Взросление (история любви)

— Мам, — Леви нетерпеливо дергал мать за подол платья, — можно побыстрее? — Леви, я уже сказала, что мы не уйдем до 12:30. Сейчас 12:15. — Но я хочу пораньше! Эрвин сказал, что так можно! — Знаю, но я еще не готова. Не дергай платье и дай мне закончить. В ответ Леви нахмурился. Его пальцы по-прежнему крепко сжимали платье Кушель, и он даже дернул еще один разочек. Это показывало, насколько сильно он хотел поскорее пойти на праздник по случаю девятилетия Эрвина, ведь обычно он не обращался со своей мамой таким образом. Такое поведение явно было неправильным, ведь не успел он отдернуть ладонь от платья, как Кушель обернулась, одной рукой самостоятельно отдергивая его пальцы, второй хватая за подбородок. Теперь Леви не мог не смотреть на нее, и прошло меньше секунды, после чего это ядовитое выражение лица испарилось под ее острым взглядом. — Леви. Иди и сядь смирно, — строго сказала Кушель, но не удержалась и игриво взъерошила ему волосы, когда он наконец сдался и отошел, — ты ведешь себя как маленький мальчик. Леви не казалось, что он ведет себя как ребенок, но навлекать на себя гнев матери не хотелось, продолжая перепалку. Вместо этого он пересек комнату, забравшись в кресло и скрестив руки на груди. Он просто хотел увидеть Эрвина перед тем, как начнется праздник, потому что когда придут другие дети — будет не то. Или скорее, Леви просто придется делить Эрвина с другими, и он будет ревновать. Ему нравилось, когда блондин обращал все свое внимание только на него. К тому же, Леви хотел подарить ему свой подарок с глазу на глаз. Ему будет неловко, но пусть лучше только Эрвин видит его смущение. «Но, конечно же», — с горечью подумал он, надув губы и сильнее упираясь спиной в кресло, — «моя мама все испортила». Она работала на дому, поэтому пока она не закончит — они не могли уйти, а терпение Леви и так было на исходе. И вообще, почему она работает сейчас? Другие родители не работали по субботам. Позже, по прошествии лет, Леви осознает, что его маме приходилось работать больше только ради него. Но в тот момент просто хотелось побыстрее уйти на праздник. Наконец, по прошествии обещанных пятнадцати минут, пришло время идти. Кушель отложила бумаги, которые просматривала все это время. Леви же показалось, что прошла по меньшей мере вечность. Как только женщина встала со стула, он в свою очередь словно ужаленный подскочил с кресла, намереваясь сразу же взять подарок, подготовленный Эрвину, который лежал на кофейном столике рядом. — Ну же, мам! — почти взмолился Леви, прошмыгнув мимо Кушель на пути к входной двери, открывая ее и снова хмурясь, когда его мама остановилась, начиная копаться в сумочке, — что ты делаешь? Пойдем уже! — Я проверяю, взяла ли ключи, Леви, успокойся, — Кушель мягко осадила его снова, не в силах сдержать легкой улыбки. Наблюдая за таким нетерпением, несмотря на все слова, она считала это милым. Ее сын был взволнован тем, что снова увидит Эрвина, который теперь, после нескольких лет общения, стал его лучшим другом. И это ее очень радовало, как мать. Леви все еще не очень охотно шел на контакт с другими, но старался по-прежнему, а его дружба с любознательным блондином не ослабевала ни на день, — мы все равно придем туда раньше, чем нужно, договорились? — Знаю, но мне хочется поскорее его увидеть... — продолжал ныть Леви, даже когда его мама открыла сама входную дверь, и они вместе пошли к ее машине. Ехали они медленно. По крайней мере Леви так казалось. Но он очень обрадовался, когда на подъезде к дому Эрвина не увидел других машин. Он выбрался из машины еще до того, как его мама вынула ключ зажигания, и побежал по тротуару, ведущему ко входной двери дома. Он сам хотел позвонить в звонок. Когда дверь открылась перед ним оказался отец Эрвина. Мужчина поприветствовал Леви с улыбкой, в то время как Кушель подошла к ним. Мистер Смит был также преисполнен благодарности за дружбу Леви и Эрвина, даже несмотря на то, что первый иногда был упрямым, угрюмым или непослушным. — Эрвин в своей комнате, — сказал мистер Смит прежде, чем заговорить с его мамой, и Леви протиснулся мимо них, оставляя позади, поднимаясь по лестнице в нужную комнату, где сидел его друг. Когда он преодолел все ступени, увидел, что дверь приоткрыта, поэтому заглянул внутрь без задней мысли, ища взглядом Эрвина, который сидел на полу, окруженный разбросанными кусочками пластиковой модельки, которую, видимо, собирал. Эрвин вообще любил такое, и у него в комнате было много уже законченных работ: автомобили, танки, другая военная техника… Эта же, как можно было заметить, тоже была похожа на танк. — Привет, Леви, — Эрвин поздоровался прежде, чем даже поднял свои глаза, лишь потом удостоверившись, что это и правда Леви, уставившись на него своим уже ставшим некой традицией взглядом широко распахнутых голубых глаз. Леви в свою очередь зашел в комнату и встал рядом, смотря сверху вниз. — Что делаешь? — спросил он, с прищуром оглядев уже готовые модели, — разве у тебя не стоит вон там точно такой же танк? — Нет, это советский танк легкого класса времен Второй Мировой войны, Т-26, — Эрвин отвечал, как ни в чем не бывало, на его лице уже вырисовывалась легкая улыбка, ведь он знал, что скажет Леви в следующую секунду. — Зануда, — констатировал младший, одновременно с этим плюхаясь рядом и толкая локтем его руку, отчего улыбка Эрвина стала только шире. Они оба знали, что Леви просто дразнится и что совершенно не имеет этого в виду. На самом деле, он, скорее всего, был единственным, кто мог назвать старшего таким образом, потому что любой другой получил бы кулаком в лицо незамедлительно в большинстве случаев. Несмотря на то, что клятва защищать Эрвина была чем-то, что мог сказать лишь маленький ребенок, она была искренней и страстной. И Леви сдерживал свое обещание, данное на детской площадке, все эти годы. Он заступался за Эрвина. Любой ребенок, смеющийся над Эрвином или тем, что тот читал, называющий его ботаником или просто издевающийся, получал нещадные пинки и оказывался на земле, если Леви был рядом. Хоть их одноклассники и раньше пытались задеть самого Леви после того, как он доказал, что не боится ввязаться даже в неравную драку, они оставили свои издевательства сначала над ним самим, а потом и над Эрвином. Именно по этой причине Леви продолжал попытки завести друзей, хотя Эрвин делал в этом более серьезные успехи: ему удалось подружиться с несколькими детьми за эти годы. Хотя Леви это вообще не заботило. Он все еще считал, что все его сверстники (кроме Эрвина, конечно) — глупые. С ним было приятно и весело играть. И даже если у него были некоторые странности, он был лучшим другом для Леви. Ему нравилось проводить все свободное время с Эрвином, и иногда он чувствовал себя безгранично счастливым просто находясь рядом с ним. Это счастье влекло за собой и другие странные чувства, словно он стеснялся его или стеснялся быть рядом, даже когда для этого не было никаких оснований. Конечно, Леви сильно изменился со времени детского сада, но все еще иногда краснел и запинался. Особенно когда Эрвин говорил что-то, из-за чего Леви чувствовал себя счастливым. И даже когда блондин молчал, Леви по-прежнему чувствовал себя по-особенному. Это кардинально отличалось от того, что он ощущал, находясь рядом с другими детьми, с которыми ему удавалось немного ладить. Например, с Ханджи или Майком. В последние месяцы он даже иногда ловил себя на мысли о том, что то и дело хочет держать Эрвина за руку или сидеть ближе к нему. Они делали так, когда были младше, но после их начали дразнить, ведь все остальные дети говорили, что мальчики не должны друг к другу прикасаться. Какое-то время Леви просто не обращал внимания на то, что они перестали проявлять такое друг к другу, но теперь зачастую возвращался к этому мыслями. Он не понимал, почему же всех это так заботило, ведь Эрвин не был его парнем, так? Парня вообще мог завести только взрослый, поэтому он даже и не думал о том, что то, что они держатся за руки, сразу сделает Леви парнем Эрвина. Хотя Леви понимал, что даже если так… Его это не будет беспокоить. Свои чувства понять было все еще достаточно сложно. Иногда происходящее ставило в тупик, но, в общем и целом, Леви знал, что Эрвин второй по важности человек в его жизни (после матери, конечно), и именно поэтому он продолжал каждый раз защищать блондина, устраивая драки на детской площадке, даже когда сам Эрвин просил не делать этого, ведь потом неприятностей было не избежать. И именно поэтому он придавал такое большое значение подарку, приготовленному на день рождения лучшего друга. Ведь Леви очень нравился Эрвин, поэтому он хотел подарить что-то, что последнему тоже очень понравится. К сожалению, сказать проще, чем сделать. Поэтому подготовка к дню рождения принесла Леви мучения, какие мог испытать ребенок его возраста, теряясь в догадках, что же лучше всего подойдет на роль подарка. Хотя Леви и знал, что нравится Эрвину: история, моделирование, коллекционирование камней и игрушечные солдатики — все это у него уже было, причем в достаточно большом количестве. Покупать что-то подобное было бы неправильно и скучно. Придумывать что-то другое было задачей не из легких. Ничего из того, что приходило на ум Леви, не казалось чем-то достаточно особенным, а если он и мог придумать что-то хорошее, то стоило оно очень дорого. Денег в их семье всегда было немного, поэтому с самого детства Леви знал, что лучше не просить их. Они не могли позволить себе дорогую игрушку ко дню рождения Эрвина, а тех четвертаков и долларов, которые он собирал в копилку-свинку, подаренную дядей Кенни, было недостаточно. Из-за этого Леви несколько дней провел в постоянном волнении, пока ему наконец не пришла в голову идея. Это произошло примерно за неделю до важной даты, когда они вдвоем с Эрвином сидели на улице. Они отдыхали от битвы на площадке, сделанной в виде могучего корабля и расположенной на заднем дворе Эрвина, рассматривая картинки в книжке. Во время боя Эрвин был капитаном и носил зеленую армейскую шляпу, в то время как Леви играл роль одного из его верных солдат, которому была поручена важная миссия: заряжать пушки и стрелять из них во врагов по приказу Эрвина. Это было очень весело и захватывающе, как и всегда (мистер Смит говорил маме Леви, что у его сына очень живое воображение). Иногда они в ходе игры будто переносились в настоящие истории, повторяя их в реальном времени. На этот раз история и правда была реальной, потому что теперь, сидя на крыльце, Эрвин показывал Леви одну из своих любимых книг и то, что в ней произошло. — Вот корабль, на котором мы были, — он говорил, указывая на черно-белую фотографию огромного линкора, из бойниц которого выглядывало множество пушек. На следующей странице они увидели одну из них уже ближе, а за ней в маленьком кресле сидел солдат, смотрящий в нечто, очень похожее на подзорную трубу. Очевидно, он готовился стрелять, потому что Эрвин с широкой улыбкой посмотрел на Леви. Эрвин всегда так улыбался прежде, чем сказать что-то захватывающее. — Он делает то же, что и ты, видишь? Солдаты заряжали эти пушки огромными снарядами. Они могли стрелять на очень большие расстояния в океане и поражать вражеские корабли, которые были очень далеко. Иногда, правда, происходили взрывы, из-за которых эти люди загорались и умирали, а части их тел разлетались повсюду. А еще в этом сражении некоторые корабли затонули и несколько солдат съели акулы. Но я не думаю, что вот этот человек утонул. Он работал на кормовой палубе. Леви искоса поглядывал на фотографию, которую ему показывал Эрвин, в этот момент рисуя на земле какие-то фигуры при помощи большой палки, которая в играх заменяла ему пистолет. Эмоции его менялись: от удивления и сморщившегося носа, когда Эрвин рассказывал об ужасных событиях до смеха при упоминании о палубе кормы. — Палуба на кóрме? — повторил он, потому что ему это сочетание слов казалось смешным и напоминало о корме, который дают собакам и кошкам. А еще, потому что он знал, что Эрвин тоже улыбнется. Всякий раз, делая так, Леви улыбался, и после того, как он спросил, был ли Эрвин на кóрмовой палубе, тот чуть не впал в приступ детского хихиканья. Внезапно Леви снова захлестнуло это чувство, волна застенчивости заставила внутри живота затрепетать, а щеки — вспыхнуть. Он захотел взять Эрвина за руку, но не знал, как на это отреагирует последний, а рисковать не хотелось. Поэтому он удовлетворился тем, что чуть отклонил одно свое колено, сталкиваясь с коленом старшего, упираясь. К радости, Эрвин не отодвинул ногу, но темноволосый даже не был уверен в том, что тот заметил, потому что Эрвин был слишком увлечен, перелистывая страницы своей книги. —Нет, я был тут, наверху, — сказал он через мгновение, отвечая на вопрос Леви о кормовой палубе, указывая на кучу маленьких прорезей-окошек на корабле, наконец найдя нужную страницу, — я был командиром. — А как он выглядел? — Вот так, — Эрвин указал на фотографию мужчины, одетого в благородный белый костюм. На его голове красовалась шляпа, а грудь была увешана десятками медалей. Леви подумалось, что человек на фото выглядит очень сильным, а еще он, скорее всего, отлично образован. В следующую секунду Леви поймал себя на том, что переводит взгляд с изображения на Эрвина и обратно. — Он кажется очень крутым… — Да, он был героем войны. Помогал спасать людей. Он за это и получил свои медали. У моего отца есть книга об этом человеке, но пока мне нельзя ее читать. — Почему нельзя? — Отец говорит, что я еще не дорос, — ответил Эрвин хмуро, сдвигая брови и невольно выпячивая нижнюю губу, — там все слишком правдиво. Но это глупости, я ведь уже читал о том, как умирают люди. Такое всегда происходит, когда идет война. — Да уж, — согласился Леви, потому что может и не в полной мере, но понимал Эрвина, ведь ему мама тоже запрещала читать некоторые ее книги. Эрвин еще с минуту сидел немного расстроенный, но потом снова вернулся к рассказу о капитане корабля. Рассказ шел о том, как этот человек прошел путь от солдата до столь высокого звания, и все благодаря своему уму. По словам Эрвина, капитан «изложил достижения в боевой стратегии». Позже, когда Леви будет вспоминать об этом, количество деталей, которые знал на тот момент Эрвин, в его-то возрасте, покажется пугающим. Но сейчас темноволосый слушатель нисколько не удивлялся, но все равно брови хмурились с каждой минутой только сильнее, потому что понять, что говорил ему друг, было все труднее. Леви пытался (действительно прилагал усилие), потому что ему нравилось слушать Эрвина, но иногда тот говорил совсем как взрослый, а внимание Леви от такого количества «взрослых» слов невольно рассеивалось. Глаза начали слипаться, в то время как Эрвин продолжал читать отрывки из книги. Лишь через какое-то время спустя Леви резко вынырнул из дремы, заслышав внезапный громкий вздох. — Я думаю, что хочу быть как он, когда вырасту. — Военным? — уточнил Леви, замерев с палкой в руке, переводя взгляд с земли на Эрвина. — Не знаю. Наверное. Он был храбрым. Последние слова Эрвин произнес тихо, смотря в пустоту перед собой, а на его лице было яркое мечтательное выражение, стоило лишь подумать о перспективе быть похожим на героя, которым он так восхищался. Но вот Леви такая перспектива совсем не нравилась. Он не хотел, чтобы Эрвин был военным. Военные (и солдаты особенно) умирали, и блондин сам сказал об этом совсем недавно. А Леви даже подумать о смерти Эрвина было страшно. — Тебе нельзя, — сказал он, из-за чего внимание старшего вернулось к Леви, выглядел друг весьма озадаченно, потому что голос Леви был неожиданно твердым, — ты умрешь. И ты уже сейчас храбрый, дурак… Ты не боишься читать вслух или решать задачи по математике у доски. В ответ на это Эрвин снова улыбнулся, хотя, как заметил Леви, блеска в его глазах на этот раз не было. — Это не считается. И вообще, Леви, не переживай. Солдаты умирают только на войне, а сейчас войны нет. Судя по выражению лица, Леви немного успокоили последние слова, ведь Эрвин прав. Но что, если война начнется потом? Вне зависимости от обстоятельств, Леви не хотел, чтобы его лучший друг становился солдатом, потому что вне зависимости от причин (будь это смерть или что-то другое) мысль о том, что Эрвин его покинет, делала его несчастным. Уже впоследствии такая мысль показалась бы ему эгоистичной, но сейчас он был слишком мал, чтобы думать о более глубоких причинах. Несмотря на то, что Эрвин потом еще несколько раз его успокаивал, это помогало уже меньше, и вплоть до момента, пока Леви не улегся в постель, он переживал о словах, сказанных его лучшим другом. Перед глазами снова и снова всплывал образ капитана линкора в костюме, увешанном медалями и то, как Эрвин провел по этому изображению пальцами, глядя на страницу так жадно, словно хоть сейчас готов был эти же медали надеть. Уже в полудреме, Леви снова мыслями вернулся к тому, что очень сильно хочет подержать Эрвина за руку. В принципе, решил для себя парнишка в этот момент, даже если мысль о том, что Эрвин пойдет служить, его пугает, нельзя не признать то, что он очень круто и храбро будет выглядеть в форме этого командира. Вместе со всеми медалями. Эта мысль заставила его с широко раскрытыми глазами подскочить на кровати.Ведь теперь он знал, что подарит на день рождения Эрвину. Идея с медалями обязательно должна была ему понравиться. И медали вполне можно сделать самому (ну или с небольшой помощью мамы), даже деньги тратить не придется. То, что придумал Леви, лучше любых игрушек, и при мысли о том, как будет счастлив Эрвин получить такой подарок, Леви разволновался. Еще час он не мог заснуть, ворочаясь и представляя момент, когда будет вручать аккуратно запакованную коробочку, что будет говорить и какое выражение лица будет у его друга. На следующее утро он рассказал о своей идее Кушель, пока они подъезжали к школе. Мама, остановив машину, обняла его и поцеловала в щеку, сказав, что идея просто замечательная, и она обязательно поможет Леви, когда закончит с работой. Так и случилось. Все необходимое было собрано и разложено перед Леви тем же вечером. Здесь были всякого рода сокровища, которые Кушель достала из своего швейного набора: кусочки разных лент, причудливые пуговицы… Большую часть, конечно, Леви делал самостоятельно, при небольшом руководстве со стороны мамы. Он уже немного умел шить (все благодаря Кушель), поэтому к концу вечера было сделано целых пять медалей, которые были вполне похожи на те, что Леви видел в книге. Само собой, они не выглядели на сто процентов реально и идеально, ведь это был первый опыт подобных поделок. Но сам Леви считал, что справился вполне хорошо и Эрвину точно понравится, ведь он сможет носить их, пока они играют. Мама улыбнулась ему и заверила, что Эрвин определенно будет доволен таким подарком. Но чем меньше оставалось времени до праздника, тем больше Леви нервничал. Волнение было и от приятного предвкушения, конечно. Но где-то глубоко внутри сидел противный голос, который нашептывал разные неприятные слова. О том, что Эрвину не понравится такой подарок, и что лучше бы подарить ему игрушку, купленную в магазине. Именно поэтому Леви хотел вручить этот подарок наедине, потому что не знал, как на такое отреагируют остальные друзья именинника, и это смущало. Он нервничал даже когда дарил медальки наедине, сидя в комнате Эрвина и нервно кусая нижнюю губу, держа коробочку на своих коленях. — Эрвин, — тихо начал Леви, немного наклоняясь, из-за чего его плечо уперлось в плечо сидящего рядом друга. Это заставило последнего отвлечься и обратить на Леви свое внимание, а его брови немного приподнялись из-за серьезности голоса темноволосого. Конечно, Леви волновался, но он понимал, что сейчас или никогда, ведь другие дети могут прийти в любую минуту, — вот твой подарок. — Но пока рано дарить подарки, — Эрвин ответил, словно ничего и не произошло. По его тону было понятно, что он не отвергает подарка Леви, а лишь говорит простой факт, а Леви был достаточно знаком с Эрвином, чтобы понять, что тот все равно не против. Эрвин вообще не был паинькой, каким его считали все остальные в школе. Ведь его не раз наказывали за то, что он был слишком любопытным и иногда подглядывал за вещами, на которые отец ему смотреть не разрешал. Он делал это просто потому что хотел знать, поэтому было очевидно, что и содержимое коробки, которую принес Леви, пробудит в нем это любопытство. Даже когда Эрвин говорил, взгляд свой он опустил на нее, глазами проходясь по каждому уголку, словно так можно было угадать, что лежит внутри. — Мама сказала, что твой папа сказал, что могу подарить сейчас, — пояснил Леви следом, все равно закрыв глаза на секунду и протягивая коробку в руки Эрвина. Последнему же лишь нужно было услышать о разрешении, поэтому он тут же схватил ее, а глаза заблестели от предвкушения, в то время как на лице заиграла улыбка, а руки потянулись, чтобы развязать бантик и развернуть оберточную бумагу, которой Леви обклеил коробку. Эрвин делал все медленно и осторожно, не торопясь, в то время как Леви уже давно бы распотрошил все это. Ему стало удивительно хорошо от того, как аккуратно Эрвин обращается с его подарком. Наблюдая за ним, Леви сглотнул, а живот его сжался от страха, который тихо шипел где-то в желудке о том, что подарок не понравится. — Это медали, — сказал Леви, опередив любые слова, как только блондин открыл крышку и замер, — как у того командира из твоей книги. Я сделал их сам, и… — Ты сам их сделал? — прервал его Эрвин, доставая одну. Он не улыбался, потому что губы его были приоткрыты, а глаза раскрылись шире от интереса. К счастью, он выглядел точно так же, когда находил новый красивый камень или получал новую модель по почте, — ого… Это потрясающе, Леви. Подарок его, кажется, впечатлил, и у Леви камень с души упал от этих слов. Очевидно, Эрвин был доволен. От такой мысли в груди все затрепетало, а на лице появился ожидаемый румянец. — Да..., — почти прошептал Леви, стараясь держать себя в руках и отводя взгляд, потому что чувствовал себя все более смущенным, — мне помогала мама, но ты же говорил, что хочешь быть как тот командир, поэтому… Я подумал, что для этого тебе нужны медали. Ты можешь носить их, когда мы играем, и тогда тебе, наверное, не придется идти служить. Это звучало по-детски. Хоть Леви был не настолько маленьким и понимал, что игрушечная медаль не может остановить Эрвина, который очень скоро вырастет из их игр, но все еще был недостаточно взрослым, чтобы окончательно бросать эту надежду. В любом случае, эти слова могли просто пролететь мимо ушей лучшего друга, потому что тот уже старательно пытался закрепить одну из медалей на своей рубашке. Медалька была сделана из красной шелковой ленты и большой медной пуговицы, на которой красовался орел. Закончив, Эрвин принялся рассматривать и другие экземпляры, бросив короткий хитрый взгляд на Леви и вынимая еще одну. — Тебе тоже нужна медаль, — с особой гордостью сказал он, поднося медаль к рубашке друга. Эта была создана из синей ленты и двух болтающихся серебряных пуговиц. Эрвин закрепил ее на груди Леви, примерно там же, где и свою, — ты будешь моим заместителем. Хорошо? — Хорошо, — почти в ту же секунду ответил Леви очень тихо, потому что внезапно почувствовал, что задыхается. Он испытывал некий благоговейный волнующий трепет, ведь раньше Эрвин никогда не просил его быть заместителем. Всякий раз, когда они играли, Леви был рад исполнять ту роль, которую даст ему друг, будь то просто солдат, вражеский труп или обычный житель, но сейчас он становился внезапно более значимым и важным. Леви практически на сто процентов был уверен, что Эрвин больше никому не позволит быть заместителем, поэтому чувство, что он — особенный, все росло. — Спасибо, — пробормотал он, когда Эрвин закончил, с особой нежностью проводя пальцами по медали и даже прикусив губу, чтобы сдержать яркую улыбку. — Пожалуйста, — быстро сказал Эрвин в ответ перед тем, как комната снова погрузилась в тишину. Молчание длилось несколько секунд, и теперь Леви оторвал взгляд от медали и обратил внимание на лицо друга. Он сразу же заметил, что улыбка с лица Эрвина пропала, что привело в замешательство. Именинник выглядел обеспокоенным, словно была какая-то проблема или трудность, которую он никак не мог решить. Леви было знакомо это выражение лица, но почему оно появилось сейчас? — Что случилось? — осторожно спросил он, когда Эрвин отвел взгляд. Неужели все-таки подарок не понравился? Ведь глаза друга смотрели на коробку, а следом раздался какой-то слишком грустный вздох. — Леви, — тихо проговорил Эрвин, поднимая взгляд с таким серьезным видом, что тот даже испугался. Голубые глаза смотрели так пристально, что лицо Леви маской застыло, а губы Эрвина напряженно сжались. То, о чем он сейчас скажет, ужасно важно. — Я тут подумал, и… Если я пойду в армию, ты пойдешь со мной? Услышав вопрос, Леви сморгнул, прикусив губу, потому что все, о чем они говорили до этого, было просто игрой. Еще минуту назад они радовались беззаботно, но теперь настроение резко сменилось противоположным, словно случилось что-то плохое. Но Леви понимал, что этот вопрос беспокоит Эрвина уже какое-то время, так же, как и Леви беспокоил вопрос о том, что Эрвин пойдет в армию. Однако, как бы сильно не было желание переубедить, Леви знал свой ответ заранее. — Да, — уверил он, энергично кивая для большей показательности. «Само собой пойду», — пронеслось в голове. Он пойдет за Эрвином куда угодно, если тот попросил. Позже все это будет выглядеть как невинные детские обещания, но на данный момент все казалось настолько реальным и возможным. Кроме того… Если бы Леви пошел в армию, Эрвин бы тоже не оставил его, верно? — Я пойду с тобой. И не дам тебе умереть, — сказал Леви, чувствуя облегчение от улыбки, которая снова появилась на лице друга. Переполненный радостными чувствами, он схватил Эрвина за руку прежде, чем смог подумать или остановить себя. Он не планировал делать это, но все время с того самого момента, как Леви зашел в комнату Эрвина, у него было это глупое и забавное чувство, а желание внезапное захлестнуло так сильно, что он сделал все совершенно машинально. Отчасти, потому что создалось ощущение, словно Эрвин доверяет ему какой-то секрет, отчего Леви очень смущался и нервничал. Отчасти, потому что ему просто нравился Эрвин. Очень нравился. И комфорт руки Эрвина он искал по одной весьма простой, но серьезной причине, которую в силу возраста еще не мог осознать и тем более понять. Но как только их пальцы соприкоснулись, Леви замер, а его лицо и уши словно окунулись в теплую, почти горячую воду, поэтому на секунду почудилось, словно они взаправду пылают. «Мальчики не держатся за руки». Мысль появилась, сея панику, и Леви широко раскрытыми глазами посмотрел на свою ладонь, крепко сжимающую ладонь Эрвина. Он все еще не хотел ее отпускать. «Мальчики не держатся за руки». Он прекрасно знал, что не хочет отдергивать руки, но также прекрасно знал, что должен сделать это. Что если Эрвин на него рассердится? Но даже это не было слишком весомой причиной. То, что они держатся за руки, не казалось Леви неправильным, странным или глупым, не смотря на чужие слова, и, к своему удивлению, спустя несколько секунд мысленных терзаний он заметил, что и Эрвин не отстранился. Напротив, когда Леви, пересилив себя, смог посмотреть на лицо друга, тот смотрел на их сцепленные пальцы, и во взгляде этом не было ни намека на протест. Но даже такая реакция не могла подготовить темноволосого паренька к тому, как события начали развиваться дальше. — Спасибо, — еще раз сказал Эрвин, расцепляя пальцы. Но лишь для того, чтобы немного наклониться и крепко обнять Леви, — медали действительно очень красивые, мне они очень нравятся. На мгновение Леви показалось, что они с Эрвином говорят на разных языках, потому что он даже не смог поначалу осознать сказанное. Все тело было словно натянутая струна, напряженная до предела, глаза были широко распахнуты, а рот приоткрыт. Эрвин все еще держал его в своих объятиях, пусть и не впервые, но чувства это вызывало теперь совсем другие. Нечто особенное гнездилось в сердце у Леви, а слова, такие простые и искренние, окрылили сердце. Он словно пробежал дистанцию в километр: грудь сдавило, дышать внезапно стало почти непосильной задачей, а ладони начали потеть из-за слишком сильного волнения. «Интересно, почему Эрвин говорит и делает так?» Это ведь были простые самодельные медальки, ничего особенного. Все, чего хотел Леви — подарить хороший подарок на день рождения, и… Все эти переживания, подпитываемые волнением, смущением и удивлением сменились на мысли о том, какой же Эрвин теплый и как же здорово обниматься вот так. Сменив фокус, Леви наконец смог расслабиться, пусть и на несколько секунд, обвивая руками Эрвина поперек живота и практически тая в этих объятиях. — Это просто глупые игрушки, — пробормотал младший тем не менее в ответ на благодарность, укладывая голову на плечо Эрвина. Примерно в таком же положении он всегда обнимал свою маму. — Но мне они понравились, — ответил Эрвин. Снова очень быстро слова слетели с его губ, а тон его был так спокоен, словно его вообще не беспокоило то, как Леви практически вплотную к нему прижался, — и еще я рад, что ты со мной дружишь. — Я тоже. К этому времени все переживания Леви практически улетучились. На смену пришли теплые и беззаботные ощущения, уже знакомые ему не понаслышке. Разница была лишь в их силе, которая сейчас была совершенно необычной, это невозможно было игнорировать. Что же это такое? И почему он всегда чувствует себя так рядом с ним? Конечно, Эрвин ему нравился, ведь они были лучшими друзьями, но как показалось Леви — это было нечто большее. Разве рядом с друзьями нормально чувствовать такое трепетное волнение, переживать и быть абсолютно счастливым одновременно? Из-за этого хотелось видеть Эрвина каждый день, держать его за руку, вот так обниматься, и… Внезапно, заслышав шаги, звук которых был все отчетливее, Леви наконец понял, что же это такое: ему не просто нравился Эрвин. Ему он в том самом плане нравился. Он был влюблен, даже не осознавая этого, ведь Эрвин был мальчиком. А мальчики не должны держаться за руки, обниматься или просто держаться рядом слишком долго. Но ведь Леви и Эрвин делали все это, и не раз, и все было в порядке. Если они могут вести себя так, то почему бы ему и не влюбиться? Почему вообще имеет значение то, что они оба одного пола? По мнению Леви значения это как раз не имело, но другие дети считали иначе. Как, например, только что пришедшая на праздник Мари. Она жила в доме рядом и была ровесницей Эрвина, а Ханджи даже рассказала по секрету, что Мари хочет, чтобы Эрвин стал ее парнем. Она вошла в комнату сразу после последних слов Леви, который отпрянул от друга как проклятый. Будто они делали что-то постыдное, чего никогда не должно было случиться. Но все эти события лишь помогали осознавать собственные чувства. Ведь и Мари иногда пыталась взять Эрвина за руку и всегда хотела сидеть рядом с ним. — Что это вы тут делаете? — тут же раздался вопрос от девочки, которая остановилась в дверях, морща свой носик в замешательстве. — Привет, Мари, — как ни в чем не бывало улыбнулся ей, подошедшей ближе, Эрвин. Улыбку на его лице, со всей уверенностью, вызвал именно Леви. Блондин взял коробку с медальками, откладывая на кровать. Он, казалось, не замечал происходящего, но Леви практически постоянно следил за действиями и словами Мари. Не заметить, как она смотрела на них обоих с нескрываемым любопытством, было невозможно. Очевидно, их объятие не ускользнуло от ее глаз, и Леви испугался (хоть это и было глупо), что она тоже догадалась о его чувствах к Эрвину. На самом деле, конечно, Мари это и в голову не пришло, но от следующих ее слов стало даже хуже. Особенно, когда ответ Эрвина был одинаковым вне зависимости от того, Леви это был или эта девчонка. — А могу я тебя тоже обнять? — тихо спросила она, явно полная надежды, которая превратилась в победоносную улыбку, когда Эрвин кивнул утвердительно. Эти объятия ничем не отличались от тех, что он подарил Леви, и последний почувствовал ревность, гнев и разочарование одновременно. Даже если сам он мог принять, что полюбил мальчика, это не значит, что у Эрвина такая же точка зрения. Мари была девочкой, а девочки должны нравиться мальчикам. Мальчики могут держать девочек за руку, обнимать и даже целовать их, хотя одна мысль о поцелуе с Эрвином заставляла Леви ужасно краснеть и волноваться так сильно, что он боялся, что ему станет плохо. Но вместе с тем сердце кольнуло необъяснимой грустью, ведь он сомневался, что когда-нибудь такое произойдет. Ведь симпатия Леви не была гарантией взаимности, в конце концов. А поскольку Мари была девочкой, скорее бы он поверил в то, что если Эрвин и влюбится в кого-то — это будет она. Такой расклад дел Леви очень расстраивал, а грусть перерастала в страх. Почему он не такой, как остальные? Почему ему не нравятся девочки, такие, как Мари? Ответить на такие вопросы было очень сложно, и это непонимание злило так, что глаза от слез защипало. Он уже готов был расплакаться, ведь знал, что не сможет сдержать эту эмоцию, поэтому прежде, чем это произошло, Леви выбежал из комнаты. Он слышал, как Эрвин окликнул его вслед, но сейчас Леви совершенно не хотелось говорить с ним, ведь он даже не мог объяснить причины своих слез, и тем более не хотел, чтобы друг видел эти слезы. Они начали катиться по щекам уже после того, как мальчик спустился на первый этаж. Потребовалось немного времени, чтобы найти маму, и к тому времени Леви уже не мог остановить свой плач. — Мам..., — всхлипнул он сдавленно, пытаясь игнорировать взгляды других родителей, но все равно чувствуя, как предательски горят щеки. Он практически подбежал к ней, зарываясь лицом в тонкое платье, но в эту же секунду чувствуя, как ее руки мягко оттолкнули. Кушель опустилась на колени перед сыном, с беспокойством разглядывая заплаканное лицо. — Что случилось, милый? Что произошло? Ты в порядке? — спросила она, осматривая Леви чтобы убедиться, что он не ранен. — Я хочу домой, — чуть не взвыл тот в ответ, вытирая лицо и нос рукавом прежде, чем Кушель могла сделать что-то. — Но Эрвин… Ты ведь отдал ему подарок, Леви?.. — Пожалуйста, — к горлу снова подкатили рыдания, а нижняя губа Леви задрожала, когда он снова подался вперед, чтобы оказаться в объятиях мамы. Он был слишком расстроен, чтобы беспокоиться о том, что подумают теперь другие люди. Несколько секунд Кушель молчала, лишь развернувшись немного в сторону, словно взглядом хотела обратиться к отцу Эрвина. Может она даже сказала ему что-то, чего сам Леви не расслышал, но в любом случае мужчина лишь понимающе кивнул — в конце концов его сын тоже иногда был весьма проблемным ребенком. После этого Кушель поднялась на ноги, забирая сумочку. — Хорошо, Леви. Ничего страшного, пойдем, — успокаивающе сказала она, понимая, что ее сын в любом случае не расскажет ей о причине при остальных. Когда мама подняла его на руки (Леви все еще был достаточно маленьким, и это не было проблемой), он положил голову ей на плечо и обнял за шею, а его тело, теперь казавшееся совсем крошечным, содрогалось от сдавленных рыданий, в перерыве между которыми Леви пытался делать рваные вдохи. Проходя в коридор, Кушель лишь мельком увидела Эрвина, который стоял у входа в комнату, а Мари практически пряталась за ним. Эрвин, следуя за Кушель, выглядел взволнованным, его явно беспокоило случившееся. Таким он был впервые, но даже так Леви не чувствовал себя лучше ни капли. Вместо этого он лишь сильнее прижался к матери, пряча раскрасневшееся лицо и сидя так вплоть до момента, когда они были уже у машины. — Леви, так что произошло? — как только Леви сел на сиденье, он начал понемногу успокаиваться, чувствуя себя намного уютнее здесь, наедине со своей мамой. — Эрвин, — начал он, вытирая слезы с лица кулаком, готовясь к тому, чтобы объясниться, — и Мари… На этом, однако, пришлось остановиться, потому что голову внезапно посетила новая мысль. Что если и мама подумает, что он странный? Что, если она расстроится из-за того, что ему нравится мальчик? Леви хотел рассказать, но очень боялся реакции, поэтому закрыл рот резко. — В чем дело, Леви? — снова подтолкнула к диалогу Кушель, чувствуя нерешительность сына, — Что там с Эрвином и Мари? — Ничего. Не важно, — стоял на своем Леви, отводя взгляд в сторону и мотая головой, не в силах остановить снова накатившие слезы, пробегающие новыми мокрыми дорожками по щекам, — можно мы просто поедем домой? Он икнул, сумев наконец сдержать рыдания, надеясь на то, что мама не будет настаивать. Ведь было и так понятно, что она не поверила. К счастью, этого не случилось, а Кушель лишь вздохнула, заводя машину и то и дело бросая полные волнения взгляды в сторону сына, не говоря ни слова больше. Лишь время от времени, когда Леви начинал шмыгать носом слишком часто, она протягивала ему салфетки, которые доставала из сумочки. Когда они подъехали к дому от слез не осталось и следа, и теперь Леви просто хотел закрыться в своей комнате и обижаться на весь мир уставившись в экран телевизора. Он все еще чувствовал себя плохо, но эмоции требовали слишком много сил, в то время как мама снова сказала о том, что им нужно обсудить все произошедшее. Леви не хотел. Он все еще боялся, но Кушель, кажется, смогла распознать этот страх, потому что попросила сына лечь на свою кровать, а сама удалилась на кухню за чаем. Это был любимый напиток Леви, и раньше (до того, как он подружился с Эрвином и начал проводить с ним почти все свободное время) они иногда пили его вместе, пока смотрели фильмы в ее комнате. Комната матери была уютным, привычным местом для Леви, и даже если обычно он щетинился и бунтовал, потому что ему было уже целых восемь лет, сейчас этого делать не хотелось. Добравшись до комнаты Кушель, он забрался на кровать и сел рядом с подушками, подтянув колени к груди и обхватив их руками, смотря на одеяло в ожидании мамы. Через несколько минут она вернулась, держа в руках чашку чая и присела на край кровати рядом, протягивая чай. Сделав несколько глотков, Леви придвинулся ближе, ложась и укладывая голову на колени матери, свернувшись клубком. Он все еще помнил о намерении Кушель поговорить, поэтому невольно беспокоился из-за вопросов, которые она собиралась задать, переживая еще и из-за перспективы быть наказанным. Злить маму не хотелось, но и с собой поделать Леви ничего не мог. «Может стоит соврать ей о том, что случилось?» — пронеслось в голове. Но что он скажет? Леви был посредственным лжецом, по крайней мере он точно не мог провести свою мать. Эрвин бы, вероятно, придумал какой-нибудь выход, так подумалось ему сейчас, и воспоминание об Эрвине снова грозило закончиться слезами, которые Леви сморгнул старательно. — Леви, что ты чувствуешь, когда находишься рядом с Эрвином? — спросила тогда Кушель, словно прочитав его мысли, успокаивающе поглаживая ладонью по волосам. Голос ее звучал мягко, расслаблял. От такого вопроса Леви сразу напрягся, ведь с чего бы ее это интересовало? Что она имеет в виду? Неужели сама догадалась обо всем, даже не выслушав его? Даже если и так, на лице мамы Леви не нашел ни одного признака сердитости или чего-то подобного, но тем не менее он уткнулся лицом в ее колени, прежде чем ответить. — Чувствую себя хорошо, — пробурчал он, и сердце, естественно, забилось быстрее, стоило лишь подумать об Эрвине, — он мой друг. — Да, я знаю. Он твой лучший друг, верно? — Да. — И тебе он нравится? — Да, — с каждым ответом брови Леви опускались все ниже. Без сомнений, ему нравился Эрвин. Ведь он только что сам сказал, что они дружат. И почему же мама… — Ты когда-нибудь думал о том, что тебе он может нравиться не просто как друг? Услышав это, Леви широко раскрыл глаза несмотря на то, что лицо он по-прежнему прятал, ведь Кушель попала в десятку. Вопрос звучал все тем же успокаивающим голосом, рука все еще гладила волосы, а другая ладонь приятно придерживала за спину сзади. Леви понял, что мама определенно не испытывает негатива, ведь сейчас она хотела, чтобы он сам почувствовал себя лучше. Но как она отреагирует, если он скажет все-таки правду? — Если это так Леви, то поверь, в этом нет ничего плохого. Тебе не обязательно говорить мне об этом сейчас, но, если ты переживаешь, знай — это меня ни капли не расстраивает, — она продолжала говорить, не дожидаясь от сына ответов. Даже если он промолчал — это молчание сошло за признание. — Я… Я не знаю, — наконец вымолвил Леви тихим голосом, а его глаза тут же снова оказались полны слез, — остальные дети говорят по-другому. — Я не хочу, чтобы ты слушал других детей. То, что ты чувствуешь, может немного и отличается, но это абсолютно нормально, в этом нет ничего неправильного. В мире много таких же людей, которые чувствуют то же, что и ты, просто некоторые из них может даже пока этого не осознали. Некоторые никогда не осознают, но это не значит, что так и должно быть. И я хочу, чтобы ты запомнил, что независимо от того, как ты относишься к Эрвину или кому-то другому, я, прежде всего, остаюсь твоей мамой. А мама всегда будет любить тебя. Несмотря ни на что, договорились? Слезы, которые грозились пролиться, все-таки сделали это, пока Кушель говорила, скатываясь на ее платье. Из-за слов мамы Леви снова стало грустно, но вместе с тем он почувствовал облегчение, радуясь, что она не считает его странным, даже если он сам не смог сказать ей ничего прямо. Все-таки он был еще слишком маленьким, чтобы полностью осознать серьезность ее слов и то, что они значили. Но мама успокаивала его посредством этих слов, и Леви теперь чувствовал себя менее неловко. — Эрвин и Мари, — начал Леви через несколько секунд молчания, уже готовый рассказать матери о произошедшем, зная, что она уже не будет на него злиться, — она влюблена в него. И… И я … — Ты тоже влюблен в него? —прервала сына Кушель, говоря за сына то, что он сейчас не мог вымолвить сам. Тот покраснел, услышав ее, и замолчал. В животе нервно затрепетало, и Леви лишь плотнее прижал ноги к себе, лежа рядом с матерью. Собравшись с духом (ведь он понимал, что обязан ответить сам) он сжал кулаки, глубоко вздохнув, и, наконец, кивнул. — Все в порядке, — повторила Кушель, — в этом нет ничего плохого. Не имеет значения, мальчик он или нет. — Он хорошо ко мне относится, — сказал Леви, раскрываясь от комфорта, которым его окружила Кушель. Теперь, признав свои чувства, он чувствовал себя намного лучше. Захотелось рассказать маме об Эрвине больше. Продолжая с долей застенчивости, он немного поерзал на кровати, вытирая лицо рукой и даже немного улыбнулся, вспоминая о том, как все было хорошо вплоть до прихода Мари, — он сказал мне, что я могу быть заместителем капитана на игровой площадке. — А Эрвину нравится Мари? — спросила Кушель, отчего Леви снова опустился на ее колени. — Не знаю, — с горечью сказал он, шмыгая носом при одной мысли об этом. Теперь Кушель пришлось сказать Леви несколько весьма болезненных истин: о том, что Эрвину могут не нравиться мальчики, а даже если он испытывает симпатию к Леви, то она может быть лишь дружеской. В этот момент Леви устраивало и это, ведь он все равно не хотел разрывать дружбы с Эрвином. Даже если они больше никогда не смогут держаться за руки. Даже если ему нравится Мари. Ведь он и не собирался рассказывать Эрвину о своей влюбленности, а слова его матери лишь уверили в том, что так будет лучше. По крайней мере сейчас это должно быть их общим секретом. Кушель уверила, что Эрвин не будет считать Леви странным за то, что ему нравится мальчик — отец Эрвина сказал бы сыну то же, что сейчас объяснила она ему, но для сохранения дружбы пока что лучше об этом не говорить. Временами будет сложно сдерживать чувства в себе, Леви постепенно этому научится, но пока он об этом не думал, просто утешаясь разговором, благодарный матери. Он пронесет эту благодарность и дальше, через всю жизнь, вспоминая ее в тот момент: милую, спокойную и понимающую. Ведь, как потом оказалось, не каждому человеку так везет с родителями. Это для Леви было очень важно, ведь чувства к Эрвину, как и отношения с ним, будут все усложняться, и все могло бы закончиться полной катастрофой, если бы не любовь и поддержка, так нужные парнишке в этот момент. Получая их, он мог открывать в себе много нового. Другими словами, если бы он в тот момент не смог признаться матери в том, что он — гей (еще до момента, как сам узнал это наверняка), борьба с чувствами к Эрвину была бы в разы сложнее. Ведь тогда он бы все еще думал, что с ним что-то не так.