Ржавчина, гроза и соль.

Иногда в моменты утренней слабости, когда солнце казалось ему врагом после бессонной ночи, Франкенштейн думал о том, что создать школу было такой себе идеей. И еще более худшей идеей было взвалить на себя должность директора. Потом он выпивал чашку крепкого и черного, как мазут, кофе, читал принесенную секретарем свежую газету, недолго боролся с желанием закинуть ноги на стол, все-таки позволяя себе это — утром не было назначено никаких встреч и, наконец, выдыхал, готовый работать. Франкенштейн всегда был гением организации всего и вся, начиная от лабораторных помещений, заканчивая управлением, но последние столетия удивляли даже его своей молниеносностью — развития и жизни. Которые просочились не только в верхи, но стали править жизнями всего мира. Технологии, ранее доступные немногим и не в таком удобном варианте, сейчас проникли в жизнь каждого, ускоряя ее темп. Мир менялся так скоротечно, что Франкенштейн не знал, как к этому относиться. С одной стороны, его деятельному разуму нравилось такое положение вещей, с другой, он строил эту школу, обживался в этой благополучной стране, выбрав ее из десятка предполагаемых мест, в надежде, что однажды, Мастер назовет его дом — своим. Но мир изменился, жизнь изменилась так сильно, что… Сможет ли Мастер вернувшись понять его? Принять? Не станет ли его внутреннее одиночество еще более глубоким. Франкенштейн надеялся, что сможет это предотвратить, но знал, что его сил всегда было недостаточно. Даже, когда он понял, что Мастер сам пытается быть ближе, в нем все равно оставалось что-то, что мешало. Как травма, после которой жизнь меняется бесповоротно. Которую не излечить. Франкенштейн мог многое — исправить, вылечить, усовершенствовать, но не мог заполнить до конца дыру в душе Мастера. Хотя, тот всегда говорил, что в его присутствии становится гораздо легче. Иногда, когда Франкенштейн приносил Мастеру чай, останавливаясь сбоку от его кресла повернутого к окну, тот отставлял чашку на столик, мягко перехватывая его запястье. Прохладные пальцы прижимались там где прощупывался пульс, и Мастер прикрывал глаза, словно считая удары. Франкенштейн не смел даже шевелиться в эти минуты — Мастер был почти всесилен, многие считали его одиноким кровавым божеством не нуждающимся ни в чьей компании, но в подобные мгновения Франкенштейн видел в нем лишь очень усталого и больного человека, чья сила воли крепче звездного железа, но которому тоже иногда хочется снять маску, подаренную ему Долгом Ноблесс. Тогда Франкенштейн опускался на колени напротив Мастера и укладывался щекой на его бедро. Он не открывал глаз, но затылком чуял, что перебирая его волосы, касаясь бьющегося на шее пульса и очерчивая пальцами дуги его бровей, Мастер едва заметно и расслабленно улыбается. Стук в дверь вырвал его из пут памяти и Франкенштейн встряхнулся, опуская ноги со стола. Давно он не позволял себе вспоминать жизнь в Лукедонии, заперев эту часть памяти в дальних коридорах своего разума. Иногда, ему даже хотелось, чтобы его память работала, как у обычных людей, и эти воспоминания поблекли, присыпались серебряной пылью оттенка равнодушия, чтобы не вызывали больше этого сжимающего горло чувства, но тут же одергивал себя. Потому в действительности он хотел помнить все так, словно это происходило вчера. Стук в дверь повторился, немного нетерпеливый дробный звук. Франкенштейн улыбнулся, зная кого увидит. — Входите. — Разрешил Франкенштейн. В проеме предсказуемо показался Хан Шинву. Взмыленный после штрафных кругов, растрепанный и отчего-то словно немного неуверенный. Обычно такого выражения на лице Шинву не бывало. Тот всегда был уверен в себе, пер, как танк, не замечая препятствий, сминая тех словно их не существовало вовсе. Один из самых талантливых и одновременно проблемных учеников его школы. — Что случилось, Шинву? — Спросил он как можно нейтральнее. Шинву часто опаздывал, потому что большую часть времени жил один и сам о себе заботился. С переменным, правда, успехом. А сейчас вполне могло быть так, что Шинву нужна была помощь, но тот был слишком самостоятельным и гордым, и если все же решился прийти к нему повод должен был быть серьезным. И спугнуть не привыкшего что-то просить или принимать помощь мальчишку не хотелось. — Здрасьте, директор Ли. Ничего такого. — Помотал тот головой, пожал плечами явно чувствуя себя несколько неуютно от той капли беспокойства в его голосе, что Франкенштейн все же не сдержал. — Просто ученики по обмену. Учитель просил их к вам провести. Франкенштейн знал чем вызвано это виноватое смущение. Однажды Шинву все же пришлось принять его помощь. Франкенштейн тогда задержался за сметами на ремонт фасадов и закупок декоративных растений в школьный сад, вышел из кабинета почти за полночь и решил прогуляться по темным тихим коридорам. Но в одной из рекреаций, той, что предназначалась для часового отдыха между уроками и началом работы секций, спал Шинву. Как выяснилось от испуганного Шинву, минут через десять, когда Франкенштейн разбудил ученика и не терпящим возражений тоном приказал объяснить, что происходит, его родителей снова сорвали в срочную командировку, а сам Шинву, верный своему разгильдяйству, посеял ключи от квартиры. Когда это выяснилось было уже слишком поздно и он решил переночевать в школе, спрятавшись после секции борьбы в подсобке с инвентарем, потом перебравшись на диван. Не знавший смеяться ему над простотой ситуации или отругать ученика за ненужную для ребенка самостоятельность в принятии глупых решений, Франкенштейн все же поставил в приоритет комфорт подопечного. Он не стал ругать или говорить о том, как глупо тот поступил. Просто отвел ошарашенного Шинву к себе в кабинет, заварил чаю и распотрошил в холодильнике, маскирующемся под книжный шкаф, заначку на случай непредвиденной сверхурочной работы. Шинву, голодавший со школьного обеда, который был хорошо если полсуток назад, только смотрел на него широко раскрытыми глазами и громко сглатывал набежавшую слюну. В процессе кормления ребенка Франкенштейн аккуратно вызнал у бесхитростного ученика, что именно произошло, на сколько уехали его родители, и как часто подобное происходит. И хоть первым его порывом была злость на безответственность этих людей, что были его родителями, Франкенштейн ничем не выдал этой реакции. Они закончили ужин, а потом он отвез Шинву сначала в круглосуточный магазин, а потом домой, лично вызвал ремонтников и оплатил их визит. Мальчишка пытался вернуть ему деньги, сбивчиво благодарил и просил никому не рассказывать. Франкенштейн денег не взял и, несмотря на кипящую внутри злость, пообещал Шинву молчать, в обмен на обещание следить за вещами и при возникновении подобной или любой другой схожей проблемной ситуации обращаться прямиком к нему. Шинву пообещал, хотя было видно, что к подобной заботе он не привык. Но мальчишка был честным поэтому Франкенштейн не волновался о том, что обещание тот выполнит. — Хорошо. — Мягко улыбнулся он взволнованному мальчишке. — Беги на урок, а то вовсе опоздаешь. — Я лучше в душ. Учитель разрешил. Позовите их, когда освободитесь. — Сверкнул улыбкой тот и смылся со сверхзвуковой скоростью. Франкенштейн же открыл на ноутбуке утреннюю почту, проверив сообщения еще раз, но нигде не было не то что документов, просто сообщения о скором переводе. Тогда кого привел Шинву? — Войдите. — Позвал он с интересом, склонив голову к плечу. Дверь отворилась и сердце Франкенштейна, впервые за многие сотни лет, пропустило удар. Он даже не сразу понял, что человек ступивший к нему в кабинет не один. Его взгляд видел только одно лицо. Знакомые каждой идеальной линией черты. Алый, спокойный и знакомо-привычно ласковый взор, бледноту кожи, которая словно вовсе не видела никогда солнца. — Здравствуй, Франкенштейн. — Сказал Мастер на языке благородных, входя. — Мы так давно не виделись. Франкенштейн столько лет его искал. Десятилетиями, превращающимися в столетия он рыскал по всему земному шару в надежде хотя бы еще раз увидеться с ним. Узнать, что произошло, помочь… или попрощаться окончательно, а сейчас Мастер стоял перед ним. Бледный, как всегда, но живой. Живой. — Мастер. — Выдохнул Франкенштейн, опускаясь на одно колено и склоняя голову. — Встань. — Повелел тот. В голосе его слышалась затаенная улыбка. — Я хочу тебя кое с кем познакомить. — Мастер? Франкенштейн поднялся, внезапно осознав, что Мастер пришел не один. Чуть позади него стояла благородная, положив ладошку на подставленный изгиб локтя Мастера. Чуть ниже чем сам Мастер, она была удивительно на него похожа. Тот же разрез глаз, смотрящих с искренним и живым любопытством, тот же разлет бровей, немного мягче линии скул и подбородка, и более пухлые губы. Волосы длиннее — полотном середины спины. Родственница? Франкенштейн был подле Мастера так долго, но ни разу ее не видел. Тот всегда был один в том огромном, темном особняке. До его появления там было лишь минимальное количество жилых помещений, предназначенных для одного — все остальные комнаты были закрыты, давно заперты и не использовались. Часть из них стал использовать сам Франкенштейн, часть превратили в гостевые комнаты, но… ничего в том доме не указывало, что когда-то там жила семья, и тем более — женщина, хотя обычно благородные жили огромными кланами на одной территории. Франкенштейн всегда думал, что Мастер остался последним из своего рода. — Моя сестра. Мой старший близнец. — Представил благородную Мастер. — Кадис Этрама ди Реджина. Франкенштейн вздрогнул, впиваясь взглядом в ее лицо. Благородные его в большинстве своем терпеть не могли. Не то, чтобы это было не взаимно, но раньше никогда их мнение о нем так сильно Франкенштейна не волновало. Только мнение Мастера имело смысл, но теперь… Он чуть склонился в приветственном поклоне, подхватывая ее свободную ладонь, чтобы оставить на тыльной стороне невесомый поцелуй. — Счастлив встрече, госпожа. — Он постарался, чтобы его голос не выдал волнения и дрожи. — Я рада знакомству с тем, для кого в разуме моего брата есть место куда даже мне не заглянуть. — Улыбнулась ему благородная. Франкенштейн смотрел ей в глаза ища хотя бы край скользнувших бы в ее взгляде разочарования или отвращения. Презрения, которое так часто сопровождало взгляды благородных на него, но Реджина смотрела прямо и открыто, с искренней благодарностью. Ее лицо было более подвижным чем у Мастера. Выражение приязни легко читалось в ее чертах и это было удивительно. Франкенштейн ждал любой реакции, от сдержанного приветствия до откровенного презрения, но только не то что сестра Мастера ему продемонстрировала. В ее глазах светилось то, чего ни от кого из благородных кроме Мастера Франкенштейн никогда не видел. Благодарность.