл не одержимый, он — оборотень. — Какая разница? — шипит Ветер, — ты хоть «Аве» читай, хоть детскую считалку. Важно не что, а как. Сегодня же о тебе начнут говорить, как о Мессии, будут вспоминать любое произнесенное тобой слово. Так что не выпендривайся, это наиболее подходящая к случаю молитва. Читай уже, Энгл вечно ждать не будет! Ipse tibi imperat… — Ipse tibi imperat, qui te de supernis caelorum in inferiora terrae demergi praecepit, Ipse tibi imperat, qui mari, ventis, et tempestatibus impersvit, — послушно повторяю я, ощущая себя идиотом, — Ветер, там до черта слов, это же целый обряд! — Ничего, сократим, — беспечно отвечает демон, но тут же требует, — вдохновеннее, мать твою! Проникнись моментом! Audi ergo… — Чтоб тебя черти съели! Audi ergo, et time, satana… Крестовина меча в моих руках начинает мерцать. От центра креста расходятся, все удлиняясь, лучи чистого белого света. Вот один касается груди Энгла, прожигая дыру в камзоле. — Christum Dominum vias tuas perdere? — зачарованно наблюдая за светом, я полностью вхожу в роль. Голос звучит сильно и властно, то направляя лучи, то следуя за ними. Импровизированный крест теплеет, окрашиваясь алыми сполохами, пока не становится полностью красным, словно кровью облитым. Огненный луч бьет в горло Энгла. Вспышка — и в мгновение ока посреди зала застывает огромный черный волк. Тихое подобие вздоха шелестит в толпе застывших вельмож и тут же смолкает. Волк злобно смотрит мне в глаза и обнажает клыки. — Что делать, Ветер? — в панике спрашиваю я. — Тело подскажет, — туманно отвечает демон. Волк взвивается в воздух. Невыносимо долго летит он через зал по направлению ко мне, распахивая пасть во всю ширь, сверкая белоснежной эмалью зубов. То ли Ветер замедлил время, то ли мгновения всегда растягиваются перед смертью. Кажется, у меня целая вечность на то, чтобы искать и не находить подсказку пресловутого тела, как вдруг в следующую секунду все случается само собой. Движение вперед и вверх, и вот навершие крестовины впивается летящему волку в живот. Мне ни за что не удержать на вытянутой руке огромного зверя. Сейчас он соскользнет, мы покатимся кубарем, и острые зубы вопьются, наконец, мне в шею. Но рука крепко держит меч, безжалостно поворачивая его в податливых внутренностях, ноги, как влитые, вросли в пол, спина остается прямой. Еще один поворот. Пронзительный предсмертный вой. Кровь, льющаяся сверху на лицо, на волосы, на одежду. И — тишина. — Per Christum Dominum nostrum. Amen. Ab insidiis diaboli, libera nos, Domine, — я опускаю руку, и мертвый волк валится на пол, превращаясь в обнаженного человека. — Чудо случилось. Дальше сам, — шелестит за спиной Ветер, и я скорей ощущаю, чем вижу, как он исчезает из зала. — Спасибо, — отправляю я мысль в пустоту, и пустота отвечает далеким тихим смехом: «Обращайся, дорогой». Никто не решается подойти. Через некоторое время от толпы отделяется король и осторожно приближается. Молодец, львенок, на то ты и монарх, чтобы быть самым храбрым. — Что это, Гленн? — Эдуард озвучивает вопрос, занимающий сейчас, наверное, всех, — оборотень? Ты убил оборотня? — Вы все видели своими глазами, Ваше Величество. — Ты знал, что он превращается в волка? Вы ведь дружили… — Нет, сир, — лгу я, твердо глядя в глаза брата, — даже не догадывался. — Но как? Как тебе удалось? Их же нельзя убить! Только, говорят, серебряной пулей… — Господь направил мою руку, — просто отвечаю я, стараясь, чтобы слова звучали без лишнего пафоса. — Падре, — Эдуард вдруг опускается передо мной на колени, за ним следует большинство придворных, — благословите… Если бы кто-то сказал, что передо мной, бастардом, склонится король и благородные вэлы, я бы не поверил. Но они смиренно ждут благословения, и я простираю над ними руку с крестовиной меча, а другую опускаю на голову короля, пятная его светлые волосы кровью Энгла. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.