Время бесстыдства

— Довольно, Роттгер! Я устал от бесконечных вопросов! Сколько можно? Весь дворец в свидетелях, а ты прицепился именно ко мне. Я, черт возьми, голоден и хочу переодеться. Думаешь, приятно ходить залитым кровью оборотня с головы до ног? После фееричного убийства Эдмона визита в Инквизицию избежали лишь немногие. Даже королю пришлось отвечать на вопросы, правда, в своих покоях во дворце. Мне же, как главному живому участнику произошедшей драмы, достается максимум внимания. Уже третий час мы сидим в кабинете (к счастью, хоть не в камере пыток) с Роттгером и переливаем из пустого в порожнее. Джозеф тоже появляется в поле зрения на несколько минут, сочувственно кивая мне, но инквизитор отправляет его домой, спать. Счастливчик. Всего-то первый час ночи, а он уже в постели. — Как тебе удалось удержать на вытянутой руке волка? Ты много занимался физическими упражнениями в последнее время? — в очередной раз спрашивает Роттгер. — Ничем я не занимался! Не было времени, знаешь ли, да и служба в приходе подобным занятиям не способствовала. Я не знаю, как это получилось, Роттгер! Ничем, кроме Божественного провидения объяснить не могу. Если у тебя есть лучшее объяснение, скажи мне! — Лучшего нет, Гленн, и я тебе верю. Но, сам понимаешь, подобные чудеса встречаются крайне редко, и если Господь отметил тебя подобным образом, это означает… — Это означает, что я с голоду сейчас подохну прежде, чем меня канонизируют, — срываюсь я. — Прости, — Роттгер виновато разводит руками, — меня самого вызвали внезапно, я не успел захватить поесть. Если хочешь, сейчас пошлю кого-нибудь… — Ну уж нет, — упрямлюсь я, — поем дома. Мы же не собираемся всю ночь тут сидеть? Впрочем… — тут я задумываюсь, — лучше пошли. Учитывая обстоятельства, не удивлюсь, если после тебя меня допросит еще и Великий Инквизитор всея Альгерты. Все-таки дело произошло в королевском дворце. Государственная важность, однако. — Не допросит, — как-то странно произносит инквизитор. — Отчего ты так уверен? Я, конечно, сошка мелкая, но как-никак Альгер. — Оттого, что Великий Инквизитор — это я, — тихо отвечает Роттгер. — Да ладно! И давно? — не верю я своим ушам. — Два месяца как. — Прости, не знал, — сокрушаюсь я, — даже не поздравил тебя. — Новости до провинции доходят медленно, — пожимает плечами Роттгер, — да и особого торжества не было. Назначили, и все. — Подожди… Ты ведь слишком молод для епископского сана. Как тебе удалось? — Епископский сан? У меня его нет. С чего бы? — Но как же… Я пытаюсь припомнить известных Великих Инквизиторов. Все они, как минимум, были епископами, а иногда и кардиналами. Рядовой инквизитор, пусть даже такой талантливый, как Роттер, не мог в одночасье взлететь на вершину церковной иерархии. Разве что кто-то из власть имущих был в нем очень заинтересован. — Его Высокопреосвященство волею своей тебя утвердил? — строю догадку я. — Его Высокопреосвященство? — Роттгер скептически хмыкает, — разумеется, нет. Думаю, он отнюдь не был счастлив увидеть меня на этом посту. Распоряжение о назначении пришло непосредственно из Ватикана. — О, у тебя связи в самом Риме? — В каком-то роде, — туманно отвечает Роттгер. Больше задавать вопросы на эту тему я не рискую. Как говорится, меньше знаешь — дольше проживешь. В отличие от кардинала, постоянно появляющегося на людях, Великие Инквизиторы предпочитают оставаться в тени. Церковь бережет своих адептов. Инквизиция — структура, по сути, карательная, вызывает у большинства людей страх, а иногда и ненависть. Уверен, в Альгерте найдется не один человек, имеющий зуб на Великого Инквизитора и желающий ему скорой и мучительной кончины. Поэтому мало кто знает, где он живет и в какое время появляется на службе. Подумалось, что для Джозефа такая работа подходит больше всего: никто на тебя не пялится, внешность твою не обсуждает, а власть — власть практически безгранична. Как, кстати, Джозеф рассчитывает получить место, если нынешний Великий настолько молод? К тому же они любят друг друга, вариант с тихим отравлением не пройдет. Я видел это в их глазах. Никогда эти двое не причинят друг другу вреда. Что теперь делать с Роттгером? Как к нему обращаться, и уместны ли впредь вольности в общении? Пожалуй, об этом спросить нужно самого Роттгера. Великий отвечает, не дожидаясь вопроса. В душах читает, не иначе. — Ничего не изменилось, Гленн. Для меня ты навсегда останешься Tabula rasa, величайшей драгоценностью, к которой мне посчастливилось прикоснуться. — Да ну тебя, — краснею я от столь высокопарного комплимента, — лучше скажи, отчего мы так долго возимся с этим допросом… — Не допросом, а выяснением обстоятельств. — С этим допросом, — непреклонен я, — и когда он наконец закончится? — Ты не понимаешь, — вздыхает Роттгер, — мне необходимы мельчайшие подробности, чтобы представить картину наиболее точно. Сегодня произошло чудо, и явил его миру ты. — Не я, а Создатель. — Твоими руками. — Это важно? — Конечно, важно, — терпеливо разъясняет Роттгер, — от этого будет зависеть, как сложится вся твоя жизнь. Если мой отчет будет вполне убедителен, отношение к тебе изменится коренным образом. Возможно, ты станешь самым молодым епископом в истории Альгерты. — Кому ты отчитываешься? — без задней мысли интересуюсь я, но внезапно замолкаю на полуслове. Впрочем, сегодня, по-видимому, ночь откровений. Или Роттгер просто не считает нужным мне лгать. — Папе. — Лично Папе? — пытаюсь съязвить я и вдруг понимаю — Великий не шутит, — ты пишешь ему напрямую? Почему? — Потому что… — Потому что ты его Легат, — заканчиваю я за него. Кое-кто уже рассказывал мне, чем закончился визит Папского Легата в Ирландию. От соглядатаев, пусть даже столь любимого всеми Понтифика, как Юлий, хорошего ждать не приходится. Угораздило же меня оказаться у него на пути. Роттгер слишком много видел. Исчезающие ожоги, раны, рубцы, пентаграмму, что еще? Одной малости из перечисленного достаточно, чтобы отправить меня на костер. Отчего он до сих пор этого не сделал? — Юлий наслышан о тебе, — вновь не требуя вопроса, отвечает Инквизитор, — от меня, разумеется, и считает тебя едва ли не воплощением святости. — С твоей легкой руки? — Не без нее. — Почему? — задаю я извечный вопрос. Спрашиваю я, разумеется, лишь о себе. Мы оба это понимаем. Интересоваться, в каких отношениях Роттгер состоит с Юлием, и чем обусловлено благоволение Понтифика к инквизитору как минимум недальновидно. — Потому что я сам так считаю. Роттгер обезоруживающе прост. Создается впечатление, будто он сам верит в то, что говорит. Но не может же он всерьез верить? Или может? — К тому же, Юлий предпочитает продвигать на руководящие должности молодых людей. Он сам непозволительно молод для Папы и пытается упрочить свои позиции, окружая себя теми, кто не упрекнет его в этом. И, как ни странно, ему очень важен антураж. Большинство его адептов не только умны, но и красивы внешне. Не подумай ничего дурного. Папа считает, что молодые, похожие на ангелов священники с гораздо большим успехом донесут до паствы слово Божье, чем закостенелые старцы, из которых песок сыплется. — Понтифик ненавидит старых маразматиков? — Именно. — Но Дэвид еще молод. У Папы же нет к нему претензий? — беспокоюсь я за учителя. Господи, я впервые мысленно назвал его учителем, а не любимым. Плохо. Ты больше не влюблен, Гленн? — Дэвид угоден Юлию, — утешает меня Роттгер, — Папе не понятен обряд инициации ученика кардинала. Он считает ваш национальный колорит варварством, но не склонен вмешиваться, пока никто всерьез не пострадал. В других католических странах такого нет, только в Альгерте. Но в остальном он доволен. Мне забавно было наблюдать, как вы, сговорившись с королем и кардиналом, провернули твое вступление в сан в столь юном возрасте, наивно полагая, что Рим далеко и ничего не узнает. Вообще-то, решение было одобрено Понтификом, но вам об этом не сообщили. — Неужто Понтифику есть дело до какого-то семинариста из далекой северной страны? — Представь себе, есть. Особенно учитывая, что этот семинарист — старший брат короля, ученик кардинала и претендент на его место. — Ты действуешь за спиной Дэвида? — прямо спрашиваю я, — ведешь свою игру? На чьей ты стороне, Роттгер? — В первую очередь, на твоей и Джозефа. Ну, и Рима, конечно. На этот раз Великий Инквизитор Альгерты взгляд не отводит. — Как же Джозеф? — вспоминаю я, — он ведь грезит о твоем месте. — Я его ему уступлю, как только он будет готов. — А сам куда денешься? — Куда… — неопределенно тянет Роттгер, — вернусь в Рим, наверное. — Он же тебя любит! — Слушай, Гленн, — устало потирает виски инквизитор, — если на тот момент он еще будет меня любить, я, конечно, никуда не уеду. В Альгерте для меня место найдется. Но загадывать на годы вперед я не хочу. Мало ли… Может, он найдет себе кого помоложе. Он такой необыкновенный… — Придурок, — вырывается у меня помимо воли и прежде, чем я понимаю, к кому обращаюсь, — никогда он тебя не разлюбит. — Дай-то Бог, — Роттгер не обращает на «придурка» внимания, углубляясь в свои мысли, — все, Гленн, заканчиваем. Писать отчет буду завтра, сегодня все вымотались. — Дэвид знает, что ты Легат? — интересуюсь я напоследок. — Нет, — качает головой Роттгер, — Дэвид понимает, что я ставленник Рима, но не представляет, до какой степени. Он считает, что я состою или состоял в очень близкой связи с кем-то из великих мира сего, и этот кто-то обеспечил мне тепленькое местечко. Я его не разубеждаю. Я тяжело поднимаюсь со стула. Будто вся скопившаяся усталость этого дня разом надавила на плечи. — Лучше бы ты ничего мне не рассказывал, Роттгер. Я ощущаю себя предателем, действующим через голову Вашества. — Если действовать по правилам и согласно указаниям Вашества, Гленн, — замечает Роттгер, подавая мне плащ, — карьерный взлет тебе светит еще лет через сто. Я не знаю, отчего он все время пытается притормозить тебя, может, бережет, может, следует каким-то своим соображениям, мне недоступным, но я же вижу, что тебе тяжело. — И все-таки… — пытаюсь возразить я, но Роттгер прерывает меня с неожиданной страстью. — Я отдал ему тебя, но забрать еще и твою мечту не позволю! — Отдал? Меня? — я растерянно и, должно быть, очень глупо хлопаю глазами. — Я любил тебя, — на щеках Великого проступает неровный румянец, — и знаю, что был небезразличен тебе. Мы могли бы быть вместе, но я не позволил себе даже пытаться приблизиться, потому что тебе был нужен Дэвид. И я понимал, что это правильно. Только с его помощью ты мог получить Альгерту. — Я любил его не за это! — Неважно, за что! — кричит Роттгер мне в лицо, — У этой детской влюбленности не было будущего! Я это понимал! Дэвид это понимал! Все это понимали! Я отказался от тебя не во имя твоей сентиментальной привязанности, которую ты по неопытности принял за любовь, а ради того, чтобы однажды назвать тебя Ваше Высокопреосвященство! Мне плевать, через чью голову нужно переступить для достижения этого! Хоть Вашества, хоть Юлия, хоть самого Господа Бога! Если я, черт побери, заставил замолчать свое сердце, (а это больно, Гленн, ты хоть представляешь, как это больно?), то хочу увидеть хотя бы то, ради чего это было сделано! И не смей рассказывать мне о предательстве и прочей чуши! Нельзя облагодетельствовать весь мир, невозможно учитывать интересы всех и каждого. Останься верен себе! «Добро пожаловать в клуб любителей Гленна», — хочется сказать мне, но я, разумеется, молчу. Гленна любят все. Самое удивительное, что самому Гленну эта любовь приносит одни неприятности. — Иными словами, во имя твоей несостоявшейся любви я должен идти по головам? Или теперь на мне долг за твое, только твое, Роттгер, ты сам принимал решение, отречение от любимого меня? Как ты предлагаешь мне расплатиться? Служить вместе с тобой Риму? Нимб вокруг головы зажечь, дабы удовлетворить твои амбиции? Черта с два! Я, как ты совершенно справедливо выразился, буду верен себе. Только себе, слышишь? Холодно и жестоко. Мне стыдно, что я вынужден говорить с ним так. Мы будто поменялись ролями, но, видит Бог, я не хочу мстить Роттгеру за когда-то причиненную боль. Он, по сути, оказался самым милосердным участником этой игры. Добрее Вашества, уж точно. Как ни странно, мои слова приводят инквизитора в чувство. Он проводит рукой по лицу, стирая румянец, и вновь надевает маску невозмутимости. — Разумеется, мне ты ничего не должен, — очень спокойно произносит Роттгер, будто не кричал минуту назад, — то, что мое личное желание помогать тебе совпадает с планами Папы — удачное стечение обстоятельств. Прости, что не сдержался. Моя привязанность к тебе — исключительно мое дело. — Это ты прости, — зря я на него накричал, он ничем это не заслужил, — я просто не был готов к твоим откровениям. Но как же Джозеф? Он мой друг и меньше всего мне хотелось бы стать яблоком раздора между вами или убедиться, что ты его обманываешь. — С Джозефом все прекрасно, Гленн, — заверяет Роттгер, — я, конечно, знаю все о синицах в руках, журавлях в небе, малых, но дорогих золотниках и прочее, но это не тот случай. Не скрою, наша связь держится в большей степени на взаимоуважении и общности интересов, нежели на юношеской всепоглощающей страсти. Своего рода брак по расчету. Но, знаешь, именно такие браки наиболее прочны. Страсть рано или поздно угасает, а вот если с человеком не о чем поговорить — это беда. Я уже не мальчик, Гленн, и собираюсь построить прочный союз с надежным и умным партнером. Выражаясь фигурально, жить в собственном доме, глядя на солнце над головой. — На роль солнца ты выбрал меня? — Так вышло, Гленн, — Роттгер улыбается, но глаза остаются серьезными, — я по-прежнему тебя люблю. Думаю, это уже не исправить. Но в моей любви нет ничего плохого ни для тебя, ни для меня, ни для Джозефа. Она просто есть, и ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку без каких бы то ни было долгов и обязательств. — Спасибо, — только и могу сказать я. — Тебе спасибо, — откликается Великий, — благодаря тебе я сегодня прикоснулся к чуду Господнему. Не всем выпадает такое счастье. О том, что Господь не имеет к данному чуду никакого отношения, я благоразумно умалчиваю и вполне мирно прощаюсь с уставшим инквизитором. # — Надо было присмотреться к Роттгеру раньше, — Ветер приподнимается на локте в моей постели, — как любовник он, безусловно, в тысячу раз более состоятелен, чем Вашество. — Здравствуй, Ветер, — я вхожу в спальню, плотно прикрывая за собой дверь, — подумываешь, не переспать ли тебе с Роттгером? — Я вообще-то о тебе говорил, — демон укладывается обратно, — что касается вопроса «что ты делаешь в моей постели?», то он слишком предсказуем, а потому неуместен. Я слишком вымотался для того, чтобы пререкаться с ним, и поэтому просто раздеваюсь с твердым намерением лечь. — Полная ванна к вашим услугам, милорд, — доносится с кровати. — Ты отдавал распоряжения кардинальским слугам? — от удивления я даже забываю высказаться по поводу наглого бесцеремонного вторжения некоторых особо одаренных демонов в личное пространство не менее одаренных священников. — Вот еще. У меня самого рук, что ли, нет? — притворно возмущается Ветер, — так и знал, что придешь уставший, грязный и голодный. Ужин на столе в гостиной, но если хочешь, могу принести сюда и подать в постель, только, чур, после ванны. Вашество тебя не дождался, уже лег и сегодня нас не побеспокоит. Слуги в полной иллюзии, что ты спишь. Я так и застываю посреди комнаты в полурасстегнутой рубашке, но, приученный к выходкам демона, быстро прихожу в себя и ехидно интересуюсь: — С чего вдруг такая забота, Ветер? Я умираю? — У тебя был нелегкий день, — игнорируя издевку, демон выбирается из постели, подходит близко, расстегивает рубашку на мне до конца. Его тонкие теплые пальцы, задевая кожу, посылают по ней цепочки мурашек. — Не первый и не последний, бывали дни и хуже. Когда тебя это беспокоило? — грублю я, стараясь отвлечься от его прикосновений. Только бы он перестал. Только бы не переставал. Если, не дай Бог, полезет целоваться, я за себя не ручаюсь. Целибат целибатом, но я, в конце концов, просто человек, а точнее, очень молодой мужчина со всеми вытекающими из этого последствиями. И, что ходить вокруг да около, хочу Ветра до одури. Прямо здесь и сейчас завалить его на пол, или на постель, или на что угодно, и взять. Резко и властно. Я никогда раньше этого не делал, но почему-то уверен, что не оплошаю. Вот только признание в подобных желаниях означает полное поражение моей чертовой гордости и остатков любви к Дэвиду. Демон целоваться не лезет, напротив, сняв с меня рубашку, отходит и целомудренно отворачивается. — Раздевайся и забирайся в ванну. Только постарайся не уснуть в воде. Я зайду через несколько минут, проверю, как ты. Можно? «Когда ты забрался в мою постель, то спросить разрешения отчего-то забыл», — собираюсь ответить я, но вместо этого говорю: — Можно. Он действительно приходит, но больше не пытается не то что прикоснуться, даже приблизиться. Думаю, он читает мысли и прекрасно представляет себе, как мне хочется большего, но сам на штурм не идет, а я не могу проявить инициативу. За поздним ужином мы мирно беседуем, делая вид, что никого ни к кому не тянет. — Что насчет Роттгера? — возобновляю я разговор, — в каком смысле «надо было к нему присмотреться»? — Возможно, свяжись ты с ним, а не с Дэвидом изначально, тебе было бы легче. У Папского Легата море возможностей. Конечно, стать учеником кардинала — более короткий путь наверх, но чего это стоило… — Неужто ты мне сочувствовал? — в который раз за вечер удивляюсь я. — Отчасти да, отчасти нет, — Ветер пересаживается со стула на край стола. Ему всегда нравились нетрадиционные для сидения поверхности: подоконники, ковры, столы, — в какие-то моменты я радовался твоей боли, полагая, что она отвратит тебя и от Церкви, и от Дэвида. Увы, этого не произошло. — Тебя бы устроило, если бы мы с Роттгером стали любовниками? — Меня бы устроило, — Ветер болтает ногой, и этот беспечный жест вовсе не вяжется с темой беседы, — быть с тобой с самого первого раза и до конца. Или до бесконечности, как знать? Меня бы устроило (болтающаяся нога резко пинает мой стул, едва не перевернув его), чтобы ни одна тварь, кроме меня, не касалась твоего прекрасного тела. Но, раз уж мне не суждено было стать твоим первым, я бы предпочел, чтобы ты лишился девственности менее варварским способом. Роттгер, по крайней мере, благоговеет перед тобой, он никогда не причинил бы тебе боли. — Ничего, что он меня чуть до смерти не забил? — я потихоньку отползаю вместе со стулом подальше от Ветра во избежание повторного пинка. — Это было до того, как он влюбился, — возражает Ветер, — а после он готов был пылинки с тебя сдувать. Не будь я собственником, сказал бы, что Роттгер — идеальный любовник, о котором можно лишь мечтать. Поставь, пожалуйста, стул на место. Иначе ты не дотянешься до стола и останешься голодным. — Ты так расхваливаешь Роттгера, что я начинаю ревновать, — в сердцах ляпаю я и тут же прикусываю язык. — Глупости, мне никто кроме тебя не нужен, — как само собой разумеющееся отвечает Ветер, — все к лучшему. С кардиналом у вас отношения сошли на нет сами по себе, а Роттгер бы свое ни в жизни не отдал. Пришлось бы его убивать, пачкать руки… Одним словом, морока. Да и жалко. Умных людей на свете не так уж много. Доедай, дорогой, и ложись. Знаю, мы оба хотим одного и того же, и я даже изменил бы своим привычкам и позволил тебе сделать то, о чем ты не так давно думал (хоть в чем-то буду первым), но тебе обязательно надо отдохнуть. Завтра предстоит еще один нелегкий день. — Что-то опять случится? — содрогаюсь я. — Кто знает… В любом случае, как только все закончится, мы наверстаем упущенное, не переживай, дорогой. — С чего ты взял, что можешь на что-то рассчитывать?! В ответ на мое привычное и никого не вводящее в заблуждение возмущение Ветер делает страшные глаза, прикрывает голову руками в защитном жесте и вдруг начинает заливисто, по-мальчишески, хохотать. Глядя на него, я не могу сдержать улыбки. Через минуту мы смеемся вместе, выплескивая со смехом все напряжение этого дня.