Время бесстыдства

— Хочу колечко, — топнула ножкой Ви. — Я тоже хочу, — вздохнул Венсан, — далось оно нам. Словно заколдованное, ей Богу. — Может, он мне его на свадьбу подарит? — девушка с надеждой посмотрела на брата. — Нет, Ви, не подарит, — снова вздохнул вэл, — ты же знаешь, Сирил не скряга, ему для нас ничего не жалко. Но это колечко он нам ни за что не подарит. Видела, как он в него вцепился? Точно в единственную драгоценность. А камней у него много, сама знаешь. И любой он готов отдать нам по первому слову. Кроме этого. — Что ж такое? — вэлла Виенна шмыгнула носом, как маленькая, — я ведь тоже не скряга и просить никого ни о чем не привыкла. Отчего мне так нравится этот перстень, братик, что я с ума по нему схожу? — Черт его знает, — задумчиво протянул Венсан, поправляя манжеты дорогой сорочки, — наверное, магия какая-то. Испанская или, скорее, жидовская. Мне всегда казалось, что Эстебан не совсем тот, за кого себя выдает. И Сирилу перстень достался при сомнительных обстоятельствах. Мне наплевать, что он грохнул стариков. Из милосердия или по иным причинам — его дело. Все великие алмазы обагрены кровью, и за всеми тянется шлейф убийств. Лучше держаться от них подальше. — Как же, подальше. То-то все хотят ими владеть и ради этого готовы пойти на все. — Но мы же нормальные люди и на все пойти не готовы, — миролюбиво заметил Венсан. — Не готовы, — согласилась Виенна, — а колечко хочется. Может, украдем? — И откажемся от женитьбы на Сириле? Никогда! Лучше выпросим. — Давай попробуем, — блеснула жемчужными зубками в усмешке благородная вэлла. Венсан залюбовался сестрой. Достойная супруга для морского разбойника. В том, что Сирил никакой не мирный мореплаватель, у вэла сомнений не было. Впрочем, его это не сильно смущало. Любовь к путешествиям и жажда приключений были у него в крови, расставаться с любимой сестрой он не собирался. Избранник близнецов был богат, хорош собой и, несомненно, знатен. Чего еще желать? Кроме того, лекарь на корабле — первый человек после капитана, так что остаться на последних ролях Венсан не рисковал. А скрасить морскую прогулку абордажем — почему нет? Свадьба была назначена через пару недель. Торжество, несмотря на наводнение и холеру, обещало быть пышным. Немного огорчало, что Гленн, которого вэл давно считал другом, скорее всего, не будет присутствовать. Опять его угнали по каким-то церковным делам. Зато Гентер был рядом, частенько навещал близнецов и старался их развлечь, не упоминая, по крайней мере, при Ви, об ужасах, творящихся за стенами. Иногда Венсан ощущал уколы совести. Все-таки он был лекарем и мог бы попытаться помочь больным. Но при дворе никто, к счастью, холерой не заразился, а бегать по бедным районам благородному вэлу не пристало. К тому же он отчаянно боялся принести заразу с собой. Не дай Бог, что-то случится с Виенной или с Сирилом! Рассудив таким образом, Венсан затолкал совесть подальше и на ее провокации не велся. # — Поднимай свою ленивую задницу и ступай читать литургию, салага! Началось. Только собрался раз в сто лет выспаться, так нет — поднимай и ступай. — Не пойду, — капризничаю я, понимая уже, что обречен, — я тут самый младший. Пусть другие читают! — У других дел по горло! — А вы на что? Сами настоятель, сами и читайте! Я прячусь с головой под одеяло, но безжалостные сильные руки вытряхивают меня на свет Божий, как котенка. — Ты епископом стать хочешь? — Хочу! — Тогда иди и читай, — припечатывает Отец Марк. Первым из мирян в замок, а теперь уже монастырь, прибегает Симон. Долго висит у меня на шее, плачет от счастья, рассказывает, как скучал, благодарит за сестру. Та, кстати, благополучно вышла замуж и теперь счастлива в браке. Мальчик-священник, присланный на мое место, уважения у прихожан не снискал, и чуть ли не первым погиб от холеры. Мне его искренне жаль. Зачем было упекать ребенка в провинцию? На эти горькие слова аколит странно смотрит и заявляет, что «ребенок» был моим ровесником. Об этом я как-то не подумал. В любом случае, с меня, как с Альгера, спросу больше. Кто знатнее, тот за все и в ответе. Потихоньку вслед за Симоном в монастырь приходят уцелевшие местные. Мы им рады. Половина братьев больна, и мы сбиваемся с ног, пытаясь облегчить их страдания, так что лишние руки приходятся кстати. Странно, что несмотря на риск заразиться, миряне остаются с нами. То ли потому, что в замке вдоволь еды, и он хорошо укреплен, то ли в надежде на чудо. «Никакого чуда не будет. Молитвы мы читаем не оттого, что надеемся на спасение, а потому, что они создают видимость безопасности», — хочется сказать мне, но отнимать у людей последнюю надежду — тяжкий грех. Кто-то действительно заболевает, кто-то держится в строю. Наверное, в монастыре безопаснее, чем в окрестностях, где промышляют разбойники. И мы, по крайней мере, не голодаем. — Вы — свет наш, Падре, — умирающий протягивает мне высохшую руку, — благословите. — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen, — привычно повторяю я, согревая холодные пальцы в своих ладонях. Второй за сегодняшний вечер. Господи, когда же это кончится? Что ж они умирают и умирают? Я выхожу в коридор, опускаюсь на пол, прижимаюсь к стене, обхватываю руками колени. Это невозможно вынести. Что бы мы ни делали, лучше не становится. Симон говорит, дождь сегодня прекратился. Он хоть на улицу выходит, а мне даже на это времени не хватает. Рассказывает, что солнце на полчаса показалось. Ну и что? Дождь прекратился, а холера — нет. — Не сиди на полу, простудишься, — старый Полководец трогает меня за плечо. — Ну и ладно, — равнодушно отзываюсь я. — Мне не справиться одному, Гленн. Они видят в тебе спасение. Не в Боге. В тебе. Если ты заболеешь, у людей пропадет последняя надежда. Я поднимаю глаза. — Что вы такое говорите, Святой Отец? — Правду. — Я ничем не заслужил этой веры, Падре, — подняться все-таки приходится, чтобы не задирать голову, разговаривая снизу вверх. — Он тоже. Но в Него же верят. — Нас обвинят в ереси, если услышат, — предупреждаю я шепотом, нервно озираясь, — за подобные слова раньше сжигали, и нынче тоже по головке не погладят. — Именно поэтому я предлагаю пойти в мою комнату, подальше от чужих ушей и поближе к горячему ужину со стаканчиком вина, — Полководец разворачивает меня и подталкивает в нужном направлении, — хватит киснуть, салага. # — Вы потворствуете безумцам, возводящим меня в ранг здешнего карманного спасителя. Ни в чем их не разубеждаете. А между тем я ожидал от вас обвинений в вероломстве и подсиживании Вашества, — честно признаюсь я Отцу Марку, набив живот горячей едой, пригубив вино и слегка повеселев, — даже готовил пламенную речь о том, что не претендую на его место. Старый вояка пришел, как всегда, вовремя, вытащил меня из пучины отчаяния и снова заставил жить. Вот в кого нужно на самом деле верить, а здешние монахи и миряне, дураки, купились на мою ангельскую внешность, напридумывали небылиц и сотворили своими руками очередного глиняного божка. Идиоты. — Место Дэвида никто не займет, — качает головой Полководец, — а бросаться голословными обвинениями — удел юности или глупости. — Что, впрочем, одно и то же? — поддразниваю я. — Нет, Гленн. Не одно и то же. — Вот как? — искренне удивляюсь я, — мне казалось, что старшее поколение всегда смотрит на младшее пренебрежительно. — Так думают только дураки и снобы, — спокойно отвечает Отец Марк, — к сожалению, те и другие вопят больше всего. Умные люди редко высказываются громко и категорично. Лично я считаю, что у старости есть только одно преимущество. Я вопросительно поднимаю брови. — Опыт. Мы ценны лишь благодаря жизненному опыту, да и тот не все в состоянии использовать во благо. — А знания? — В меньшей степени. Я прочел за свою жизнь сотни книг, но зачастую, глядя на название, не могу вспомнить, что внутри. Помню — читал, а о чем?.. Лет в сорок я понял, что уже получил основной багаж знаний и теперь эксплуатирую его. — Но вы же и после сорока учились? — Конечно, учился, и сейчас продолжаю, но способность к обучению и запоминанию с годами не улучшается. Просто чем больше набито всякой всячины в голову, тем дальше отодвигается начало слабоумия. — Мне кажется, вы преуменьшаете свои способности, Святой Отец. — Вовсе нет, — лекарь легко поднимается из кресла, подкидывает дрова в камин, — я прекрасно осознаю свои сильные стороны. Например, в ситуации, где ты, салага, впадешь в панику, начнешь рвать на себе волосы и вздумаешь наложить на себя руки от отчаяния, я лишь философски разведу руками: «Бывает». Потому что бывает еще не такое, и я это видел собственными глазами, и пережил. С возрастом начинаешь понимать, что значит «отделять главное от второстепенного». Это, знаешь ли, весьма бережет нервы. Кроме того, нельзя забывать о здоровье. Молодой покричит, покричит, успокоится, и ничего ему за это не будет, а старого удар может хватить. Поневоле задумаешься, стоит ли оно того? И задумавшись, стараешься по возможности оградить себя от ненужных волнений. — Вы считаете, что происходящее в этих стенах не стоит беспокойства? — обиженно интересуюсь я. — Конечно стоит, Гленн, — примирительно улыбается Полководец, — но, возможно, не в той степени, как тебе кажется. — У нас люди умирают! По-вашему, это пустяки? Неужели старый священник тоже приобщился к демоническим практикам и с годами придает человеческой жизни все меньше значения? В таком случае, пора уходить с демоном. Тот хотя бы подарит мне бессмертие, а Святые Отцы с их сомнительной моралью только нервы треплют. — Нет, — печально отвечает Отец Марк, опровергая мои сомнения, — когда умирают люди — это ужасно. Особенно, если молодые или дети. Так быть не должно. Что до стариков — расскажу тебе одну байку. — Про крестовые походы? — я в предвкушении подаюсь вперед. — Нет, не про походы, — улыбается моей заинтересованности Отец Марк, — помимо моего личного опыта, есть еще и другие знания. — Неужели? — Представь себе. Слушай. На севере, у самого края Земли, где вечно холодно, полгода царит ночь, а лед не тает даже летом, живут, говорят, необычные люди. Лица у них плоские, отполированные ледяными ветрами, а глаза узкие. Ходят они в шкурах, живут в домах вроде шалашей, но тоже шкурами покрытых, спят вокруг очага в полу. Никогда не моются, потому что от грязи им теплее. Едят оленину и рыбу, зачастую сырую, больше у них ничего нет. — И мы еще на жизнь жалуемся, — перебиваю я. — Смотря с чем сравнивать. Так вот, люди эти, как и все живое на свете, рождаются и старятся. И стоит их соплеменнику ступить на порог немощности, его сажают на льдину и отправляют в открытое море. Без весел. — Они избавляются от стариков? — Да, — невозмутимо говорит лекарь. — Это чудовищно! — Почему? — Нельзя убивать человека за то, что он стар, — говорю я убежденно. — Но если оставить в племени большое количество неспособных позаботиться о себе людей, другие должны будут кормить их, отнимая пищу у детей и обрекая их на голодную смерть. Еды на всех не хватит. Род вымрет. — Что вы предлагаете? — Ничего, — пожимает плечам Полководец, доливая нам вина, — я же не плосколицый узкоглазый житель севера. В их шкуре не был, да и не хотел бы в ней оказаться, свою бы вынести. Об одном прошу: если ты увидишь, что я плохо соображаю, заговариваюсь и начинаю нести чушь — пристрели меня к чертовой матери. Господь тебя не осудит, а я буду благодарен. — Вот еще, — отмахиваюсь я, — делать мне больше нечего, как вас пристреливать. Если так пойдет, мы все тут вымрем без постороннего вмешательства. — Боюсь, можем, — мрачно подтверждает Отец Марк. В полумраке комнаты мы молча пьем вино. Старый вояка, прошедший огонь, воду и медные трубы, и мальчишка-священник, ничего еще в жизни не видевший. Никто из нас не знает, как помочь умирающим внизу и другим, так и не добравшимся до монастыря. Мы просто пьем и молчим. Если отбросить желание поплакаться друг другу в жилетку, говорить нам больше не о чем. — Демон считает, что я смогу предотвратить последствия наводнения, — тихо рассуждаю я, не замечая от усталости, что говорю вслух, — значит, болезнь можно победить. Но как? — Он умен? — Кто? — вздрагиваю я от неожиданности. — Твой демон. Он умен? — Отец Марк спокойно смотрит мне в глаза. — Да. Очень. Врать на исповеди некрасиво. Лгать в окружении больных и умирающих бессмысленно. — В таком случае, его мнение стоит принять к сведению. Боюсь, Господь не спешит оказать нам помощь, — лекарь ставит на стол пустой бокал, — пойдем спать, Гленн. Нам нужно высыпаться, иначе сопьемся, грешным делом. Авось, во сне озарение какое-нибудь снизойдет. Хотя… — он вздыхает, не договаривая. # Отчаявшись уснуть, Ульрих встал среди ночи и вышел во двор помочиться. Неудобство и боль, сопровождающие это привычное для всех нормальных людей действие, преследовали его с того злополучного дня, когда он попытался унизить Гленна. Проклиная всех на свете, а главным образом, причину своих несчастий, Энтон неуклюже натягивал штаны и вдруг так и застыл, не доведя дело до конца. Он вспомнил. Молодой белобрысый священник, встреченный им на днях, был не просто похож на Гленна. Он был его точной копией. Даже сквозь пелену нестерпимой боли Энтон навсегда запомнил это залитое его, Ульриха, кровью лицо. Серые глаза с горящей в них лютой ненавистью и, что хуже и обиднее всего, неприкрытым абсолютным превосходством. Ульриха ненавидели многие. Да что там, все ненавидели, но он носил чужую ненависть, как флаг, и гордился ею. Он был лучшим в семинарии, самым сильным, самым грозным, самым безжалостным. К нему приползали на коленях, а тех глупцов, что не додумались сделать это сами, он втаптывал в грязь. Это было правильно. Люди преклоняются лишь перед силой. Только Джозефа он не мог заставить подчиниться, но что с убогого коротышки возьмешь? Не стоило и руки марать. А вот Альгер бесил с первой же минуты своего появления. Худенький мальчик, одним пальцем переломить можно. Ульрих уничтожал таких пачками. Королевский бастард с неимоверным гонором. Гигант даже поначалу думал, что его вмешательство не потребуется, однокашники засмеют Гленна, затравят и вынудят сбежать из семинарии. Не вышло. Гаденыша полюбили. Сам настоятель взял его в любовники, а ведь о целомудрии Дэвида легенды ходили. Как заморышу удалось добиться авторитета? Ульрих долго ломал над этим голову. Шибко умным он не был, но кое-какие мозги все же имел. Только так он ничего и не понял. До того момента, когда острые зубы вонзились в его плоть, и серые глаза глянули снизу вверх. А в них… Жестокое знание пришло само собой. У Гленна не было конкурентов. Не из-за смазливой внешности, аристократических манер, сомнительного родства с королем или любовной связи с Вашеством. Мальчишка не пытался понравиться. Он просто был совершенно уверен в своем праве стоять на вершине. Для него это было так же естественно, как дышать. Все вокруг это чувствовали и принимали, как должное. Позже Ульрих отомстил, зарезал ублюдка. Но скинуть с вершины так и не сумел. Юный священник с лицом Гленна. Но Гленн мертв, в этом Энтон был уверен. Или уже не очень? Могилы его гигант не видел. Тело должны были сожрать звери в лесу. Может быть, это не Гленн, а, допустим, его брат-близнец, только с белыми волосами? Других братьев, кроме Эдуарда, у бастарда не было, об этом все знали. И сутана. Гленн учился в семинарии, не слишком ли много совпадений? Неужели Ульрих что-то напутал, не до конца вонзил нож? Проверил, дышит ли жертва? Вроде проверил. Или нет? Еще несколько лет назад, когда Гленн только появился в семинарии, ходили слухи о его чудесном выздоровлении после сильнейшего обморожения. Неужто он смог снова обмануть смерть? Да как же? Человек ли он? Ульрих вернулся в дом, присел на кровать. Он не сможет жить спокойно, пока не убедится, что встретил именно Гленна. И когда убедится, убьет его снова. На этот раз наверняка. # — Мне срочно нужно в Рьян, — кричу я, бессовестно врываясь в спальню Отца Марка буквально через два часа после отхода ко сну. — Давно пора, — сонно бурчит Полководец, — ты сделал более чем достаточно и заслуживаешь того, чтобы не подыхать тут со всеми. Но какого черта нельзя дождаться утра? — Не в этом дело, Святой Отец! Кажется, я знаю, кто сможет нам помочь! — Иди проспись, — прикрикивает лекарь, — у тебя хмель в голове еще играет! С перепою что только не привидится! — Я правда знаю, — не сдаюсь я. — Демон твой распрекрасный? Еще немного, и, кажется, Полководец меня поколотит. Умел бы сечь взглядом — давно бы я валялся с располосованной задницей. — При чем тут демон? — надуваюсь я, хотя понимаю, что лелеять детские обиды в нашем положении неуместно, — вовсе не демон. Лекарь! — Не знаю я в Альгерте лекарей, способных вылечить холеру, — уже спокойнее произносит священник, — знал бы, давно уже уговорил его помочь. Да он и сам бы первый бросился всех спасать, раз такую профессию избрал. Иди спать, Гленн. — А я знаю! — И кто он? — Отец Марк садится в постели, натягивая повыше одеяло. Весь его вид свидетельствует о величайшей степени покорности судьбе в общении с пропившими последние мозги юнцами. — Имя его я называть не стану, вдруг он откажется приехать? Получится, что я его подставляю. Могу сказать только, что он спас мне жизнь. — Ты про Венсана? — морщится Отец Марк, — увы, придется тебя огорчить. Вэл Венсан хорош как лекарь, пока заботится о здоровье юного и a priori не страдающего никакими недугами короля. Случись ему столкнуться с настоящей болезнью — он сбежит, как крыса с корабля. — Тем не менее, меня он спас, — стараюсь сохранить самообладание я. — Тебя спас не он, а твоя потрясающая способность к восстановлению, — не сдается Полководец. — Он рассказывал, что вылечил сестру от холеры! — А ты рассказывал, что общаешься с демоном! Если верить во все сказки бестолковых мальчишек, с ума недолго сойти! — Тут не о чем спорить, — я сжимаю зубы, не позволяя вырваться гневу и сдерживая желание наговорить гадостей о профессиональной ревности среди эскулапов, — мы ничем не рискуем. Если он способен помочь, пусть попытается. Если нет — на все воля Божья. — Ты даже не сможешь его уговорить покинуть двор. — Я попробую, — упрямо повторяю я. — Делай что хочешь, — Отец Марк устало сползает с подушек, удобнее устраиваясь под одеялом и зевая, — так или иначе, чем быстрей ты уберешься отсюда, тем лучше. Но ночью ехать не смей. Альгер ты или не Альгер, слушаться меня, как старшего, все равно будешь. Завтра утром поедешь. И Симона с собой возьми. Лихих людей на дорогах нынче много. Парень он крепкий, отобьет, если что, да и жратву добывает виртуозно, с голоду не помрете. Ну и вообще — пусть поживет еще. — Симон в седле еле держится, а карета по размытой дороге не проедет, — возражаю я, — на что мне такая обуза? — Ничего, жить захочет — удержится, — стоит на своем Полководец, — одного я тебя не отпущу, будь ты хоть трижды Мессия. — Сами вы Мессия! — Не хами, салага, — вяло огрызается лекарь, — не дорос еще. Что бы ты себе ни напридумывал, решение верное. Уезжайте, мальчики. Я мигом скидываю ботфорты, забираюсь в постель, обнимаю худое жилистое тело. — Я не сбегаю и не бросаю вас, Святой Отец. Клянусь, что никогда вас не брошу. — Знаю, малыш, — Полководец гладит меня по голове, — ты искренне веришь в то, что делаешь. Но, прошу, не надо сюда возвращаться. Есть вещи, не подвластные людям. — Я вернусь, — твердо обещаю я, — и приведу помощь.