Время бесстыдства

— Монастырь разрушен. Настоятель погиб, — шепчет гонец посиневшими от холода губами. Знакомый мне брат Ансельм, оборванный, с безумными бегающими глазами, без предупреждения врывается в кабинет Его Высокопреосвященства. Мы виделись еще в монастыре, в бытность Дэвида настоятелем и епископом. Тогда монах производил впечатление всем довольного человека, теперь же — страшно посмотреть. Кожа да кости. Лицо белое, будто у покойника. Того и гляди, сейчас рухнет прямо на пороге. — Что, Бога ради, произошло? — вскрикивает Дэвид, бросаясь Ансельму навстречу, но я не даю ему продолжить расспросы. — Ваше Высокопреосвященство, что бы ни случилось, настоятель уже мертв, а Святой Отец еще жив, но умирает от истощения. Велите обогреть и накормить его. Должно быть, я обезумел окончательно, раз позволяю себе давать указания самому кардиналу Альгерты. Как ни странно, Дэвид не обрывает меня и не думает сердиться. — Ты прав, Гленн. Спустя полчаса монах, укутанный в плед, с кружкой горячего вина в руках, может связно рассказать о случившемся. Во время очередной разразившейся грозы в монастырь ударила молния. Не в высокое здание колокольни, как можно было ожидать, и не в круглую башенку, где находился кабинет настоятеля, а прямиком в сенник. Ей Богу, я бы восхитился точностью попадания и парадоксальным стечением обстоятельств, если бы речь не шла о живых людях. Это на кострах Инквизиции влажная солома дымится и не хочет разгораться, милосердно позволяя еретику задохнуться, прежде чем поджариться. Сеновал, ревностно оберегаемый монахами от дождя, почти не промок. Пламя в считанные минуты охватило хозяйственные постройки и перекинулось на здание семинарии. Возможно, трагедию удалось бы предотвратить, не будь половина монахов больна. Ослабевшие люди не знали за что хвататься в первую очередь: выносить немощных или тушить пожар. Паника помогла стихии доделать свое черное дело. Спастись удалось немногим. Остальные, в том числе настоятель, красавец-регент, погибли в огне или под обломками рухнувших зданий. «Какой цинизм, — думаю я, — кругом вода, сверху, снизу, везде, а они сгорели». — Где выжившие? — спрашиваю вслух у монаха, опять нетактично влезая вперед кардинала. — Кто где, — вздыхает брат Ансельм, — местные их приютили, но им самим плохо приходится. Многие болеют, да и есть нечего — урожай погиб. — Отец Марк жив? — задает тревожный вопрос Дэвид. — Не знаю, Ваше Высокопреосвященство, там такая неразбериха… Господи, только не Отец Марк. Настоятеля жаль, конечно, он был молод и добр. Его искренне любили все в монастыре. Мелькает мысль: «Что с Солли? Сколько времени прошло с тех пор, как мы не виделись? Успел ли он уехать в обещанный приход или погиб?» Черт, все так запуталось. Я получил сан раньше срока и теперь не могу сообразить, в каком статусе находятся мои однокашники — семинаристов или монахов. Я переживаю и из-за настоятеля, и из-за Соланж, но судьба старого Полководца заботит меня больше всего. Он всегда был как скала — тверд и несгибаем. Если и он погиб, с суеверным ужасом понимаю я, Альгерте не выстоять. — Нужно поехать туда, — я в который раз ненавижу себя за несдержанность, но молчать не в силах. — Я не могу оставить Рьян, Гленн, — качает головой Вашество, — не приведи Господь, что-нибудь случится с Его Величеством… С Его Величеством, учитывая количество приставленных к нему слуг, вряд ли может случиться что-то дурное, но Дэвид прав. Он мудрее кого бы то ни было в этой стране. Оставить на него львенка мне будет не страшно. Что остается? — Тогда поеду я. Если Отец Марк жив, я должен помочь ему. Невозможно сидеть в тепле королевского дворца, вкушая сытные яства, засыпая в теплой постели, зная, что тот, кого ты с гордостью мог бы назвать отцом, терпит лишения, и может быть, от смерти его отделяют считанные часы. — Чем ты там сможешь помочь? — кажется, Дэвид пребывает в смятении от моего скорого предложения. — Что-нибудь придумаю, — я еще не решил, что следует предпринять, но чувствую — ехать надо, — в конце концов, это мои родные места. Меня там все знают, да и я никого не забыл. Как говорится в народе? Дома и стены… Что делают дома стены, Ваше Высокопреосвященство? Греют? — Помогают, — машинально поправляет кардинал. — Точно, помогают, — повторяю я за наставником, — на месте разберусь. Сильно сомневаюсь, что именно родные стены мне помогут. Впрочем, какая разница? — Помолись вместе с братьями, когда отыщешь их, Гленн. «Ничего себе! Отпускает?» — Думаю, сейчас им пригодится что-то посущественнее молитвы, Ваше Высокопреосвященство. Знаю, это откровенная дерзость, но сколько можно заниматься ерундой? Люди голодают и не имеют пристанища. Им бы вернуться в обитель, зажечь огонь, согреться, поесть, обнять уцелевших и помянуть почивших. Молитва хороша ленивым воскресным утром перед вкусным горячим завтраком. Зачем тратить последние силы, взывая к Пославшему дождь волею Своей? Не для того Он допустил катастрофу, чтобы устранить ее, заслышав первую же мольбу. Или Он таким образом нас испытывает? Как испытывали меня в подвалах? Жестоко и глупо. — Милость Господа велика. — Мне кажется, Святой Отец, болезнь надо не замаливать, а лечить, — парирую я, переходя все границы разумного. Впрочем, наводнение, как и война, все спишет. Если меня не отлучат от Церкви прямо сейчас, то потом все забудется. Кажется, Вашество это тоже понимает. — Господь с тобой, мой мальчик. Это и позволение, и напутствие. Сейчас не время думать, что он согласился слишком легко и быстро. И уж точно неважно, обусловлено это угасшими чувствами или великой ответственностью перед Альгертой. Мне нет дела до мотивов Вашества, потому что в ушах до сих пор звучит горестный плач маленькой девочки: «Детки мои». # Звериным чутьем Ульрих понял: Хозяин не вернется. С ним случилось несчастье. Он не предал, не бросил. Его просто больше нет. Несколько дней гигант еще пытался надеяться, ждал у дверей, выходил под набивший оскомину дождь. Напрасно. Эдмон Энгл исчез навсегда. Искать его Энтон смысла не видел, уверенный, что Хозяин погиб. Несколько дней он не ел, но голод пересилил, заставив взяться за оружие, благо в охотничьем домике его было предостаточно, и отправиться на промысел. Зверье в лесу, несмотря на сырую погоду, не перевелось, так что за несколько часов Ульрих набрал порядочно снеди, чтобы продержаться как минимум несколько дней. На этом можно было остановиться. Жить себе в охотничьем домике припеваючи, благо надежная крыша над головой была, да и в непролазную чащу чужой не сунется. Только вот беда: в доме кончились соль и хлеб, а есть пресное мясо Энтон всю жизнь готов не был. Потихоньку он стал шаг за шагом приближаться к человеческому жилью и с радостью обнаружил, что дела окрестных поселений обстоят хуже некуда. Дома зачастую стояли открытыми. В них, помимо трупов и умирающих, о причине недуга которых гигант не задумывался, обнаруживалась куча полезных вещей: та же соль, одежда, домашняя утварь, а иногда и деньги. За короткое время Ульрих обогатился больше, чем за всю предыдущую скитальческую жизнь. Убивать необходимости не было. Мертвые с радостью делились с ним нажитым, агонирующие не обращали на него внимания. Дождь не мешал. Прохладные капли доставляли гиганту удовольствие. Стоило замерзнуть — к его услугам в очередном доме тут же находился теплый плащ или одеяло. Пованивало, правда, из домов изрядно, но на такие мелочи Ульрих внимания не обращал. Подумаешь, пахнет. Главное, есть что надеть и пожрать, стоит ли беспокоиться из-за запаха? Потихоньку Ульрих, опьяненный вседозволенностью и отсутствием сопротивления, пресытился прелестями сельских домов. Неподалеку располагался богатейший монастырь, где он провел отрочество, и который от всей души ненавидел. Моля Господа, чтобы в проклятом месте, лишившем его мужского достоинства, все сдохли, а сокровища остались в целости и сохранности, Энтон стал подбираться к стенам святой обители. # — Конечно, именно молиться я туда и еду, других дел не найдется, — разглагольствую я сам с собой, собирая вещи. Нужно взять с собой побольше практичных, светских. Хорошо, что я прикупил несколько обновок до того, как развернулась эпидемия. Сейчас лавочки Рьяна закрыты, все боятся выходить из дома, да и льет как из ведра. — Все же антураж соблюсти необходимо, хоть и минимально. Ты все-таки священник, а в дальнейшем, надеюсь, станешь епископом и кардиналом, — Ветер, возникший из облачка пара с ароматом жасмина, аккуратно складывает мою сутану, упаковывая ее в дорожный сундук, — возьми с собой несколько бутылок вина. — Спиваться с горя? — невесело шучу я. — Великий Александр в дальних походах велел своим воинам пить вино вместо воды, дабы они не заразились местными болезнями, — наставительно говорит Ветер. Я привык к его внезапным приходам и уходам, но, право, лучше бы он приходил почаще. Ветер, продолжая помогать собирать вещи, лениво интересуется между делом: — Отчего ты ему больше не веришь? — Вашеству? — Требуется уточнение? — иронично выгибает бровь демон. — Знаешь, — я некоторое время молчу, пытаясь сосредоточиться и быть честным хотя бы с самим собой, — он считает себя обычным, почти заурядным. Отказывая себе в уникальности, он не признает уникальность других. Для него мы все — смиренные слуги Создателя. Я не чувствую себя сильным рядом с ним. А для того, чтобы двигаться дальше, мне нужны силы. Мне кажется, я сумею помочь выжившим монахам, а может, и другим людям. Пока не знаю, как, но сумею. Пусть это звучит самонадеянно, наплевать. Если ничего не делать, ничего и не выйдет. Вашество говорит о гордыне как о смертном грехе. Формально, это и есть смертный грех. Но, Ветер, что дурного в том, чтобы верить в себя? — Отпусти его. Он такой, как он есть, Гленн. У него свой путь, у тебя свой. — Ага, — ворчу я, — в нынешний путь он пошлет со мной кучу провожатых. — Поверь, они будут нелишними. — На кой они мне сдались? Продолжая возражать, я понимаю, что Вашество, пошли он со мной хоть пол-армии, будет, безусловно, прав. В Альгерте неспокойно. Лишь самоубийца рискнет в нынешнее время отправиться в путь в одиночку. — Тебе понадобится провиант для выживших, — резонно замечает Ветер, — это как минимум несколько телег продуктов. К тому же, не хочу тебя расстраивать, в окрестностях объявился твой давний дружок. — Дружок? Я пытаюсь припомнить, кто из моих друзей-вэлов может болтаться в округе, и не нахожу ни одного. Все сидят дома, как порядочные, и носа наружу не кажут. Даже при дворе жизнь замерла. Не до развлечений. У господ есть дела поважнее: отдать распоряжения насчет имущества, поддержать вассалов, наладить пути к отступлению, наконец. — Не страна, а сущий зверинец: стоит исчезнуть волку, на сцену выходит обезьяна, — демон оборачивает куском мягкой ткани бутылку дорогущего, судя по этикетке на бутылке, виски, аккуратно пристраивая ее между моих вещей, — Ульрих бродит неподалеку от монастыря. — Ульрих? — я в последний момент успеваю подхватить склянку с травяным отваром от простуды, норовящую выскользнуть из рук, — разве он не умер? — Это ты чуть было не умер по его милости, — Ветер отбирает у меня бутылочку, вынимает пробку, принюхивается и — выливает содержимое в камин, — а он умирать, собственно, не собирался. — Зачем ты? — я с обидой слежу, как настой, не погасив пламени, шипит на раскаленных углях. — Отвар из луговых трав подходит разве что для юных дев, — смеется Ветер, не обращая внимания на мой надутый вид, — если им регулярно умываться, цвет лица несколько улучшится. От кашля помогает настойка багульника, но здесь им и не пахнет. Оставь сено лошадям, дорогой. В нынешних условиях для них это роскошь. — Хватит выпендриваться. Сено, так сено. Ему виднее. В конце концов, простуда по сравнению с холерой и впрямь кажется болезнью несущественной. — Ты не заболеешь, дорогой, — успокаивает Ветер, — холера слишком грязная штука, чтобы пристать к совершенному сиянию твоей красоты. — Ты можешь сделать так, что я не заражусь? — удивляюсь я. Хотя чему удивляться, он же демон, что ему какая-то холера. — Может, и могу, — пожимает плечами Ветер, — но в этом нет необходимости. У тебя врожденная невосприимчивость ко всему отвратительному. Кроме меня, конечно, но я ужасен только в глазах вашей Церкви, а на самом деле — прекраснейшее бессмертное создание. — Что с Ульрихом, прекраснейшее бессмертное создание? — на него определенно невозможно долго дуться. — С Ульрихом пока ничего, — демон очевидно доволен моей отходчивостью, — так уж вышло, что Энгл спас ему жизнь, сделав своего рода преданным цепным псом. Простое стечение обстоятельств, — быстро добавляет Ветер, пресекая мой возмущенный возглас, — я тут ни причем. Энтон считает тебя мертвым, так что, пока ты не попадешься ему на глаза, опасности не представляет. Твоя главная задача — не ходить одному и желательно больше времени проводить в помещении. В этом случае вероятность вашей встречи сводится к нулю. — О каком помещении ты говоришь? — с тоской уточняю я, — монастырь сгорел. Если какие-то постройки и уцелели, жить в них вряд ли возможно. — Ты не в чисто поле едешь. Что-то обязательно отыщется. Ветер опускается в кресло, привычно притягивая меня к себе на колени, а я и не думаю сопротивляться. Его рубашка, на этот раз белоснежная и чистая, тоже пахнет жасмином, как и облако, из которого он появился. Это хорошо и правильно. Нынешним летом дождь побил все цветы, так что я не успел насладиться любимыми ароматами. Прижимаясь к демону, я словно оказываюсь в залитом солнцем цветущем саду. — Так бы и сидел всю жизнь, — вздыхает Ветер, читая мои мысли, — но расслабляться сейчас не время, дорогой. Специально ты Ульриха вряд ли станешь искать, но если вам случится столкнуться — убей его. Только, прошу, без всяких альгерских глупостей типа честного поединка. Тут все средства хороши, хоть нож в спину, хоть петлю на шею. Не брезгуй ничем. Эта мразь не должна ходить по земле. — Отчего ты сам не убьешь его, Ветер? — Я? — демон чуть отстраняется, серьезно заглядывает мне в глаза, — разве я могу причинить кому-то вред? Я же не убийца! И разражается гротескным хохотом, который любой христианин определил бы как «сатанинский». Отвратительный позер. Очень эффектный отвратительный позер, надо признать.