Мой ненаблядный

Позабудем всё, что было, Я давно сказать хотел, Что на драку жалко тратить силу, Нам она нужна для добрых дел. Ярко солнце светит, Щебечет воробей, Добрым жить на белом свете Веселей!

***

— Тошкинс! — Арсений открыл дверь 117-й с ноги, заставляя Шастуна подпрыгнуть на кровати. — Я тебе уже говорил, что если ты меня ещё раз так назовёшь, то я тебя убью на месте. — Он стопнул плеер сериала, чуть подвинулся на кровати и предоставил место соседу, чтобы тот плюхнулся рядом. Долго ждать не пришлось. Это тело, распаренное после душа, плюхнулось прямо на плед, заставляя Антона неприятно поёжиться от мокрых капель, слетающих с футболки Попова, которую он бесцеремонно с себя стащил и кинул на подоконник. — Ты сейчас накапаешь тут на моего Хауса, чё творишь-то! — парень скорчил недовольную моську и аккуратно протёр экран ноутбука рукавом свитера. — Пришла измена, откуда не ждали. — Арсений очень попытался драматично рухнуть на подушки, но ему не дали этого сделать, заостряя взгляд на его смешном выражении лица. — Ну знаешь ли, он и постарше, и умнее, и весь из себя такой саркастичный… — Шастун перевалился на спину, мечтательно задумываясь о том самом известном диагносте, чем неплохо так заставил нервничать соседа. Тот только надулся и слегка пнул парня ногой в бедро. Не то чтобы очень приятно, но без колото-режущих ран. Но это пока что. — Да, зато твой Грегори с тростью, которую я засуну тебе в жопу, если не свернёшь эти свои фантазии. Антон рассмеялся, перекатываясь ближе к Попову и устраиваясь у него на коленях. Теперь он смотрел на него таким щенячьим взглядом, что понять, имеет ли он в виду «ты, конечно, не циркуль, но я бы раздвинул твои ножки» или «чё это такое, где моя порция лежания на коленках, чтобы кто-нибудь (а лучше — конкретный человек с красивым именем) перебирал мне волосы», было сложно. — Ты сейчас серьёзно предъявил мне за то, что я в своих эротических мечтах сплю с мужиком пятидесяти лет? — Так это правда! — Арсений слегка укусил его за нос под громкое «Ай, больно вообще-то». — Ну, если тебе пустить серое мелирование, то… Попов тыкнул его пальцем в живот, заставляя того слегка сжаться. Антон отложил ноутбук и наклонился к соседу, обнимая его со спины. — Вот даже не пытайся извиняться. — Парень перевернулся, хватаясь руками за чужие щуплые плечи. — А кто пытается? Шастун чмокнул его в нос и приподнялся на руках, нависая над своим соседом. — Такой ты кошак, жесть. — Он улыбнулся, нежно проходясь кончиками пальцев по щетинистой щеке. — Прям кошак? — Кошкинс. Парень накрыл тёплую руку Арсения, потираясь о неё подбородком. — У тебя какая-то любовь к суффиксу «-инс» или чего такое? Они взглянули друг другу в глаза, словно лишний раз пытаясь убедиться, что это всё происходит в реальности. Как-то за целый месяц официальных отношений оба так и не смогли чётко для себя понять, что так-то они не в параллельной вселенной и, оказывается, можно не только пиздиться двадцать четыре на семь, но иногда и проявлять свои чувства. Собственно, за этот месяц поменялось многое, как минимум, Арсений перестал бояться говорить, что ему бывает одиноко и иногда ему хочется напроситься в бар к концу смены, чтобы не оставаться в пустой общаге, что иногда ему страшно засыпать в темноте и стоит оставить ночник включённым, что ему тяжело показывать, что он чувствует на самом деле, поэтому легче отшутиться. А Антон наконец-то стал понимать, чем руководствуется его сосед, стал соглашаться идти на диалог, а не просто вступать в конфликт в любой ситуации, стал говорить о том, что переживает, но боится лишний раз об этом упомянуть. В легендарном общежитии номер девять за последнее время стало значительно спокойнее. 117-ю больше не старались обходить стороной, а Ира время от времени теперь даже забегала на пару со своими подружками, спрашивая, могут ли эти двое помочь с основами искусств. Позов теперь курил на балконе, не боясь, что сейчас ворвётся бешеный Арсений, который хочет убить не только «ебаната», но и все живые организмы на этаже, а Саша почти не фыркал, когда Шастун заходил к ним, чтобы одолжить чайник. Новый после того, как Катя его сожгла, так никто и не купил. Вечера в этой прекрасной комнате становились всё тише и тише, и теперь изредка оттуда слышались голоса героев из сериала. Арсений учился проговаривать то, чем был недоволен, Антон учился принимать то, с чем был не согласен. В общем-то, ледники таяли, разливаясь тёплой любовью по всему телу. Попов так ничего ему и не ответил на странный вопрос о странной любви к суффиксу и тихо прильнул к слегка прохладной шее, чувствуя, как из окна подул лёгкий весенний ветерок. — А ты котярикс тогда, получается? — сосед лишь тихо шепнул ему на ушко ещё пару каких-то фраз и подтянулся ближе, укладываясь практически всем телом на невысохшего после душа «котярикса». — Кошкинс и котярикс, звучит здорово. — Как биба и боба. Улыбка растеклась по лицу, образуя морщинки у края глаз. — Тоже два долбоёба? — Антон нависал над парнем, чувствуя, как по щеке слегка проходятся подрагивающие пальцы. — Не называй котиков долбоёбами! Арсений скорчил такую умилительно-раздражённую мордашку, что Шастун уже не мог сдерживаться от своего ужасного желания зацеловать её полностью. — Ладно, так и быть, ради тебя… Они ужасно посыпались, в секунду засыпая комнату громким смехом. — Ради меня что? Перестанешь оскорблять бедных котов? — и снова эти голубые глаза смотрели с ухмылкой. — То есть и тебя придётся перестать оскорблять? Антон заманчиво улыбнулся, легонько толкая соседа в кровать, чтобы тот перестал держаться на своём и без того дохлом прессе. Конечно, в фильмах очень красиво выглядит сцена, где двое влюблённых нежатся в спальне (и почему-то обязательно в розах) и один виснет на втором, сжимая мускулистые плечи, но тут ситуация обстояла несколько иначе, и за неимением роз и мускулистых плеч пришлось просто рухнуть на пружинистый матрац, подтягивая за собой «кошкинса». Когда от «воронежского ебаната» и «занозы» они перешли к «кошкинсу» и «котяриксу», оставалось загадкой. Загадкой комнаты номер 117, судя по всему. — Ты перестанешь унижать котиков, потому что я — котик, а я просто люблю пушистых засранцев. Мы не одинаковые. Шастун уместился сбоку от соседа, прижимаясь к нему всем своим туловищем и по-хозяйски выводя какой-то только ему известный контур рисунка на слегка впалом животике. — Так тебя и буду называть — пушистый засранец. — Эй! Я так-то побрился! — Попов многозначно покосился на Антона, надеясь, что тот предпримет хоть какие-то действия и воспримет эти слова как сигнал, но на него только ласково взглянули и чмокнули куда-то в подбородок. — Ну значит, будешь сфинксом. Кто бы мог подумать, что два орущих друг на друга соседа теперь будут говорить о котиках половину вечера, нежно сжимая друг друга в объятиях. Как говорится «на чиле, на расслабоне», и пусть так говорилось сто пятьсот лет назад. — И как я посмел найти в тебе свою судьбу? — Какой же ты пафосный. — Шастун вряд ли мог продолжать сдерживаться, видя перед собой это полуголое нечто, у которого ещё после душа растрепались и без того взъерошенные волосы, и теперь он был похож на воробушка или, чего лучше, большого кота Леопольда, который катит на своём велосипеде и всё у него в жизни хорошо. Ведь и правда, Антон не раз задумывался, что кот Леопольд, может, и правда был тотемным животным Арсения. Хотя его и не приходилось растапливать словно ледник, да он и сам освещал всем дорогу, но это доброе начало действительно резонировало в соседе. Пусть и покрывалось это всё маской стервозности. Да и Шастун нисколько не лучше преподносил себя, зная, что нападение — лучшая защита. Странно это, конечно, ведь, по сути, вместо Леопольда они напоминали тех мышей, которые ему мешали, но и этих мышей получилось одарить любовью. А любовь с человеком делает какие-то невообразимые вещи. И тот, кто изначально добр, но привык играть какую-то негативную роль, возвращается в своё исходное состояние, начиная улыбаться так искренне и по-настоящему, будто и правда олицетворяя ту фразу из какого-то фильма: «Он улыбнулся, и его улыбкой можно было бы осветить город». Всё-таки интересно наблюдать, как вокруг человека, который позволяет себе чувствовать, преображается мир. «Снова стало небо голубым. Снова солнце стало красным. Не могу быть долго злым, добрый я ужасно» — наверное, однажды в том забавном мультике эти слова были сказаны именно про этих двух котов, валяющихся на общажной скрипучей кровати, откинув плед куда-то в сторону и всё сильнее зарываясь в подушках, не разрывая объятий. — А ты тоже скажи что-нибудь пафосное, и мы сравняем счёты. Антон коснулся розоватого контура губ, чувствуя, как в ответ ему только оставили аккуратный поцелуй около кончика носа. — Ты сегодня другой какой-то. — Он улыбнулся, потянувшись за вторым поцелуем. — Только сегодня? Арсений так нежно улыбнулся, переплетая пальцы и поднося чужую кисть ко рту, чтобы поцеловать костяшки, что на секунду Шастуну показалось, что перед ним совсем другой человек. Его сосед. Его одногруппник. Его душа. Но только совсем иной. — Нет, ты вообще поменялся сильно. — Ну, а кто этому поспособствовал? — Попов закинул ногу на костлявое бедро, устраиваясь поудобнее. Антон проходился по этой россыпи родинок на вздымающейся груди изучающим взглядом, и так ему хотелось соединять эти точки в созвездия. — Ты всё сам, вообще-то. — Не-а. От этого родного смеха по телу прокатилась волна тепла. — Ладно, может, я совсем чуть-чуть помог. Арсений подался вперёд, прижимаясь носом к носу. Он смотрел соседу в глаза, сжимая мягкие пальцы в своей руке. — Просто с тобой легко, и всё становится проще. — И снова показалась знакомая ухмылка. — Знаешь, как Леопольд говорил? — он потёрся носиком о чужой. Попов только кивнул, невербально задавая вопрос. — «Если добрый ты — то всегда легко…» — «А когда наоборот — трудно». Последнюю фразу парень проговаривал в поцелуй, прикрывая глаза и еле касаясь своего соседа.

«Если вдруг грянет гром в середине лета, неприятность эту они переживут»