Ржавчина, гроза и соль.

Людские поселения сильно изменились. Очень сильно. Выбравшись из усыпальницы, они поднялись по пыльной от каменной крошки лестнице, внезапно очень длинной, настолько, что это будило любопытство — насколько высоко она ведет? Как оказалось — очень высоко. С крыши этого сооружения, явно недостроенного, судя по отделке и внешнему виду окружающих его строений, город был виден очень четко. К тому же на зрение даже после столь длительного сна благородные обычно не жаловались. Шпили уходящие в небо, стекло и металл, гул голосов и металлических повозок, блики огней. И много, много людей. Реджина никогда не видела таких огромных человеческих поселений. Даже некогда сгинувшие Атлантида и Вавилон, достигшие однажды небывалого расцвета, были меньше, чем этот город. Она предполагала, что однажды люди станут доминирующим видом в мире, хотя бы из-за своей численности. Даже того, когда она еще ходила по миру, их было много по меркам благородных или оборотней. Они жили мало, но быстро увеличивали численность, и обладали весьма пытливым сознанием. То на что у благородных и оборотней обычно уходили тысячелетия люди проходили за столетия. Конечно, первые расы всегда будут одарены возможностями духа, но… вот итог. Люди — самые слабые и короткоживущие, подверженные страхам, болезням и травмам, нуждающиеся в защите и помощи. Теряющие своих детей так часто, что из пятерых выживал и достигал возраста человеческой зрелости лишь один — теперь доминирующий вид мира. Как же долго они спали? Как долго спала она? «Дольше, чем я.» Тихий голос брата отразился в ее разуме тоской и затаенной болью. Реджина обхватила себя руками за плечи. Она знала, что тогда поступает единственно-правильно, но ее решение обрекло Рейзела справляться с их мощью в одиночку. Она оставила его одного в своем разуме, чего до этого никогда не происходило. Они всегда были вместе, в самом раннем детстве почти не разделяя кто из них кто, думая и двигаясь одинаково, не разграничивая даже чье это было желание или действие, как отражения друг друга. А она пошла на смерть, оставила после себя черную дыру в его разуме и сердце — не болящую, но неспособную закрыться и вечно голодную. Реджина поежилась даже от отголосков ощущений брата, которые тот тут же постарался спрятать от нее, но она всегда была быстрее. Реджина чуть не задохнулась от этого бесстрастного холода, появившегося там, где раньше был очаг. Там где было ее место в его душе, разуме и сердце. Реджина ткнулась лбом брату в плечо, крепко сжала его ладонь, и не рискнула спросить вслух. Она ведь Ноблесс, ее голос не должен дрожать. Никогда. «Насколько?» Рейзел молчал. Щадил ее, младший близнец. Теперь, подумалось ей, наверное, он намного старше. Она потерлась лбом о его плечо, ожидая ответа. Ей нужно было знать. Сколько боли она ему причинила. Сколько он жил — так. Брат продолжал молчать. «Пожалуйста, мне нужно знать.» Попросила она, ласково поглаживая его ладонь. Рейзел склонил к ней голову, в его взгляде отразилась мягкая печаль. Потом он заговорил. «Почти три десятка столетий прошло до того момента, как я уснул. Сколько длился мой сон, не знаю, возможно, очень долго.» Даже для них, почти бессмертных и среди своих, подобный срок был огромным. У Реджины задрожали губы, она сжала их, но судорожный всхлип все равно вырвался. Тихий, вымученный, ненужный. Она всегда была сильнее. Всегда шла первой, с улыбкой на губах проторяла дорогу. Быстрая в мыслях и движениях, смелая и резкая. Она никогда не знала ни страхов, ни сомнений, ни слабостей. Она всегда была той, на кого можно опереться, той, кто защищает. А теперь чувствовала себя бесполезной, виноватой и слабой. Потерянной. Она впервые не могла удержать ни дрожи в теле ни лица. Губы кривились, брови изламывались в некрасивой плачущей гримасе, а когда Рейзел попытался приподнять ее лицо за подбородок, она мотнула головой, отворачиваясь. Тихий выдох коснулся ее уха, ладони брата обхватили ее за плечи, поворачивая к себе, но больше он не пытался поймать ее взгляд. Рейзел всегда понимал Реджину лучше, чем она сама. Поэтому только обнимал, позволяя прятать лицо на своей груди. Утешал, пряча. Но разве это не она сейчас должна была помогать ему? Умолять о прощении, искать способы как можно скорее смягчить ту боль, что терзала его тысячелетиями? Вместо этого Реджина беззвучно плакала ему в рубашку, но отчего-то чувство стыда за слабость ее не посещало. Только облегчение. — Чшшшш, благородная сестра, поплачь. Потом становится легче. Сквозь рыдания прорвался смешок. Рейзел своими словами, этой мягкой заботой напомнил ей о том, что Реджина хоть и родилась на пятнадцать минут раньше, теперь была куда младше чем он. Рейзелу сейчас, наверное, столько же сколько было их матери, когда они родились… От этой мысли почему-то стало легче. Как и от того, что брат начал говорить вслух. — Мы живы. Можем снова смотреть на рассвет. — Добавил он, поглаживая ее по плечам. — Это самое главное. Реджина кивнула. Подняла взгляд, а там у кромки города, из-за шпилей зданий действительно поднималось солнце. Яркий, светлый диск. Он залил сиянием город, и тот засверкал, словно был сделан из драгоценных камней. Ей стало интересно, чем сейчас люди покрывают свои дома, если они так сияют? Камни, стекло? — Нам нужно время на восстановление, а значит и убежище. — Задумалась Реджина. — Думаю в таком большом городе будет полно пустующих помещений. И всегда можно зачаровать соседей. Нужно смешаться с толпой и осмотреться. Мы ведь не знаем, что с нами произошло. Рейзел согласно кивнул. Нахмурился едва заметно, что-то обдумывая. Реджина в его мысли не лезла, хотя очень хотелось — снова прочувствовать не-одиночество в разуме и одновременно доказать брату, что он больше действительно не один. Но все равно ощущала отголоски его разума, силы… охватывающей город. Брат стал сильнее, чем она помнила. Сильнее и надломленней одновременно. Даже после долгого сна, трещины ощущались почти физически при прикосновении. Это было игрой ее восприятия, видением разума, но, когда Реджина смотрела на их соединенные руки, безупречная фарфоровая бледнота ее кожи резко контрастировала с его, точно такой же, но покрытой трещинами через которые проглядывала чуть светящаяся, словно радужка их глаз, кровь. Дома, в лесном особняке, над каждой усыпальницей вечности, стояли статуи предков. И те, что имели на плите не только имя, но и витиеватую надпись «Ноблесс», были изображены с алыми трещинами по коже. Мрамор искусно переплетался с яшмовыми прожилками и раньше, в детстве, Реджина думала, что это тоже что-то отличительное, как титул. Оказалось — нет. Просто Ноблесс умирали с такими трещинами по коже, когда их силы становилось слишком много, настолько, что даже крепкое тело благородного не выдерживало давления мощи. Поэтому, наверное, мама так радовалась, что они близнецы. Кертье в девичестве, она не была Кадис по крови, но обо всем, что было силой ее детей она узнавала досконально. И им было легче потому что они близнецы. Единственные, из всех когда-либо рожденных Ноблесс, Реджина и Рейзел спокойно перешагнули свое первое тысячелетие, не заимев ни трещины на фарфоре кожи. Просто потому что делили мощь на двоих, исцеляли друг друга, перенося травмы куда как легче. Если одному было слишком много, избыток забирал второй, ровно столько, сколько нужно было забрать, чтобы оставшаяся сила не покалечила тело. А потом брат остался один. И даже после столетий сна на его теле все еще оставались следы прошлого. Следы оставленные ношей, что Реджина заставила его нести в одиночку. Она знала, что на тот момент поступала правильно. То, что Реджина сделала было единственным вариантом спасти всех, но… результат ее правильного решения ударил по брату. Правду говорят, умереть если и страшно, то точно не сложно, мертвым все равно, сложно — живым. Тем, кто остается после. Пользуясь тем, что брат отвлекся на то, чтобы узнать город, провалился в собственное сознание, Реджина крепко сжала его запястье, так, чтобы чувствовать пульс. Выдохнула, подстраивая собственное сердце под мерные, всегда медленнее чем у нее самой, удары. Ток крови бил в ушах набатом, но Реджина продолжала… секунд через тридцать очнувшийся Рейзел дернул рукой стараясь вырваться из ее хватки, но когда это у него получалось? Опустив взгляд вниз, сжав от боли губы, Реджина смотрела на то, как ее собственная кожа трескается, как расползаются по ладони и предплечью яшмовые прожилки. И это было больно. Очень. Сила, густая и горячая, застоявшаяся, потекла по ее венам, артериям и капиллярам, разрывая последние. И это было хорошо. Потому что все еще работало. И все получится. Не за раз и не за два. За пару сотен раз может, потому что если она попытается взять больше, взять столько, от чего не сможет излечиться, Рейзел больше не позволит ей даже подойти, но у нее получится. Тихий облегченный выдох брата наполнил ее сердце радостью. Его виновато-благодарный взгляд заставил улыбнуться, забыв о боли, которой загорелись ее сосуды. Вдруг Рейзел вздрогнул, и что-то в его крови отозвалось на это странное ощущение. Что-то не алое, как вся их сила, а темное, густо-фиолетовое, искрами проглядывающее в потоке крови. И оно тянулось туда, на восток, к той части города, где восходило солнце. Даже после длительного сна в его крови чувствовались отголоски чужой силы? У такого мог быть только один ответ. Контракт. Добровольный с обеих сторон, закрепленный кровью и духом, и временем. Не меньше полтысячелетия рядом с контрактором должно было пройти, чтобы кровь Ноблесс приняла чужеродную силу, как часть себя, перестала выжигать словно болезнь. — Познакомь нас. — Попросила Реджина. Рейзел кивнул. Чуть склонил голову, указывая на наполняющиеся людьми улицы. Там, внизу, и правда движение стало оживленнее и громче. Гудели повозки, спешили люди, что-то крича в какие-то устройства поднесенные к уху, в таком потоке было бы легко затеряться, добираясь в нужное место. Реджина потянула брата за руку и через пару секунд они уже двигались вместе с толпой, направляясь на восток. Да.