Летние странички

Рим окинул взглядом разбрёдшиеся по лазурному небу белые облачка, тучные, как молодые барашки, и непринуждённо поинтересовался: — Венера, а не хотим ли мы подкрепиться? Он всегда говорил «мы», когда гордость не позволяла ему высказаться прямо. Сейчас под «мы» скрывалось отчаянное: «Мадонна, море после шторма такое холодное! Давай скорее выйдем на берег!» Венеция, лениво покачивавшаяся на воде, прижав к груди надувную подушку, посмотрела на него поверх солнцезащитных очков и с задумчивой медлительностью согласилась: — Можно. Стоило ей принять решение, её миндалевидные глаза тотчас будто потемнели — туман раздумья рассеялся, взор обрёл прежнюю тягучую, гипнотическую сосредоточенность. Она потянулась поправить очки. Лёгкое волнение чуть покачнуло подушку. Венера резко перехватила её второй рукой, удерживая равновесие. Раздался всплеск. Резиновый бок стиснули тонкие пальчики с винным лаком на длинных, чуть суженных к краю ноготках. Пьетро невольно задержал на них внимание. Он очень хорошо знал, каково это, когда эти хрупкие на вид пальцы крепко впиваются в спину. Всё ещё отчасти пребывая во флёре того ощущения — оглушающе физического, нисколько не нежного, но по-своему чувственного, — он поднял глаза на лицо Венеции. Его взгляд встретился с собственным крошечным отражением в непроницаемых крупных очках. — Пойдёшь за кофе — возьми мне фреддо, — попросила Венера. — Я ещё немного поплаваю. — Хорошо. Рим широким гребком поднял себя в вертикальное положение и коснулся ногами дна. Море вокруг Лидо было неглубоким — даже здесь, в добрых пятидесяти метрах от берега, оно едва доходило ему до плеч. — Не превратись в сирену, дорогая, — напутствовал он напоследок. Венеция дёрнула уголком рта в подобии ухмылки. Пьетро развернулся и, помогая себе руками держать равновесие, побрёл к их местечку с наклонённым к самой земле зонтиком. Солнце, выжигающее редкие травы на дюнах Альберони, плясало вокруг него тысячами слепящих бликов. Он слегка пожалел, что не взял с собой очки. Впрочем, плюсов от усердия дневного светила было всё же больше — тело под его жаркими лучами быстро обсохло и согрелось. Рим вышел из воды, немного красуясь перед немногочисленными в этот час посетителями пляжа, то есть горделиво расправив плечи и не обращая внимания на попадающиеся под ноги колкие ракушки. Лицо его излучало спокойствие и уверенность. Венера в запале ссоры называла это выражение «рожей скучающего небожителя». Он находил выбор эпитета чрезвычайно трогательным. Хоть их коврик на самой границе пляжа и закрывали с одной стороны зонтик, а с другой — высокая поросль травы, на циновке всё равно белела россыпь песка. Сметя ладонью что мог, Пьетро взял из кармана просторных летних брюк горстку мелочи и направился к киоску. Изнывавший от скуки полусонный работник, увидев его, оживился. — Два кофе фреддо, — сказал Пьетро и, дожидаясь, пока тот приготовит напиток, оперся рукой о прилавок и посмотрел на море. Венеция наслаждалась штилем, уложив голову поверх сложенных на подушке рук. Риму подумалось, что после пасты и панини можно будет прогуляться по лесу. В прохладной тени сосен будет умопомрачительно пахнуть хвоей и морем, в кустах будут трещать кузнечики… Может быть, им даже попадётся ежевика. В первый раз они с Венерой набрели на обсыпанный спелыми ягодами куст в тысяча девятисотом, после званого обеда. Он не был тогда столицей и полувека и нередко ловил во взгляде Венеции что-то, похожее на недоумение: «Как так вышло, что столицей объединённой Италии стал именно ты?» Тем не менее, на его приглашение прогуляться она ответила согласием. Возможно, другие гости казались ей ещё скучнее; возможно, ей было душно. Как бы то ни было, они покинули виллу и углубились в перелесок. Тропинка была слишком узкой, чтобы идти по ней вдвоём. Он шёл первым, постоянно невольно уходя вперёд. Венера, скованная в движениях длинным корсетом, степенно плыла следом. Пьетро и сам не знал, почему, наткнувшись на куст дикой ежевики, набрал для неё ягод. Они с Венецией даже не разговаривали друг с другом, и он, вообще-то, был этим страшно оскорблён. Нет, он точно не надеялся завязать беседу и рвал ежевику совершенно бездумно. Лишь когда Венера остановилась, глядя на протянутую ладонь, он осознал, какую чепуху ей предложил. «Я жалок!» — в ужасе подумал он. Венера улыбнулась благосклонной, близкой к нежности улыбкой, и взяла себе ягодку. «Очень мило с вашей стороны, синьор Риарио», — сказала она. И вдруг добавила: «Ежевика — моя любимая ягода». «Моя тоже!» — отмер он. Венера посмотрела на него со скептической иронией в глазах, и он поспешил заверить: «В детстве, когда мне надоедало слоняться по рынкам и площадям, я шёл гулять в лес. Там всё было так неизменно, но вместе с тем так ново. Я гонялся за лягушками и ящерицами, слушал птиц и наедался ежевики до отвала. Возвращался домой уже под уханье сов. С кулаками, полными шишек, и сбитыми коленками». Венеция со смехом покачала головой. «Я почти уверена, что вы выдумали эту историю только для того, чтобы меня растрогать». «Почти?» — обескураженно переспросил он. Её взгляд неожиданно смягчился. «Я всё же допускаю, что вы вовсе не такой безнадёжный повеса, каким кажетесь». Улыбаясь, Рим взял в руки по стакану с фреддо и направился к их с Венерой месту.