Время бесстыдства

Говорят, что появление близкого человека уместно всегда, а иные вечно приходят не вовремя. Не доходя до королевского дворца, я внезапно оказываюсь в крепких дружеских объятьях. — Гленн, наконец-то! Я всюду тебя ищу. Куда ты запропастился? — Роттгер! Назвать его Великим Инквизитором у меня язык не поворачивается. Роттгер этого и не ждет. — Пойдем, нам надо поговорить. Вскоре мы сидим в гостиной небольшого уютного особняка. Такого же непритязательного и надежного, как его хозяин. — Где Джозеф? — спрашиваю я, с любопытством разглядывая обстановку. Отличный дом для мужской пары. Ничего лишнего. Не видно вязаных салфеточек, гор вышитых подушечек, ажурных занавесок и бесполезных безделушек на каминной полке. И, тем не менее, здесь приятно находиться. Немногочисленные предметы мебели расставлены так, чтобы обеспечить обитателям максимальный комфорт. Наколотые дрова аккуратно сложены у горящего камина. Молчаливый слуга неприметной тенью возникает в комнате. Не дожидаясь приказаний, расставляет на столе чашки с тинко, блюдо с выпечкой и тут же испаряется. — Джозеф? Трудится во благо Святой Инквизиции, бедолага. Оправдывает репутацию моего ученика в поте лица. Благодаря ему я могу время от времени немного побездельничать, — Роттгер с интересом разглядывает меня, — ты похудел. Неважно выглядишь. — Тружусь в поте лица во благо Святой Церкви, — улыбаюсь я. — Твой бесценный подарок ей наделал много шума. — Что говорят? — А что, по-твоему, должны говорить? Восхваляют твою щедрость, восхищаются бескорыстием. Это действительно великий поступок, Гленн. Но где ты теперь будешь жить? — Как-то пока не думал. — В этом ты весь, — вздыхает Роттгер, — совершенно о себе не заботишься, только об Альгерте. — Перестань, — смеюсь я, — еще и твоего восхищения я уже не переживу. Не такой уж я хороший, больше пыль в глаза пускаю. Лучше скажи, что по этому поводу думает Вашество? — Вашество — единственный, кто никак не комментирует происходящее. Думаю, скромность не позволяет ему публично хвалить своего ученика. — Боюсь, дело не в этом, Роттгер, — грустно возражаю я, — пожалуйста, добавь мне чего-нибудь покрепче в тинко. Все время мерзну. — Научился просить, щенок? — ухмыляется инквизитор, совсем как в старые добрые времена. — У меня был самый лучший учитель, — я возвращаю ему ухмылку. — Ты здоров? — с тревогой спрашивает Роттер, добавляя в чашку немного виски. — Что со мной станется? — я делаю большой глоток, чувствуя, как тепло мгновенно разливается по телу, — по всей видимости, кардинал считает, что я привлекаю к себе слишком много внимания, и ему это не нравится. — Конечно, не нравится, — Роттгер кладет ладонь мне на лоб, проверяя, нет ли жара, и, не обнаружив такового, возвращается на место, — кому такое понравится? Он из сил выбивается, вымаливая у Господа милость для Альгерты. Ночи не спит, колени протер, стоя на церковных плитах, а все разговоры только о его юном ученике, без всяких усилий снискавшем всеобщую любовь. Совершенно без усилий. Подумаешь, помчался в охваченную эпидемией провинцию спасать монахов, родовой замок под монастырь отдал. Мелочи. Кстати, о монастыре. Роттгер снова встает, на минуту выходит из гостиной и возвращается со стопкой бумаг. — Это документы, подтверждающие становление новой Святой Обители. Праздничное освящение по понятным причинам откладывается и отдается на откуп нового настоятеля, Отца Марка. — Вашество подписал? — радостно вскрикиваю я, — так быстро? Когда успел? — Подписано лично Великим Понтификом, — инквизитор протягивает мне бумагу с подписью Юлия. — Но, Роттгер, — я растерянно рассматриваю размашистый росчерк пера, — Папа никак не мог этого сделать. Письмо до Рима и обратно идет не один месяц. В лучшем случае, несколько недель, да и то ценой невероятных усилий самых быстрых гонцов и насмерть загнанных лошадей. Как такое возможно? — У доверенных лиц Его Святейшества есть особые полномочия. Папа всецело доверяет мне и позволяет в некоторых случаях принимать решения самостоятельно. За его подписью, — Роттгер перебирает оставшиеся документы, — также милостью Понтифика твои земли освобождаются от любых податей, церковных и светских. На строительство монастырской церкви государство выделит необходимые средства. Что касается епископата, тут действительно стоит получить величайшее соизволение. Обещать ничего не могу. Дождемся письма. — Боже мой, Роттгер, он меня проклянет, — я хватаюсь за голову. — Кто? — Вашество. — Не посмеет, — жестко отвечает инквизитор. — Ты его так не любишь? Никогда не слышал, чтобы Роттгер отзывался о кардинале дурно, но это «не посмеет» далеко от приязни. — Как к служителю Святой Церкви я отношусь к нему абсолютно нейтрально. Как человека мне его любить не за что. — Почему? — Потому что, — инквизитор нервно стискивает в руке документы, — из-за его прихоти ты едва не умер, да и сейчас заботой не обласкан, уж извини. Отпустить тебя к больным монахам? Мы с Джозефом чуть с ума не сошли от беспокойства. Он порывался отправиться за тобой следом, чтобы помочь в случае чего, но я не отпустил. Любимыми, хорошо, пусть не любимыми, но близкими следует дорожить. Неужели кардинал этого не понимает? Такое чувство, что у него десяток учеников, и ими можно разбрасываться направо и налево. Ты не должен болтаться по Альгерте в столь неспокойное время. Кстати, почему ты вернулся? — Об этом я и хотел поговорить с тобой, — нужный момент настал, и я спешу им воспользоваться, — боюсь, что вскоре привлеку к своей персоне еще больше внимания. Мне не стыдно лгать Роттгеру. Возлюбленный демона, я почти привык врать направо и налево, и в данном случае меня даже совесть не мучает, ибо это ложь во спасение. Дело в другом. Если сейчас Роттгер мне не поверит, он превратится в опаснейшего Великого Инквизитора, и последствия превращения могут быть непредсказуемы. Манипулировать именем Господа и его ангелов крайне опасно для человека. Для священника — опасно вдвойне. От волнения руки становятся влажными, начинают дрожать. Я вцепляюсь в чашку, но тинко все равно выплескивается на стол. — Расскажи, — приказывает Роттгер, вопреки командному тону отбирая у меня чашку, наливая в новый чистый стакан на два пальца неразбавленного виски и накидывая мне на плечи плед. — Не могу решиться, — стучу зубами я. — Давай, Альгер, — подбадривает инквизитор, — ты никогда не был трусом, да и я тебе не враг. Нет ничего, с чем мы вместе не смогли бы справиться. — Я могу остановить эпидемию, Роттгер. Кажется, могу, — выдавливаю я и вздыхаю с облегчением. Главные слова сказаны. Дальше должно быть легче. — Знаешь секретное снадобье? — подается вперед инквизитор. — Нет. Никакого снадобья я не знаю, — я залпом осушаю стакан, закашливаюсь, поперхнувшись крепким алкоголем и быстро, пока не умер от испуга, добавляю, — холеру исцелит Святое Причастие. Вернее, я — с помощью Святого Причастия. — Как ты об этом узнал? Придется лгать до конца, раз уж начал. Менять показания в последний момент — смерти подобно. Прости меня, Роттгер, видит Бог, я не для себя стараюсь. — Ты не поверишь, — собрав волю в кулак, отвечаю я, стараясь говорить ровно, — я бы и сам не поверил. — Я верю тебе, Гленн, — успокаивает Роттгер, — ты — чистое, уникальное создание. Сам Господь направил твою руку против оборотня. Как я могу тебе не верить? Немного воспрянув духом от «чистого создания», я продолжаю уверенней: — Я ничем не заслужил Его милость, не совершил ничего выдающегося и не отличаюсь от остальных. Не знаю, отчего Он говорит со мной. Но иногда Он говорит. — Ты слышал слово Господне? — Роттгер осеняет себя крестным знамением. — Да, — подтверждаю я, затыкая остатки совести, — Он велел мне отправиться обратно в монастырь и через таинство Евхаристии излечить больных братьев. А после остаться и помочь всем, кто в этом нуждается. Алтарное вино в моих руках превратится в лекарство. Так Он сказал. — Боже Всевышний, — только и может выговорить инквизитор. Поверил. Однозначно поверил. Благодарю тебя, Господи! Некоторое время мы молчим. Роттгер — переваривая услышанное, я — усмиряя пустившееся галопом сердце. — Я поеду с тобой, — отмирает инквизитор, — так будет безопаснее добираться. К тому же, если чудо свершится, тебе понадобится высокопоставленный свидетель во избежание кривотолков и переиначивания фактов. — Что, если чудо не произойдет, и ты заболеешь? — Оно обязательно произойдет, Гленн. И если я заболею, ты меня вылечишь с Божьей помощью. С собой возьмем стражников, в дороге они лишними не будут. И еды нужно прихватить. Твои запасы велики, но не бесконечны. — Что с Джозефом? — напоминаю я. — Джозеф останется в Рьяне, — принимает решение инквизитор, — он поразительно быстро учится и на время сможет меня заменить. Что касается Вашества… На твоем месте, Гленн, я бы к нему до отъезда не заходил. — Боишься, он, узнав о нашей миссии, не поверит и велит мне остаться в столице? — догадываюсь я. — Возможно, — уклончиво отвечает Великий Инквизитор, — конечно, у тебя впоследствии может состояться неприятный разговор с Его Высокопреосвященством относительно твоего чрезмерного своеволия. Но после того, как эпидемия закончится, об этом вряд ли кто вспомнит. — Спасибо, Роттгер, — искренне (наконец-то искренне) благодарю я. Поддержка и сопровождение Великого Инквизитора дорогого стоят. # Монастырь встречает нас гнетущей тишиной. Если бы не свет в нескольких окнах, я бы решил, что люди оставили это место навеки. Двери замка никто не охраняет, но это как раз понятно. Дееспособных братьев немного, и выделить кого-то для охраны — непозволительная роскошь. Только на втором этаже, у комнаты настоятеля мы наконец-то встречаем нескольких монахов. На наши приветствия они лишь мрачно кивают. — Что происходит? — решаюсь спросить я у первого попавшегося брата. — Отец Марк кончается, — едва сдерживая слезы, он отворачивается. — Холера? Вместо ответа монах обреченно вздыхает. Меня не было в монастыре всего несколько дней. Стоило ненадолго уехать, и все стало рушиться. Умом я понимаю, что поступил правильно, но в душе чувствую себя предателем, бросившим близкого человека на произвол судьбы. Роттгер сжимает мою руку: — Он был тебе дорог? — Он и сейчас мне дорог, — я закусываю губу, и металлический вкус крови во рту выводит меня из горестного оцепенения, — он поправится. Я не отдам его смерти. — Поздно, Святой Отец, — говорит один из монахов, — он совсем плох. Мы заклинаем его собороваться, дабы он пришел к Отцу нашему как должно, но он отчего-то оттягивает исповедь и причастие. Должно быть, слишком слаб. И рассудком тоже… — Закрой рот! — рычу я на монаха. — Падре хотел сказать, — Роттгер сильнее сжимает мне руку, призывая вести себя прилично, — не следует судить о состоянии рассудка Отца Марка без оснований. Возможно, мне удастся вразумить его… — Святой Отец, — обращаюсь я к инквизитору, молясь, чтобы он услышал и понял, — позвольте мне уговорить Отца Марка исповедоваться. Вы вправе отказать, учитывая выше высокое положение, но… — Я пойду с тобой, — прерывает Роттгер. — Тайна исповеди, — напоминаю я, — вы присоединитесь ко мне во время соборования. — Хорошо. Иди. Роттгер слышит и понимает. Едва ли он надеется на чудо, но оставляет мне последний шанс, не отнимая призрачную надежду. — Подготовьте все для причастия и соборования, — отдаю я короткий приказ монахам. «Ты слишком часто просишь в ситуациях, где не грех приказать». Спасибо, Ветер, твои бесценные уроки, как всегда, даром не проходят, — быстро! Отец Марк умирает. Душа, еще не покинувшая тело, остается связанной с ним почти различимыми призрачными нитями, которые истончаются с каждой секундой. Заострившиеся черты вскоре превратятся в холодную маску смерти, но в запавших глазах еще теплится жизнь и, слава Богу, здравый рассудок. — Салага, — шелестят пересохшие пергаментные губы. — Исповедоваться некогда, — я откупориваю крошечный пузырек, зажатый в руке, и добавляю зелье в алтарное вино, — пейте, Отец Марк, вы поправитесь. — Неужто Венсан?.. — Пейте и молчите, — быстрым шепотом говорю я, прижимаясь губами к уху Полководца, — иначе не спасетесь сами и меня угробите. Я приподнимаю его, и он из последних сил делает глоток. Теперь остается ждать и молиться. Впрочем, молиться можно и во время таинства соборования, заодно заняв руки делом. Это позволяет на время отвлечься, отодвинуть подальше отчаяние и ощутить молчаливую поддержку стоящего рядом Роттгера. Елей пятнает руки, грудь, лоб, щеки, губы и ноздри лекаря-настоятеля. Сам он предпочитал, нет, предпочитает лечить иначе, но настоящее лечение, смею надеяться, уже проведено, и можно отдать дань традициям Святой Церкви. Роттгер, раскрыв Евангелие текстом вниз, будто сам Господь благословляет Отца Марка, читает молитву. Больному осталось только приложиться к Священной книге и кресту, но Полководец не двигается. Глаза его закрыты. — Мертв? — спрашиваю я, не замечая, как кровь из вновь прокушенной губы стекает по подбородку. Роттгер откладывает Евангелие, припадает ухом к груди Отца Марка, касается рукой его губ. — Спит. # — Всю жизнь мечтал о славе, а теперь не знаю, куда от нее спрятаться. Мы сидим на крыше замка. Ветер — верхом на зубце, свесив ноги наружу, я — более скромно, прислонившись спиной к каменному парапету. Внизу, от дверей монастыря и дальше, сколько хватает взгляда, тянется огромная очередь из страждущих. Больны они, к счастью, не все. Как минимум треть пришла за благословением и Святым Причастием, своеобразной профилактикой холеры. Отказать этим людям мы не можем, двери обители открыты для всех, но они значительно замедляют сроки выздоровления тех, кто действительно нуждается в помощи. Службы проводятся по часам, и на всех требуется мое личное присутствие, поскольку делегировать полномочия по понятным причинам я не могу. Так и проходят дни. В мареве недосыпания, до краев наполненные неистребимым запахом ладана, въевшимся в волосы, одежду и кожу, в мерцании сотен свечей, слепящих глаза. Я не жалуюсь. Больные выходят из монастыря здоровыми, а большей награды мне не нужно. Дождь давно прекратился. Когда-то все заканчивается, даже он. Солнце озаряет летнее небо. Откуда-то вернулись певчие птицы. Жизнь понемногу налаживается. Альгерта приходит в себя после наводнения. Догмы альбигойской ереси мне не чужды. Я никогда не понимал идею причастия телом Христовым, в глубине души считая это варварством с оттенком каннибализма, но порой, в бреду усталости, и впрямь представляю, что сама кровь Создателя вливается в глотки людей, неся исцеление. — Хороший монастырь, хоть и проходной двор, — Ветер разглядывает толпу под ногами, украдкой обстреливая ее мелкими камушками, — колоколов пока нет, в ушах от них не звенит. Красота! — По-прежнему не любишь колокола? Я укоризненно качаю головой, глядя на забаву демона. Собираю кусочки щебня, валяющиеся на крыше. Протягиваю негоднику новую порцию боеприпасов. — Не люблю, — Ветер благодарно принимает подношение, — как Отец Марк? — Здравствует, — улыбаюсь я, — под видом выздоравливающего гуляет по лесу, цветочки собирает… — Варит потом из них что-то, — добавляет Ветер, — ты ему рассказал? — Не только рассказал, но и показал. Оказывается, панацея от холеры растет у нас под ногами в изобилии, далеко ходить не надо. Учитывая, как мало отвара нужно добавить в вино, чтобы он подействовал, мы запаслись лекарством на год вперед. — Так часто бывает, — демон спрыгивает с зубца, садится рядом, прижимаясь плечом к плечу, — спасение рядом, но никто его не видит. Люди ищут благодати в вышних сферах, хотя у них есть все, чтобы обрести счастье на земле. Старый Полководец не грозил тебе анафемой? — Нет, принял все, как должное. Поворчал, что теперь из монастыря сделают сумасшедший дом, но больше для вида. Какому настоятелю не лестно править самой популярной, а впоследствии и самой богатой обителью в Альгерте? — Он всегда был практичным и здравомыслящим человеком, — Ветер потягивается, нехотя встает, — тебе пора, Гленн. Иди, твори очередное чудо. Отец Марк на твоей стороне и никогда тебя не выдаст. Ему немного обидно, что честь изобретения зелья принадлежит не ему, а Венсану, но он, как и ты, прежде всего заботится о ближних. Так что ты можешь полностью ему доверять. — Я знаю, Ветер. — Поцелуешь? Вместо ответа я тянусь к теплым губам, нежно накрывая их своими. # — Что ты творишь, Гленн? Визит кардинала предсказуем, но неожидан. Приехал он, как всегда, без всякой помпы, в неприметной карете, сопровождаемый лишь четырьмя монахами. Кажется, большинство находящихся в монастыре даже не заметили его присутствия. — Что ты творишь?! — Спасаю Альгерту, Ваше Высокопреосвященство, — устало откликаюсь я. Шутка ли, десять часов на ногах. — Твое имя гремит по всей стране! — Хорошо, — спокойно отвечаю я, — значит, люди знают, к кому обратиться за помощью. — Священнику не должно возносить себя до небес! — Священнику не должно противиться, если небеса возносят его. Бессмысленный диалог крадет у меня минуты сна. Слава Богу, количество больных среди паломников уменьшается и вот-вот иссякнет совсем. — Я не верю, что Господь направляет тебя. Ты никогда не был набожен. Как тебе удалось остановить эпидемию? — Вы никогда в меня по-настоящему не верили, Ваше Высокопреосвященство, — я прислоняюсь к стене. Сидеть перед стоящим кардиналом неучтиво, но колени дрожат от усталости, — а вот у Великого Инквизитора мои действия сомнений не вызывают. — Роттгер влюблен в тебя, — зло бросает Дэвид, — он поверит чему угодно. — Жаль, что он, а не вы. Фраза, призванная прозвучать горько, получается маловыразительной. Я больше не люблю кардинала и не нуждаюсь в ответном чувстве. Он предпочел мне Бога. Это его право. Я предпочел ему Альгерту. Это мое право. Делай, что хочешь, Дэвид, только не мешай мне идти дальше. — Послушай, Гленн, — кардинал наконец-то садится, и я с облегчением следую его примеру, — в твоих действиях я вижу руку расчетливого и сильного политика. Ты слишком молод, чтобы вести подобную игру самостоятельно. Я не знаю, кто управляет тобой и дает тебе советы, но, поверь, он действует тебе во вред. Ты ослеплен гордыней и всеобщим обожанием, и не понимаешь, что толпа, поклоняющаяся тебе сегодня, завтра растопчет тебя, стоит ей завести нового кумира. — По-вашему, советы Господа, направляющего меня, плохи? — я складываю руки на груди, иронично вздернув бровь. — Тобой руководит не Господь. — Откуда вы знаете? — Я сам прошел через это, — глухо отвечает Дэвид. Несколько секунд молчит, словно решая, говорить или нет, но все же продолжает, — в моей жизни был период, когда я почти разуверился в милости Божьей. Мой наставник был весьма суров и требовал беспрекословного подчинения. По глупости и неверию я решил, что он ненавидит и намеренно отталкивает меня. Теперь я понимаю, что все его действия были направлены во благо, но тогда мне хотелось обычного человеческого тепла, участия, любви… Сатана видит наши слабости и использует их, дабы ввести смятенную душу во искушение. Дьявол послал мне любовника, благородного вэла, сильного, уверенного в себе, красивого настоящей мужской красотой. Он не был похож на белокурых юношей, популярных нынче при дворе. В нем чувствовалась сила зверя. Каштановые волосы, злые зеленые глаза, вечно обветренные губы в мелких трещинках. Я был очарован им. Забыл о долге перед Господом, предавался постыдной страсти в его объятиях. Он почти уговорил меня бросить Церковь, уехать с ним в Рьян, жить в богопротивном союзе. Если бы не мой учитель, случайно раскрывший нашу тайну, моя душа навеки бы погибла. Наставник силой разорвал постыдную связь, на месяц посадил меня под замок и жестоко наказал. Я ненавидел его тогда. Столь же сильно, как благословляю сейчас. Каждый день с тех пор я молю Господа о прощении и благодарю Его за то, что Он не дал мне сойти с пути истинного. Если в сердце твоем поселился грех, Гленн, отринь его и не позволяй искушению манипулировать тобой. Некоторые встречи не забываются. Слова, брошенные в ключевые жизненные моменты, западают в память навеки. «Был у меня аббат, такой сладенький… Когда в раж впадал, ночи подряд остановиться не мог. Горячий парень. Мы славно с ним проводили время. Потом, правда, от ворот поворот мне дал. Спутался с кем-то из высокого начальства». Какая же ты маленькая, Альгерта! Все друг друга знают. Все со всеми спят. Теперь понятно, ради какого «высокого начальства» Дэвид бросил вэла Адама. Выше Бога никого нет. Информация познавательная, однако отдыхать мне осталось не более двух часов, и душеспасительную беседу пора заканчивать. Особенно учитывая, что она ни к чему не приведет. — Мной никто не манипулирует, Ваше Высокопреосвященство. Все, что я делаю, идет от чистого сердца без какого-либо вмешательства извне. Что до истории вашей давней страсти — право, не стоит вспоминать о ней. Вэл Адам давно мертв. Кардинал каменеет на глазах. Его внезапно побелевшее лицо говорит само за себя. Я не сомневался в своей догадке, случайных совпадений не бывает. Что ж ты морочил всем голову, представляясь непорочным, Дэвид? Другим — ладно, такая у тебя великая миссия — пускать пыль в глаза, но мне-то зачем? Я принял бы тебя любым, даже порадовался бы, что ничто человеческое тебе не чуждо. Ты с самого начала мне не доверял. Отчего теперь я должен доверять тебе? — Что тебе известно о вэле Адаме? — отмирает кардинал. — Только то, что я убил его в тринадцать лет. — Убил? — потрясенно шепчет Дэвид. — Зарезал, если быть точным, Ваше Высокопреосвященство, — бесстрастно подтверждаю я. — Ты принял сан, нарушив первую заповедь Господню, не покаявшись в этом?! Репертуар кардинала с годами не меняется. Расскажи мне кто-то об убийстве бывшего любовника, я бы, по крайней мере, огорчился. Или бросился выяснять подробности. Дэвида расстраивает исключительно отсутствие во мне раскаяния. — Прошу простить мою дерзость, Ваше Высокопреосвященство, но когда я вновь нарушил первую заповедь Господню, убив оборотня этим летом, мне рукоплескала вся Альгерта во главе с Его Величеством и высшими чинами духовенства. Чем убийство безнравственного мерзавца, коим являлся вэл Адам, хуже? Дэвид не отвечает. Глядит на меня, храня молчание, а я молюсь лишь о том, чтобы он поскорее что-нибудь сказал или сделал, неважно что, и оставил меня в покое. Если поспать не удастся, я упаду во время службы, а этого никак нельзя допустить. Больные ждут, им нет дела до наших теологических диспутов и душевных терзаний. Им бы поскорей вернуться домой живыми. Видит Бог, я могу помочь и сделаю это вопреки всему, пусть меня хоть сто раз обвинят в тщеславии и гордыне. — То, что ты делаешь и говоришь — ужасно, — произносит кардинал, когда я уже готов закрыть глаза и уснуть прямо здесь, — ничто не оправдает твой грех, даже несчастные, которых ты якобы исцелил. Они верят, что тебя направляет Господь, но действуешь ты от Лукавого. Небо покарает тебя за обман. Я не могу лишить тебя звания преемника. В настоящее время это вызовет недовольство Его Величества и населения Альгерты. Однако, учитывая проявляемую тобой самостоятельность в принятии решений, полагаю, что мои советы тебе больше не нужны. С этого момента ты волен поступать, как считаешь нужным, разумеется, в рамках закона. Отвечать за свои поступки ты также будешь самостоятельно. Перед Господом и людьми. Отныне ты свободен от ученичества, Гленн. — Ну и черт с тобой, — равнодушно сообщаю я закрывшейся за кардиналом двери и сворачиваюсь клубочком в кресле, не имея сил добраться до постели.