Россия, тридцать седьмой

Как застрявшая пробка в винной бутылке, как застрявшая пробка, закупорившая влагу, как застрявшая я стою, обожжённая солнцем, обожённые руки тяну бесперебойно. Берёшь, но уворачиваешься, говоришь, но ускользаешь, раскрываешься, но слишком назквозь, так, что не вхожу, а пролетаю насквозь и мимо. Делаю круг, обхожу и снова – насквозь, не задерживаясь. Почему? Извергаю стихи, расплёскиваю остроумие, пытаюсь приготовить печенье – отвратительно, переводня продуктов. Беру в заложники маман. На второй раз сносно. Скармливаю брату, тебе нести стыдно. Не потому что плохое вышло. Нет, хорошее, в этот раз хорошее, но стыдно, стыдно, стыдно. Стыдно, что я намагниченной иглой бултыхаюсь в водах июля, стыдно, что я за тобой, за тобой, за тобой, совсем непонятно, зачем. Разговоры говорить не так стыдно, как кормить печеньем, а мне хочется тебя накормить, согнать тени из-под глаз, разогнать всех соседей из коммуналки, всю галдящую свору, лающую, плюющуюся в коридоре, визгливо спорящую из-за очереди на мытьё. Тебе ли туда, тебе ли с ними? Хожу, натыкаюсь на углы квартиры. Вот бы и тебе было, где натыкаться, было бы место, чтобы можно было затаиться. Я бы построила тебе замок, чтобы никто, никто никогда тебя не видел. Хорошо, что ты пострижена под пажа. Никто, никто бы не смог забраться по косам в башню, никто не смог бы увидеть тебя, никто не смог бы прикоснуться. Давайте-ка посчитаем, что я кладу на свой банковский счёт с поездки на дачу: четыре прогулки в парке, три кино, также три репетиции, но это не так ценно, не так ценно, две одолженные тебе книги, одну одолженную у тебя, один разговор о том, кого считать настоящим поэтом (по дороге домой с репетиции, считаю отдельно, потому что это совершенно другое времяпровождение), семь дружеских объятий на прощание, два прощания с рукопожатием (не такая уж ценная акция, но лучше, чем ничего), один совершенно ошалевший поцелуй в щёку (была настолько испуганна и взволнована, что не ощутила ничего, кроме тарабанящего об рёбра сердца). Хочу видеть тебя. Соскучилась. Кропаю стихи. Путанные, скомканные, сама не знаю, что хочу сказать, сама не знаю, чего хочу вообще, но жажда эта сжигает. Как будто вместо воды хлебнула уксуса. Печёт желудок, когда вижу тебя. Когда думаю о тебе. А думаю много и упорно. В семейных разговорах состою точками, запятыми и вялыми восклицательными знаками, мысли – в стороне. - Дианочка будь осторожна в общении с людьми…. - часть предложений пробегается зайцами – шуррр и нету, только обрывки звуков качаются. – …как например , семья Болотиной Лиды. - Что? – стряхиваю с себя туман. – Что ты сказал? Отец хмурится: - Ты вообще слушаешь меня? Я с тобой о серьёзных вещах говорю, как со взрослым человеком, сознательным. - Я слушаю, прости, не расслышала. Что ты сказал про Лиду? - снова чую запах тревоги и опасности. - Не про Лиду, а про её семью. Её отца арестовали, как врага народа. И вот несколько дней назад взяли и мать. Хотя, пожалуй, ты права, скорее всего вся семья имеет к этому отношение, не мог он круглосуточно скрывать свои мысли и деятельность. Я к тому, что опасные люди есть везде вокруг нас, иногда они выглядят, как честные коммунисты, коммунистки, даже вот юные комсомолки. Надо быть предельно осторожной в выборе круга общения. Смотри, что кому говоришь. Следи за тем, кто что тебе говорит, у нашей страны сейчас много врагов, которые пытаются уничтожить её, как снаружи, так и изнутри. А некоторые несознательные граждане помогают им, кто за деньги, кто по глупости сами становясь врагами. Будь очень-очень осторожна, Диануль, обещай мне. - Я предельно осторожна, папа, - киваю. – Не надо со мной, как с маленьким ребёнком. Ополаскиваю кипятком заварник, засыпаю чёрную труху, заливаю водой. Чаинки кружатся, мысли в голове – тоже. Лида – враг? Глупости какие. Хотя ИМ там виднее, не стали бы арестовывать людей просто так. Но как? Разве это настолько не видно? Лида, романтичная дурочка, с которой меня ставили в пару, чтобы разучивать диалоги, Лида, которой я помогала делать стенгазету к маю. Она враг народа? Она готовила убийства? Или что там они делают? Лидина мама, пекущая маленькие пирожочки с четвертинкой яблока внутри. Она заговорщик? Отца не помню, почти не видела, он всё на работе и на работе. Разве шпионы такие? Хотя, может, и такие, они же должны сливаться со всеми. Видимо, не только костюмом, но и поведением. Но такие милые, такие милые люди? Значит, кто-угодно может быть врагом, заговорщиком. Шпионом…какие там ещё они бывают? Никогда не думала о них, в газетах читала о всяких делах и разоблачениях… но ведь то, что напечатано выглядит таким…не совсем реальным. Так же как и кино – не совсем жизнь. Лида враг? Кто-угодно может быть тогда… Оля? Костя? А если Лида не знала про семью? Нет, она точно хорошая, она не могла быть такой. Это, наверное, родители впутались, а она не знала. Она же их так любила. Как я люблю своих. Нет, больше. Я всё-таки чаще скандалю. И разу не слышала от неё какого-то упрёка, какой-то обиды. А что если и у меня семья…скрывает что-то? Та нет, глупость. Но всё равно же может быть кто-угодно. Из знакомых, друзей. Света? Нет, Света никогда-никогда не может. Не потому что она хорошая, хотя она хорошая-хорошая, лучше всех, но потому что никто и никогда никуда её не заберёт. Что бы ни было. Никто не постучится в её дверь. Кроме меня. Я постучусь. Сейчас. Сегодня. Хочу видеть её, предупредить, рассказать. Просто хочу видеть. Просто хочу. Отмеряю циркулями ног улицы, направо, налево, налево, направо, кручусь юлой, тарабанит сердце о рёбра, бензиновый выхлоп щекочет нервы. Кажется, что все машины хотят увезти её от меня. А она ещё даже не со мной. Со мной, ведь подруга, со мной ведь соратница, мой принц Рюдель. Моя самая благодарная слушательница. Но недостаточно моя. Хочу владеть ею как баре крепостными, адже более, как владеют машиной, как владеют чулками, чтобы моя и никогда не могла деться никуда. Чтобы ближе было некуда. Мысли прыгают от Светы к Лидке, от пока Лидкино лицо не разрастается и не занимает небосвод. Большая горящая голова обрушивается метеоритом: «Ты лучше не говори со мной». Большая говорящая голова – не метеорит, а комета, хвост из отчаяния прорезывает небо. Она меня пыталась уберечь? Враг народа заботился обо мне, чтобы у меня не было неприятностей от разговора с ней? Или она жертва глупости своих родителей? Или это всё ошибка, ужасная ошибка и всё же ОНИ ошибаются? Но если Они ошибаются, то они могут по ошибке взять кого-угодно. Меня? Нет, чувствую, что этого не будет. Свету? Этого не может быть. Но почему мне кажется, что может? - Света!.. – полутёмный коридор, умело уклоняюсь от трёхколёсного велосипеда, несущегося на меня, ныряю и выныриваю в клуб сигаретного дыма, выпущенный хромающим в белой заляпанной майке. Тарабаню в дверь: - Света! - Диана? Что случилось? Что с тобой? Заходи скорее. – запирает дверь, приваливаюсь к двери и сползаю вниз. - Света, ты здесь, ты здесь, - облегчение, тревога отступает, наступает железным ботинком бессилие. - Ну, а где мне ещё быть, смешная ты? Я вот мамулю на службу проводила, чулки чиню. Хочешь воды? А то ты такая запыхавшаяся. Диана, Диана, - всматривается. – Нет, всё-таки что-то случилось. Рассказывай. – присаживается на корточки напротив, ощупывает лицо совершенно преобразившимся медицинским взглядом. – Тебе дурно? - Мне, нет. Я просто…рада, что ты на месте, - говорить сил нет. - А кто…не на месте? – прозорливо улавливает червоточину в моей фразе. - Ты знаешь Лиду Болотину? - Нет. Не знаю, не слышала фамилию. Кто это? - Это девочка с моего курса. Понимаешь, она хорошая, очень хорошая. Очень. И мама у неё хорошая. И папа… - теряю слова за тяжёлым дыханием. - Тоже хороший, - заканчивает за меня. – И что же? С ними случилась какая-то беда? - Да. Беда. Не знаю. Может, правда. Может, и беда. Я не знаю ничего. Уже не понимаю, во что верить. Моргает. Прикрывает глаза, уголки губ ползут вниз. - Такая беда, о которой не говорят обычно? – уточняет еле слышно. - Отца забрали. И мать. Света, неужели, правда, кто-угодно может быть вот этим? Врагом? Шпионом? Неужели ОНИ могут ошибаться? И то, и то…ужасно. - В первом случае все вокруг начинают казаться врагами. Никому нельзя верить. Во втором случае…нельзя верить не только никому, но даже стране. Я не знаю, Диана. Я думаю об этом, думаю, не нахожу ответа. – вздыхает. - Мне тоже страшно. Мир кажется очень зыбким. - Ты уже думала об этом? – удивлённо. – Ты не говорила со мной о… - О таком не говорят, Диана. О таком даже думают вполсилы. Это плохие мысли и плохие разговоры. Я понимаю тебя, - кладёт руку на плечо. Драгоценная тяжесть, драгоценное тепло. Перехватываю, разворачиваю ладонью к себе и целую выступающие вены. - Диана?