Время бесстыдства

Ветер уходит лишь под утро, легко поцеловав меня, сонного, в щеку. В его объятьях я прекрасно высыпаюсь, будто прошло не несколько часов, а как минимум сутки. То ли организм после перегрузки хочет разрядки, то ли не обошлось без вмешательства сил потусторонних, ночевавших в моей постели, только с самого начала дня меня преследует предвкушение праздника. Ничто не в силах его испортить: ни вчерашние намеки Ветра на возможные неприятности, ни предстоящий разговор с Вашеством, который наверняка в свете последних событий будет призывать меня к смирению и скромности. Что ж поделать, если я не смиренный и не скромный. По поводу убийства Энгла совесть меня не мучает совершенно. У него был тысяча и один шанс покинуть Альгерту, и все произошедшее осталось бы между нами. Так нет, надо было появиться при дворе, затеять дуэль и бездарно погибнуть. Туда ему и дорога, недозверю-недочеловеку. То ли взрослею, то ли приобретаю привычку убивать. В любом случае я не стану бесконечно изводить себя напрасными сожалениями. — Ты знал, что он оборотень? И Вашество туда же. Какая теперь разница, знал или не знал, если Энгла уже нет на свете? — Знал, — как само собой разумеющееся отвечаю я, удивляясь собственному спокойствию, — но Великому Инквизитору сообщать об этом не посчитал нужным. — Ты солгал ему? В голосе кардинала появляются нотки возмущения, и мне вдруг хочется спровоцировать его. Сам, дурачок, не понимаю, на что и, главное, зачем. Лишь бы увидеть что-то кроме бесконечной святости. Хоть какие-то эмоции, присущие обычным людям. Зачем мне это? Он идеальный служитель Господа, лучший кардинал, которого знала Альгерта. Вызвав его ярость, я ничего не добьюсь. Все так, но — хочется. Не иначе детство не в том месте играет. — Конечно, солгал, Ваше Высокопреосвященство. Неужели мне следовало рассказать, что я общался с оборотнем, зная о его истинной сути? Что бы Великий стал делать с этой информацией? На ученика кардинала он вряд ли поднял бы руку, а пропустить признание мимо ушей ему не положено по должности. Стоит ли ставить почтенного человека в щекотливое положение? — Послушай, Гленн, — слова Вашества наливаются угрозой, как грозовые тучи тяжелыми каплями, однако видимым усилием он заставляет себя сдержаться, — я говорил о другом. Как мог ты, сын монарха, всегда следовавшего интересам своих подданных, и как добрый христианин, в конце концов, допустить, что по Альгерте свободно разгуливало исчадье ада? Отчего ты сразу же не донес в Инквизицию или хотя бы не сообщил мне лично? Ты хоть представляешь, чем это могло обернуться? Скольких людей ты своим бездействием подверг смертельной опасности? Да что людей — их бессмертные души! — Никто из людей бы не пострадал, Ваше Высокопреосвященство, — спокойно отвечаю я. — Откуда такая уверенность? — еле сдерживает ярость кардинал. Что ты мне сделаешь, Дэвид? Ударишь? Запрешь в подвалах? Поздно. Мне уже не страшно. Страшно было остаться без твоего внимания. Пережил это, переживу все остальное. — Энглу был нужен только я. — Зачем? — резко, словно гвозди в крышку гроба вбивает. — Потому что он любил меня. Где я научился жестокости? Или это нормально — бросить вызов тому, кто отверг тебя? Никогда Энгл меня не любил, он сам это подтвердил, но я был ему хоть зачем-то нужен. Что сейчас? Смотри, Дэвид, ты думал, перед тобой нищий безродный мальчишка, руки тебе за малую ласку готовый целовать. С ним можно поступать как угодно, все равно никуда не денется. Не пустишь его в свою постель, он будет ждать милости твоей до конца дней своих. Все оттого, что кроме тебя, воплощения Добра и Милосердия, на него никто не позарится. Что получается на самом деле? Мальчишка, оказывается, нужен не только тебе? Благородный вэл открывается ему, рискуя всем, и в итоге из-за собственной откровенности погибает. А тут еще король со своим неоднозначным интересом. Тебе ведь уже донесли об этом? Гентер и Венсан мальчишку привечают. Слишком много знатных особ заинтересованы во вчерашнем бастарде, ныне официально признанным старшим братом монарха. Не потому ли ты, Дэвид, постоянно твердишь мне о скромности и ограждаешь от света, что в глубине души боишься потерять свою игрушку? Запал пропадает так же быстро, как возник. Чего я хочу добиться своей глупой выходкой? Дэвиду нет никакого дела ни до меня, ни до Энгла с его любовью. С тоской я понимаю, что оказался бы полезнее в любом другом месте, кроме кардинальского дворца. Пусть в приходе было скучновато, но меня не оставляет беспокойство за мальчишку-священника. Как он там, бедолага? Приняли ли его? Удалось ли завоевать уважение паствы? Да и по Симону я скучаю. А король? Он же маленький, каково ему после вчерашнего ужаса с оборотнем? Не забоялся ли? С ним бы поговорить, утешить. Время сейчас как раз послеобеденное, можно было бы устроиться в мягких удобных креслах у камина и за стаканчиком вина спокойно все обсудить. Рассказать львенку, что Альгерте ничего не угрожает, оборотни — вообще большая редкость, а единственного, случайно заявившегося, я убил (с Божьей помощью). Выдохнуть с облегчением, переключиться на что-нибудь смешное, учудить каверзу. Например, попытаться напоить Сирила, вдруг что интересное поведает? Хотя нет, Сирила не надо, еще спьяну наговорит лишнего. Пусть лучше побыстрее женится на Виенне, забирает Венсана и отправляется на своем прекрасном корабле, навевающем безумие, в теплые страны. И влюбленным хорошо, и нам спокойнее. Ей Богу, мне есть чем заняться, а вместо этого я продолжаю бессмысленную словесную пикировку с Вашеством. — Ваши чувства были взаимны? Задумавшись, я чуть не пропускаю мимо ушей вопрос кардинала. Прежде, чем успеваю найти достойный ответ, за окном раздается странный гул, будто огромный рой пчел надвигается на Рьян. На фоне гула все громче слышится треск, грохот и тяжелые удары. Не сговариваясь, мы с Дэвидом распахиваем окно и высовываемся наружу. Огромная волна с ревом катится вниз по течению Лекты, с легкостью ломая ограждение набережной, подступая к стенам домов. Бьются стекла, вылетают двери, кричат люди. — Что это? — растерянно спрашиваю я. — Думаю, плотину прорвало, — отвечает Дэвид, не отводя глаз от творящегося за окном хаоса. — Что нам делать? — голос предательски дрожит. В такие моменты я понимаю, что, несмотря на браваду, все еще остаюсь глупым мальчишкой. — Нужно уходить из дворца, Гленн, пока это еще возможно, — а вот у Дэвида ничего не дрожит. Как ему удается? — Но король… Вдруг он в опасности? И тут тоже… Ценности, документы — что нужно спасать? Странное ощущение. Вроде необходимо срочно куда-то бежать, предпринимать активные действия, а я стою, как дурак, и не могу оторваться от созерцания разворачивающейся катастрофы. — Гленн, — Вашество слегка встряхивает меня за плечо, — королевские слуги давно проинструктированы, как вести себя в случае беды. Эдуарда уже нет во дворце на набережной. Документы и основные ценности вывезены. Не время мешкать. Если тут есть что-то, без чего ты жить не можешь, хватай это немедленно и выходи через внутренний двор. Инквизитора немедленно оседлают. Скачи к Гентеру. — А вы? — ошалев от такого напора, только и могу сказать я. — Я присоединюсь к тебе позже. — Нет, Ваше Высокопреосвященство, — качаю я головой. — Перестань, сейчас не до детских капризов, — злится Дэвид. — Я лишь выполняю ваше распоряжение, Ваше Высокопреосвященство, — я смело беру кардинала за руку, — здесь есть единственное, без чего я не могу жить. Это вы. Без вас я никуда не поеду, и если надо будет, действительно схвачу вас в охапку и утащу с собой. Говорят, в сложных ситуациях у человека прибавляется сил. Проверим? — Гленн, не глупи, — Дэвид пытается вырвать руку, — мне надо еще отдать некоторые распоряжения. — Отдавайте и уходим вместе, — настаиваю я, вцепляясь в кардинала крепче. — Ты можешь пострадать! — Вы тоже! И, кстати, время уходит, — добавляю я уже спокойнее, хватку, впрочем, не ослабляя. Идут драгоценные минуты. Кажется, их прошло слишком много, хотя впоследствии я понял, что Дэвид мешкал всего мгновение, прежде чем улыбнуться и — уступить. # — Что там за шум, Сирил? Белокурые брат и сестра, играющие в карты на пушистом ковре у горящего, несмотря на летнюю пору, камина, синхронно повернулись к вошедшему юноше. Дворец Венсана находился еще дальше от набережной, чем гентеровский, но грохот, доносящийся с реки, долетал даже сюда. — Плотину снесло. Сирил, не отходя от двери, скинул промокшие насквозь ботфорты и плащ, скользнул на ковер, уютно устроившись между близнецами. В руках у Венсана тут же появилось большое мягкое полотенце, которым они в четыре руки принялись сушить волосы юноши. Сирил с блаженной улыбкой прикрыл глаза. Здесь он был дома. На людях они вели себя безупречно. Сирил красиво и благопристойно ухаживал за Виенной, та принимала знаки его внимания, впрочем, весьма сдержанно, как и пристало благородной вэлле. Венсан неизменно находился рядом, готовый в любой момент защитить честь сестры, но давая понять, что относится к поклоннику благосклонно. Красота и изящество Сирила быстро покорили свет. Его приняли и не вспоминали, что он, в общем-то никому не известен, прибыл невесть откуда и не имеет ни единой рекомендации от мало-мальски значимых особ. Никто не знал, что происходило за закрытыми дверями дворца Венсана, а если бы узнали — разговоров хватило бы на год, не меньше. Близнецы, невероятно похожие во всем, поняли, что влюбились, в один день. И что влюбились в одного и того же человека, тоже поняли. Виенна рыдала на плече брата. Венсан стискивал зубы. Никто не хотел делиться, но потерять друг друга было еще страшнее. Сердца брата и сестры бились в унисон, никого ближе друг друга у них в жизни не было. Оба они давно смирились с тем, что у них никогда не будет своих семей, а Ви, к тому же, так и останется девственницей, потому что близкие отношения между близнецами запретны, а лучше Венсана она никого на свете не найдет. Они могли бы положиться на выбор Сирила, и проигравшая сторона бы отступила, но тот, как назло, никому из близнецов предпочтения не отдавал. На людях, конечно, он вился вокруг Виенны, но стоило им остаться наедине, ясно давал понять, что равно ценит и Венсана. Так продолжалось довольно долго. Ви бледнела и с трудом скрывала темные круги под глазами от пролитых ночью слез. Всегда благодушно настроенный Венсан стал дерганым и раздражительным. Каждый из них чувствовал вину перед другим, но не мог перестать любить. Время шло. Близнецы вымотались настолько, что напоминали лишь тени себя. В какой-то момент Виенна не выдержала. Брат застал ее в гостиной с подозрительного вида пузырьком в руке. Для лекаря не составило труда по запаху определить яд. Да Ви ничего и не отрицала. Боль, рвавшая души близнецов не первый день, должна была прекратиться и, по большому счету, было уже не важно, каким способом. Они родились вместе и хотели уйти так же, рука об руку, чтобы никогда не расставаться. Оба понимали, что рано или поздно возненавидят друг друга, и это знание было страшнее смерти. Решение было принято, и потерял бы свет Рьяна свою самую красивую пару, если бы не вмешался сам виновник трагедии. — Никто из вас мне не нужен, — заявил Сирил, нагло вваливаясь в гостиную, где застыли близнецы с двумя бокалами яда, — отдельно — никто. Или вместе, или никак. — Разумеется, я, как честный человек, женюсь на вэлле Виенне, — невозмутимо продолжал Сирил. Ви отметила про себя, что он не спрашивает ни ее согласия, ни позволения брата. Это ей неожиданно понравилось, — но жить буду с вами обоими. — Общество не примет… — не очень уверенно попытался возразить Венсан, но был бесцеремонно перебит. — Парное самоубийство общество тоже не примет. В его глазах вы будете грешны в любом случае. Нам необязательно афишировать наши отношения в Альгерте, а потом мы уедем туда, где это будет смотреться вполне естественно. Мир большой. На условностях Рьяна свет клином не сошелся. — Разве женщина на корабле — не к несчастью? — вдруг развеселилась Виенна. Оба они, и Ви, и Венсан, дошли до той степени отчаяния, когда готовы были пойти на что угодно. — Женщина — да, — заметил Сирил очень серьезно, — но ты — не женщина. Ты — Вселенная. Так говорит Венсан, и я с ним полностью согласен. О помолвке объявим через пару дней. Готовьтесь к свадьбе. — Весь Рьян, думаю, не затопит, но дворцы на набережной пострадают серьезно, — разглагольствовал Сирил, положив голову на колени Виенны, в то время как Венсан согревал его замерзшие ноги в ладонях, — самое время по-быстрому пожениться и сваливать отсюда. Говорят, эпидемия уже началась, скоро до столицы докатится. — Что за эпидемия? — вэл на минуту приостановил свое увлекательное занятие. — Холера, как водится, — в голосе юноши не было ни тени беспокойства, только равнодушная констатация фактов, — она всегда сопровождает стихийные бедствия. А там — паника, мародерство и прочие прелести жизни. Рисковать вами я не хочу, поэтому уехать сейчас — наилучший выход. — А король? Кардинал? — в отличие от Сирила, Венсана судьба Альгерты все же заботила. — Король? С ним ничего не случится. Великие мира сего всегда выходят сухими из воды. Иногда — в буквальном смысле. Сирил потянулся, поднося к глазам руку со сверкающим роскошным камнем. — Что это у тебя? Покажи, — Виенна потянулась к кольцу. — Ну уж нет. Мое. Юноша быстро повернул перстень алмазом внутрь, но Ви успела разглядеть драгоценность. Глаза ее загорелись. Не то чтобы она была жадной, но подобной красоты не видела никогда. — Откуда? — Подарили. Помимо недавно обретенных близнецов и обожаемой Трамонтаны Сирил любил только уникальные драгоценные камни. Они его буквально завораживали. Проведя долгое время в кромешной темноте морских глубин, он, как никто, умел ценить загадочный блеск украшений и знал им цену. — Кто тебе подарил такую дорогую вещь? Волна ревности хлынула на юношу с обеих сторон, так что даже ему, грозному пирату, на миг стало не по себе. Сумасшедшая влюбленная парочка готова была растерзать не только предполагаемого соперника, но и его самого. — Никто. Их уже нет. Надо было спасаться. Сирил преданно заглянул в глаза невесте, рассудив, что женское сердце все же мягче мужского, и убийство из ревности с этой стороны грозит ему меньше. — И все же? — Виенна оказалась неумолима. — Эстебан Ривера с женой тонули в реке, — решение говорить правду было принято мгновенно. Сирил прекрасно дрался, умел дышать под водой, но бессмертием, увы, не обладал, — я их спас. За это они подарили мне кольцо. — Я знаю Риверу, — задумчиво протянул Венсан, — знаменитый ювелир. Я несколько раз заходил к нему, чтобы лично выбрать драгоценности. Видел у него однажды алмаз неземной красоты, просил продать, любые деньги предлагал, но он — ни в какую. Говорил, это подарок жене на годовщину свадьбы. Камень именной. Как же он называется-то? — Хлоя, — подсказал Сирил. — Точно, Хлоя, — кивнул Венсан, — хочешь сказать, это именно он? — Именно он, — разговор Сирилу категорически не нравился, но врать близнецам было себе дороже. — Ты же нам его подаришь? Брат и сестра никогда ни о чем не просили Сирила. Он сам время от времени делал им подарки, всегда от чистого сердца, не подвергаясь ни малейшему давлению. Видимо, что-то магическое было в этом голубом алмазе, раз гордые, ни в чем не нуждающиеся близнецы вместе опустились до просьбы, а если честно, то практически до вымогательства. Сирил и сам себя понять не мог. В другое время он с легким сердцем отдал бы им что угодно, но тут заупрямился. Сразу вспомнились легенды о том, как близкие люди убивали друг друга, а целые рода подвергались уничтожению во имя таких безделушек. Камней у Сирила было великое множество, некоторые превосходили стоимостью Хлою. Отчего же он отказывал любимым? Виенна опомнилась чуть быстрее, сразу смутившись от бестактности их с Венсаном вопроса. Вожделеть камень меньше они не стали, но сохранить любовь Сирила было намного важнее. — Как тебе удалось их спасти? Это же очень опасно — плавать в Лекте, да еще в наводнение? — девушка искренне беспокоилась, и ее забота мгновенно утешила Сирила, вернув ему самообладание. — Я неплохо плаваю. Моряк, все-таки. — Но вытащить двух тяжелых людей? Это даже моряку не всегда под силу, — присоединился Венсан, глядя на юношу с искренним восхищением. — Кто сказал, что я их вытащил? — черные глаза блеснули, будто глубоководный мир на секунду приоткрыл свои недра, — я спас их от мучительной смерти. Они совсем не умели плавать. В подтверждение слов Сирил осторожно извлек из-за пояса два изящных кинжала-мизерикордии, исподтишка наблюдая за реакцией близнецов. Пора им, наконец, понять, что он не ангел с крыльями. Когда они вместе отправятся в дальние страны на Трамонтане, им придется видеть вещи и похуже. Лучше они разочаруются в нем сейчас, чем начнут изводить упреками. Брат и сестра не дрогнули, только Венсан усмехнулся: — Мародерствуешь? — Нет, — Сирил убрал кинжалы, — спасаю несчастных. Как могу, так и спасаю. # Неудивительно, что Его Высокопреосвященство в своей бесконечной скромности не озаботился приобретением в Рьяне собственного дворца и довольствовался тем, что предоставила ему Церковь. К счастью, король, а точнее, его предшественник, оказался более прозорливым. Вторая королевская резиденция, где нас приютили с кардиналом, расположилась далеко от набережной и окружена обширным парком, не позволяющим воде добраться до зданий. Туда же свезли сокровища и документы, спасая их от наводнения. Удивительно, что Вашество, с пренебрежением относящийся к собственной персоне, заранее озаботился всеми мерами предосторожности на случай беды. Даже часть моих вещей оказалась в специально выделенных для брата короля покоях, к слову сказать, не в пример более роскошных, чем те, что мне довелось занимать раньше. Эдуард тоже тут. Вертится под ногами, кажется, абсолютно уверенный, что ничего дурного не происходит, и наш переезд — увлекательное приключение. Мне стоит усилий сохранять легкомысленный вид, дабы не напугать монарха, и в то же время удерживать его от авантюрного «давай, Гленн, поедем на набережную, посмотрим, как там все залило». Дитя, ей Богу. Но, как бы то ни было, он мой любимый львенок, и раз уж я старше, мне его и защищать. Время идет, и вести до нас доходят отнюдь не радостные. Наводнение затронуло почти всю страну. Области, не тронутые водой, подвергаются набегам несчастных, лишившихся крова и пищи. Тех, кто не погиб от натиска стихии, уничтожают свои же сограждане, обезумевшие от голода. Постоянно идет дождь. Не знаю, сколько воды в небе, но уверен, что вся она выливается на несчастную Альгерту. Когда гонцы докладывают о первых заболевших холерой в Рьяне, мне становится по-настоящему страшно.