Время бесстыдства

Если меня отлучат от Церкви, напишу и издам учебник демонологии. Во всяком случае, в простейших демонических практиках я весьма поднаторел, и явление Ветра в карете, несущейся к монастырю, меня почти не удивляет. Демон, затянутый в сутану, необычайно хорош. Он всегда красив, в любой одежде или вовсе без оной, но черное, как ночь, одеяние подходит ему идеально. Ей Богу, глядя на него, не могу осуждать маститых Святых Отцов, облизывающихся на юных священников. Сам бы хотел побыть на их месте. — Что за маскарад? — уточняю на всякий случай. — Действительно удобно, — Ветер разглаживает складки, расправляя сутану на коленях, — просторно и прекрасно скрывает эрекцию. Зря я раньше относился к культовой одежде с пренебрежением. Хотел проводить тебя в официальном, так сказать, статусе. Для твоей свиты я — представитель Его Высокопреосвященства, очень мелкий представитель, но все же. Ты можешь разговаривать со мной, не опасаясь, что тебя сочтут безумцем, бормочущим в пустоту. Мне несложно быть невидимым, но зачем утруждать себя? Монахи к тому же отнеслись ко мне с большим уважением после ознакомления с кардинальской буллой, которую я им предъявил. Представляешь? Монахи, ко мне и с уважением. Придется соответствовать. — Каким образом? — Сделать благое дело, например. Ты в курсе, что часть дороги размыта, и путешествовать по ней можно либо вплавь, либо на очень выносливой лошади, но никак не в карете и не на телеге? Кстати, Инквизитор скачет вместе с обозом, он тебе потом пригодится. — Боже мой, — я с тревогой всматриваюсь в окно, — как же мы доберемся? У нас столько тяжелых вещей с собой, обязательно увязнем. А один, верхом, что я смогу увезти? Мешок хлеба, не больше. Этого не хватит монахам, Ветер. — Вот и я говорю, о чем думал твой возлюбленный наставник, отправляя тебя в опасный путь? — Он не отправлял, я сам вызвался, — в который раз защищаю я Вашество. «Действительно, о чем он думал?» — В Альгерте сейчас везде опасно, что на дорогах, что в столице. Там и там холера и вода. Я уже не ребенок, Ветер. Сан обязывает прийти на выручку попавшим в беду. И я верю, что Господь нам поможет. — Не–а. Не поможет. Господь — точно не поможет, — тянет Ветер. Самое ужасное, что сейчас он не глумится. Не ерничает. Не оскорбляет чувства верующих. Просто напоминает, что наши представления о Боге бесконечно далеки от реальности. — Помогать вам буду я. Точно пора писать учебник по демонологии. Еще одна простейшая практика. Там, где на Небеса надеяться бесполезно, на помощь придет демон. В сутане. Надо было мне еще в детстве пристроиться в лечебницу для умалишенных. Теперь уж, видно, поздно. Что остается? Только сказать «спасибо». — Пожалуйста, — откликается Ветер, — мне тоже нравится Отец Марк. Глупо будет, если вы застрянете из-за бездорожья, и он погибнет от истощения. Не волнуйся, дорогой. Долетите как на саночках по гладкому льду. Есть хочешь? — Нет, — зеваю я, — спать хочу. Но будет дико невежливо — заснуть, даже толком не поблагодарив, и оставить тебя трястись в одиночестве. — Глупости. Мне не бывает скучно самому с собой, — Ветер пересаживается поближе, устраивает мою голову у себя на плече, — всю дорогу я тебя сопровождать не буду. Доберемся до места, осмотримся, дальше — сам. Очень неприятно делить с кем-то славу, становясь героем, по себе знаю. А теперь спи. Успеем наговориться. У нас целая вечность впереди. Мягкое покачивание кареты, теплая ткань под щекой и уютно обнимающая рука демона к спорам не располагают. И я не спорю. # — Господи, какой ужас. Мы стоим посреди пепелища, оставшегося от монастыря, в серых дождливых сумерках. Остовы стен сиротливо глядят в небо. Ветки уцелевших деревьев некогда большого монастырского сада обуглены. — Мысли материальны, Гленн, — Ветер стоит рядом, плечом к плечу, равнодушно разглядывая последствия пожара, — когда-то ты говорил, что не будешь скучать об этом месте. Все, что мы без сожаления оставляем за спиной, рано или поздно исчезает. — Ой, только не надо утверждать, что это из-за меня тут все сгорело! — Я ненавидел этот монастырь, — продолжает демон, — считал, что он отбирает у меня тебя. Но ни ты, ни я здесь ни при чем. Обычная молния, обычный пожар, обычное сено. Оно всегда хорошо горит. В любом мире, во все времена. — Люди погибли… — Их и так слишком много развелось на свете. — Прекрати! Невозможно привыкнуть к его цинизму. В эту минуту я почти ненавижу демона с его пренебрежением к человеческой жизни. Мне не особо жаль монастырь как комплекс построек, но боль от потери некогда знакомых людей ранит сердце. — Всех жалеть нельзя, Гленн, это непрактично. Даже самого большого сердца на это не хватит. А вот тот, кто тебе по-настоящему важен, представь себе, жив. Правда, находится не в лучшей форме, но это можно исправить. Я мигом забываю о негодовании и ненависти, чувствуя робкую надежду. — Отец Марк? — Именно, — Ветер берет меня под локоть, побуждая покинуть пепелище, и на ходу объясняет, — прозябает в деревне неподалеку вместе с уцелевшими монахами. Ты легко их найдешь. Накорми, успокой, и дальше действуй по обстоятельствам, как и собирался. Больше я тебе не нужен. То есть, — демон резко останавливается, обхватывая мое лицо ладонями, — я нужен тебе всегда, не забывай. Я имею в виду, что в ближайшее время тебе моя помощь не понадобится. Не провожай. Пока! Несмотря на сгустившиеся сумерки, деревня и впрямь находится легко. И, слава Богу, в ней остались живые. В окнах нескольких домов теплится неяркий свет. Поначалу навстречу нашему маленькому обозу никто не выходит, но через некоторое время любопытство берет свое. В щелочки приоткрытых дверей просовываются головы жителей. Разглядев сутаны, селяне смелеют, и вскоре окружают нас небольшой толпой. — Больные есть? — коротко спрашиваю я вместо приветствия. — Среди наших, Господи спаси и помилуй, нет, Святой Отец, — раздаются робкие голоса, — а вот монахи, кажись, не все здоровы. — Где они? Из толпы выходит седой старик, видимо, он тут за главного. Конечно, раз самый старый, значит самый главный. Это только наш Богом благословенный Папа привечает молодых. Не скоро его веяния приживутся в народе, ох, не скоро. — Как монастырь сгорел, Падре, монахи уцелевшие к нам пожаловали, — старческий голос слаб, но тверд, — только среди них болезные были. А у нас дети… Сами знаете, придет в деревню зараза, все полягут. — И как вы поступили? — холодею я. Деревенских обвинять нельзя, они просто хотят жить и сохранить своих детей. Что они сделали с Отцом Марком и остальными братьями? Зарезали, дабы не разносили холеру, или выгнали вон? — Приютили мы их, Падре, да не серчайте, поселили на отшибе. У нас там два дома заброшенных стояли, туда их и определили. Еду и питье мы им носим. На полпути оставляем, дальше они сами забирают. А что до лечения… Кто ж эту заразу лечить умеет? Может они сами… Молитвами… «Уф», — хочется громко выдохнуть и по-мальчишески взъерошить волосы, но положение не позволяет. Оглядываю своих провожатых. Прячут глаза, никто не хочет соваться в рассадник заразы на отшибе деревни. Что ж вы, братья, обеты приносили, возлюбить ближнего, как самих себя, обещали, о милосердии рассказывали? Кто из вас теперь вспомнит о том милосердии? Я обрываю себя. Не стоит совестить людей, сам не святой. Боятся они. А кто не боится? Я тоже боюсь, но не для того мы столько проехали, чтобы повернуть назад. — Сколько монахов выжило? — спрашиваю я старейшину. — Около дюжины или чуть более. — Ладно, — я киваю своей свите, — распрягайте лошадей, достаньте продукты, накормите детей и оставайтесь тут на ночь. Дальше я поеду один. Я пересаживаюсь на одну из наполненных едой и теплой одеждой телег. На дюжину монахов продуктов более чем достаточно, а там поглядим. Беру в руки вожжи, понукаю лошадку тронуться с места. Ты играл в разные игры, Гленн, отчего бы не побыть кучером ради разнообразия? Правлю по улице и дальше по давно заросшей тропинке к двум отдельно стоящим домикам с покосившимися крышами, едва различимыми в темноте. Придется в очередной раз довериться демону и испытать непробиваемую для болезней броню моей божественной красоты. Из-за двери доносится нестройное пение. Высокая латынь плетет кружево псалма. Отлично. Молятся — значит живы. Вваливаться в дом среди молитвы — верх некультурности, но хорошие манеры придется оставить на улице под дождем, если сам не хочешь вымокнуть до нитки. Я открываю незапертую дверь. В самом деле, зачем ее запирать? Сюда никто по доброй воле на пушечный выстрел не сунется. Умолять будешь погостить — откажутся. — Доброй ночи, братья. Коленопреклоненные фигуры, образовавшие неровный круг, оборачиваются в мою сторону. А в центре стоит тот, кого я мечтал увидеть и боялся, что не успею. Отец Марк медлит миг, в неясном свете свечи вглядываясь в мое лицо, и делает шаг навстречу, раскрывая объятья: — Гленн… # — Да, салага, — невесело усмехается Отец Марк, — дела наши не так хороши, как хотелось бы. Обременять добрых людей своим присутствием мы больше не можем. Удивительно, что они вообще выделили нам кров, пусть и подальше от себя, зная, что некоторые монахи заражены. Могли бы и камнями закидать, как бешенных собак, и, между прочим, были бы правы. Местные делят с нами крохи еды, в то время как их дети голодают. Объедать их бессовестно, и если бы речь шла только обо мне, я бы скорее сдох с голоду, чем принял их помощь. Но что делать с оставшимися братьями? Некоторые из них больны, некоторые — немощны. Дееспособных среди них так мало, что о восстановлении монастыря, или хотя бы его жилой части, речь идти не может. Помощи у окрестных жителей я тоже, как ты догадываешься, просить не могу, сами на ладан дышат. Накормленные и переодетые в новую теплую одежду братья давно спят и видят энный по счету сон. Больные в отдельном отведенном для них доме тоже накормлены, по крайней мере, те из них, кто может есть, и тоже, надеюсь, спят. Или видят смертный сон, как знать. Никто не мешает нам поговорить по душам. Старый Полководец пытается держаться с достоинством, но видно, что силы его на исходе. Даже не от голода, он просто растерян и не знает, что делать. Если этот мужественный человек, прошедший Крестовые войны, балансирует на грани отчаяния, каково приходится остальным, менее крепким духом? — Не надо ничего восстанавливать, Отец Марк, — тихо говорю я, надеясь, что голос звучит не слишком сочувственно — сочувствия он не потерпит, — может быть потом, когда закончится эпидемия, и вода сойдет. А может, вообще не стоит этим заниматься, все ведь выгорело дотла, земля восстановится нескоро. На ней в ближайшее время ничего не вырастет — ни деревья, ни трава, ни овощи. Я был там нынче. Только пепел. Не за что бороться. — Что ты предлагаешь, Гленн? — устало спрашивает лекарь, — в Рьян мы поехать не сможем. Тащить туда заразных больных нельзя, а бросить их здесь я не могу. Видно, что вопрос риторический, и ответа на него он не ждет. — Я предлагаю основать новый монастырь. Вряд ли Благодать Господня снизошла на меня, и сам Создатель преподнес решение. К таким, как я, Он напрямую не обращается. Откуда пришла идея, сказать не берусь, но возникнув, она мгновенно обретает форму. У меня пустует родовой замок. Жить я там не собираюсь, покупать его никто пока не торопится, слишком дорого он стоит. Может, Святые Отцы своими молитвами снимут проклятье с древних стен? А не снимут, так и черт с ним. Лучше жить с проклятьем на высоком холме, недоступном для воды, чем с благодатью в болоте. — Все залито, Гленн, — вздыхает Отец Марк, — найти новое место еще сложнее, чем восстановить старое. — Такое место есть. С запасами еды, дров, с собственным чистым колодцем. — Валхалла, как говорят викинги? Там, по слухам, еще и пиво льется рекой. Было бы недурно, учитывая, что пост на нас теперь не распространяется. — Мой замок, — улыбаюсь я при упоминании языческого рая для воинов. Все-таки Полководец нахватал немало знаний о других верованиях в своих долгих Крестовых походах, — там некоторое время никто не жил, но покои находятся в приличном состоянии, их следует лишь немного убрать. В кладовых полно припасов, в холоде они не могли испортиться. Я не так давно проверял, все пригодно к употреблению. Матушка готовилась к войне с Престолом, так что замок способен выдержать длительную осаду без малейших лишений для своих обитателей. — Очень благородно с твоей стороны предложить нам приют, Гленн. Мы с братьями примем твое гостеприимство с огромной благодарностью, — в запавших глазах Полководца вспыхивает искра надежды, — но основать там обитель?.. К тому же, на это нужно особое благословение… — Я так решил, — щепетильность Отца Марка представляется мне неуместной, но греет душу, — а благословение… Какое, к чертям собачьим, особое благословение? Получите его post factum, ни кардинал, ни сам Папа вам в нем не откажут. Еще и хвалу вам вознесут за своевременно принятые меры по спасению жизней братьев. Может, нам и некоторых местных удастся уберечь от смерти. — Почему? — недоумевает лекарь, — отдать родовое гнездо под монастырь теперь, когда оно принадлежит только тебе? — Так повелел мне Господь, — произношу я со всей возможной серьезностью, которая, впрочем, не способна обмануть старого проницательного священника. — Хочешь занять место настоятеля? — деловито интересуется он. — Настоятеля? — я в искреннем недоумении распахиваю глаза, — какого настоятеля, Святой Отец, я ведь даже не епископ! — После столь щедрого дара Святой Церкви, да еще при упоминании повеления Создателя, ты мгновенно станешь епископом, — невозмутимо объясняет Отец Марк, — к тому же, слухами земля полнится. О разоблачении тобой оборотня на глазах у высшего света Альгерты не известно разве что младенцам. Но и до них это знание донесут в виде чудесных сказок на ночь. Ты хоть понимаешь, что по популярности в народе уже превзошел Дэвида? — Я об этом не подумал. Честно, — растерянно бормочу я. — Напрасно. Таким шансом пренебрегать нельзя, — наставительно произносит лекарь. — Но это же неправильно! — Что неправильно? — Нельзя делать духовную карьеру на людском несчастье! — Люди несчастны и так, и так, Гленн. Ты готов, причем искренне, им помочь, почему бы не извлечь при этом пользу для себя? К твоему сведению, нынешний Папа никогда не стал бы тем, кто он есть, если бы не участвовал в военных действиях во имя Господа. Лишь в трудные времена возможны стремительные взлеты. — И падения. — И падения. — Что ж, Отец Марк, — он всегда был искренен со мной, но до такой степени откровенности дошел впервые, — от епископского сана я не откажусь, если на то будет воля Божья, но монастырь достойны возглавить только вы. Поражаюсь, отчего это не случилось раньше. — Староват я… — Кто, кроме вас? — спрашиваю я жестко. — Боюсь, никто. Только не могу же я сам себя назначить настоятелем. — А вы скажете, — усмехаюсь я, — что вам явился ангел или святой, не важно, и возложил на вас эту великую миссию. А я подтвержу. — Безбожник, — возвращает усмешку Полководец. — Вы тоже. Только вы — самый добрый и порядочный безбожник из всех, что мне доводилось видеть, а я безбожник чертовски полезный и владеющий к тому же замком. Остановимся на ангеле или на святом, дабы показания совпадали? — Ангел будет поэффектнее, салага. — Славно, — я поднимаюсь, — утром грузимся на телеги, и до полудня будем на месте. С рассветом собирайте братьев, Отец Марк. Лежачих перенесем в последнюю очередь, нечего им лишние минуты мокнуть под дождем. И, прошу, разбудите меня, если просплю. Сами знаете, за мной такой грешок водится. Помогу с больными. — Не надо тебе к ним подходить, Гленн, — пытается возразить Отец Марк. — Я заговоренный, — улыбаюсь как можно более жизнерадостно, — к тому же, на прямой связи с Богом, помните? А что касается Валхаллы и других прекрасных еретических мест, пива у меня с собой нет, но бутылка отличного старого виски найдется. Предлагаю, пока все спят и не надо с ними делиться, отметить встречу и наше деловое, то есть, простите, богоугодное соглашение. — Благослови тебя Господь, мальчик, — сжимает мои руки лекарь и тут же хитро подмигивает, — а людская благодарность долго себя ждать не заставит. Скоро твое благородство на каждом углу будут воспевать, не будь я крестоносец. # До монастыря Ульрих добрался быстро, память не подвела. Только на месте монастыря обнаружились одни руины. Несколько дней назад Энтон видел в небе зарево, но решил, что горит одна из окрестных деревень. Пожары теперь редкостью не были. Ослабевшие люди умирали, не успев затушить огонь в печи, и угольки зачастую выпрыгивали наружу, превращаясь в веселых красных петушков. Но то деревни, а чтобы целый монастырь… Ульрих и радовался и горевал. Сгоревшие монахи получили по заслугам. Все зло от них, хорошо бы их еще в аду черти поджарили, но церковного добра было жалко. Неужели нельзя было вытащить ценности из пожара, а потом сдохнуть? Все не как у людей. Зловещая тишина мертвого места вскоре сменилась голосами и скрипом колес. Притаившись в сумерках, гигант наблюдал, как к тому, что осталось от монастыря, подъехал обоз. Тяжелые груженые телеги сопровождали монахи. Увы, слишком много людей, чтобы напасть на них в одиночку и поживиться нежданной добычей. Вскоре от них отделились двое и направились к пепелищу. Остановились, о чем-то беседуя. Слова до Ульриха не доносились, и он от нечего делать, просто разглядывал Святых Отцов. Судя по гордо расправленным плечам и царственной осанке, эти были важными шишками, несмотря на юный возраст. Не старше самого Энтона, а нос задирают, что твои короли. Один показался смутно знакомым. Что-то в нем не давало гиганту покоя, царапалось в памяти, словно гвоздь в башмаке. Ульрих мог поклясться, что раньше ни у кого не видел таких длинных белоснежных волос. Как у бабы, ей Богу, даром, что сутану нацепил. Тьфу, гадость. И лицо, как у девки. Знакомое лицо. Откуда он его знает? Дождавшись, пока двое вернулись к обозу, и телеги тронулись прочь, Ульрих поплелся обратно, в охотничий домик. Поужинал мясом, улегся в постель, долго ворочался, не в силах уснуть. Чертов белобрысый так и стоял перед глазами. Кто же он?