Заблудившись в тенях (18+)

— Это плохая идея, — повторил Хёнджин, вздыхая. — Мы не сможем всё это скрывать от наших. О таких вещах всегда становится известно Совету. — Не понимаю, чего тебе уже бояться? — мягко спросил Минхо, поглаживая его по сияющим белыми крылья, что, очевидно, Хёнджину нравилось и даже успокаивало его. — Ты и так нарушил все данные вам правила. Если что — огребём вместе. Ну же, твоё высочество, — нежно мурлыкнул он, обнимая Хёнджина и приближая свои губы к его уху, — прошу, нам это всем очень нужно — узнать, что вообще происходит. — Это… это нужно только… Чонгуку, — чуть задыхаясь, покачал головой Хёнджин. Но сопротивляться ласковому Минхо он не мог, и это знали все, особенно сам Минхо. И пользовался этим абсолютно бессовестно. А суровый и даже холодно-жесткий Главный Хёнджин (хотя никто из отряда тенеборцев его таким не видел, но Джисон и Феликс характеризовали своим парням его именно так) только растерянно хлопал прямыми, как стрелы, ресницами и вздыхал, покоряясь своему котёнку. — Чонгук — один из нас, — сказал Чанбин, который всё время этой беседы сосредоточенно проверял своё оружие, а сейчас вложил последний нож в кожаный чехол на лодыжке и, выпрямившись, навис над сидящими на кресле голубками. — А значит, это нужно нам всем. Хёнджин поднял на него печальные глаза, тяжело вздохнул и прикрыл глаза под ласковой рукой Минхо, который гладил его плечи и руки. — Помяните моё слово, — глухо сказал Белый ангел. — Мы все об этом пожалеем. — Но мы должны попробовать, — возразил Минхо. — Вы готовы? Он спрашивал у Чанбина и Нини, которые ехали в Кампен, в дом Чонгука и Тэхёна. Они отправлялись на два дня раньше остальной группы, чтобы Чанбин мог туда добраться. А через два дня туда должны были отправиться Хёнджин, Минхо, Чан, Феликс и Чонгук. Чан оторвался от обтирания лица о перья крыльев Феликса, который сидел у него на коленях с абсолютно независимым видом, и только лёгкие подрагивания его пальцев в ладонях Чана показывали, что ему очень нравится то, что делает тенеборец с его крыльями. В комнату рука об руку вошли Сынмин и Джисон, и ангел, нахмурив брови, решительно сказал: — Мы пришли снова протестовать против того, чтобы вы нас оставляли здесь. Мы требуем, чтобы вы разрешили нам ехать с Чанбином! Кому нахер захочется сюда соваться чтобы напасть на лучший отряд Королевства? — Джисон! — возмутился Хёнджин. — Как ты разговариваешь? — А что, только Минхо можно? — хладнокровно спросил Джисон. Хёнджин выразительно посмотрел на своего возлюбленного, но тот только прижмурился, как кот на солнышке, и пожал плечами: — Здесь все взрослые люди, так что я не по... — Он не человек! Он ангел! — Ну, у всех свои недостатки, чего ты к пацану привязался! — растянул губы в насмешливой улыбке Минхо. — Растёт, мир познаёт, всё нормально, чего ты… Все засмеялись, а Хёнджин ткнул Минхо кулаков в бок, тот показательно заохал и притворился старым и немощным. — Ребят, — сказал им потом Минхо. — Мы понимаем, что вы бы очень хотели помочь Чонгуку и отомстить за Тэхёна, но нам нужны связные здесь, чтобы, если приедут гонцы от наших, принять задание. Чтобы никто нас не заподозрил в том, что мы занимаемся чем-то, кроме нашей обычной деятельности. К нам и так весьма пристальное внимание. Нам не нужны лишние разговоры за спинами. Джисон фыркнул: он всё это уже слышал, но его это не убеждало, а главное, было обидно, что оставляли их, а не Нини, который «так-то младше!» Но Минхо твёрдо сказал, что поедет Чанбин, потому что им нужен был именно разведчик на незнакомой местности, который к их прибытию и атмосферу прочувствует, и обстоятельства разведает. Они проводили Чанбина и Нини и занялись обычными делами, которыми занимались исключительно парами — так уж повелось. Они вообще в последнее время стали по-особому относиться друг к другу. За всей этой милой и даже какой-то домашней вознёй их весёлых перебранок, за страстными переглядываниями Джисона и Сынмина, за тайными нежностями Феликса и Чана, за словесными схватками Хёнджина и Минхо на фоне откровенных поглаживаний и поцелуев по углам, где Минхо зажимал ангела внаглую, практически никого не стесняясь, даже за молчаливым неразрывным единением Нини и Чанбина (последний практически не выпускал своего ангела из рук, чему тот был только рад) — за всем этим была какая-то тревожная, мнительная нервозность, как будто все старались всеми силами не замечать очевидного: всем страшно. Будущее было мутным, мысли о судьбе Чонгука и Тэхёна мучили всех. Поэтому все жались друг к другу, стараясь доказать прежде всего самим себе, что у них всё будет хорошо. Что они справятся, что не отпустят друг друга. Потому что чувства, которые они испытывали к своим парам, стали болезненно острыми. Чан заметил, что не может не думать о Феликсе, если его мысли не были заняты уничтожением теней или обороной от них. Мысль о светлокудром ангеле была первой, которая рождалась в его голове, когда он просыпался, и последней, с которой он засыпал, прижимая к себе стройное сильное тело. Феликс, с тех пор как столь трагически к ним вернулся Чонгук, стал ночевать в комнате Чана и не улетал в свой мир, как это было до. Он не спал, конечно, но укрывал крыльями спящего рядом с ним человека, гладил Чана по голове, шептал, что любит, что не отпустит, что будет всегда рядом, что приснится и будет целовать во сне любимые губы. Чан верил и засыпал спокойно. Феликс никогда не тревожил его во снах, хотя Чан иногда просил его повторить первый опыт их знакомства. — Нет, Чан-и, ты должен выспаться. Не стоит. — Но я хочу закончить то, что начал тогда, — шептал ему сладко Чан на ушко, начиная распускать руки и жадно оглаживать любимое тело. — Не-ет… нет… Чан-и… Тебе спать на-ххаа-до… В общем, Чан получал своё в этом мире и на какое-то время забывал о мире снов. И такое притяжение было во всех парах. Они стали замечать, что перестают стесняться друг друга, хотя приличия, по требованию Хёнджина, соблюдали. Но то, что страсть стала их всё глубже и глубже затягивать в свой омут, Чану было очевидно. И это было странно и не совсем нормально, по его мнению. Он собирался поговорить об этом с Феликсом, но как-то такой разговор о «горячем» всё время превращался в «горячее» непосредственно…

***

— Все готовы? — спросил Хёнджин. Участники перехода кивнули. — Ты… Ты готов, Гук-и? — мягко спросил Минхо. Чонгук поднял на него глаза. Они были огромными на похудевшем, осунувшемся лице. Источающие безмерную тоску, они причиняли взглядом почти ощутимую физически боль Чану, когда он стал навещать Чонгука в его комнате. И остальные тенеборцы, видимо, чувствовали то же самое. Чонгук исхудал, он больше не улыбался. Догадываясь, каким стал его взгляд, старался не смотреть в глаза. Он проводил всё последнее время или в своей комнате, или в одиночестве, слоняясь по огромному запущенному саду у замка, или тренируясь с молчаливым и сосредоточенным Чанбином. Последнее он делал с таким остервенением, что, когда Чонгук чуть не убил Чанбина в битве на мечах, забывшись и потерявшись в реальности, разгневанный Чонин потребовал у Минхо присмотра за этими тренировками. Рана Чанбина затянулась быстро, но все согласились дежурить на этих учебных боях по очереди. Чонгук молчаливо принял это. Он тихо извинился перед Чанбином, бурчащим, что всё в порядке и он сам виноват. Младший стал тише и осторожнее. Он и до этого почти не разговаривал, а теперь и вообще практически замолчал. И сейчас, глядя на Минхо, он только молча кивнул. Хёнджин перенёс Минхо и Чонгука, который был способен на это, как выяснилось в ряде экспериментов, проведённых ими при подготовке к этой операции. Феликс перенёс Чана. То, что соулмейты так могут, тоже выяснилось в ходе этих опытов. Чану, правда, переход давался с бОльшим трудом, чем повязанным Минхо и Чонгуку. Как и прошлые несколько раз, Чану показалось, что его перевернули вверх ногами и на огромной скорости несут через какой-то светящийся ужасно яркими оранжево-зелёно-белыми огнями туннель. Под веками мелькали ярко-красные, болезненно блестящие звёзды, руки и ноги онемели, и язык почти не двигался. Тошнило и кружилась голова, но она хотя бы уже не болела, как было в первый раз, когда Чану показалось, что ему на лоб и виски надели колючий ободок и его шипы впиваются ему прямо в мозг. Жуткое ощущение. По ходу его тогда вывернуло прямо в процессе, потому что Феликс до сих пор мрачнеет, когда вспоминает этот их первый переход. Но сейчас всё обошлось лёгкой тошнотой и головокружением вкупе с онемением половины тела. Они перенеслись, видимо, на задний двор, где за высоким забором был разбит небольшой сад с ещё недавно красивыми клумбами, от которых сейчас мало что осталось. — Тэхён любил цветы, — услышал Чан, всё ещё приходящий в себя и стоящий с закрытыми глазами, голос Чонгука. Ровный такой, мерный голос. Мёртвый. Страшный в своей безысходности. — Эти клумбы… Они были его гордостью… Все молчали, растерявшись и не зная, как на эти слова правильно реагировать, но ситуацию спасли появившийся как из-под земли Чанбин и Нини, проявившийся прямо из воздуха за спиной у своего тенеборца. — Всем привет, — бодро сказал Чанбин. — Командир, дом пуст. Чонгук... рад тебя видеть, бро! — Они обнялись, и Чанбин похлопал младшего по спине, а потом повернулся к Чану. — Херово выглядишь, Чан-и. — И тебе привет, — с трудом сглотнув колючий комок в горле, пробормотал Чан. — Ангелы идут первыми, — сказал Хёнджин, который до этого стоял, прикрыв глаза и как будто к чему-то прислушиваясь. — Не нравится мне это всё… — Ты что-то слышишь? — тихо спросил Минхо. — Я ничего не слышу. Это меня и тревожит. Ни стука часов, ни полёта мухи. Ни солнечного света сквозь стекло. На это дом как будто глушилку наложили. — Как это? — побледнел Феликс. — Вы уверены? — Что такое глушилка? — нетерпеливо спросил Минхо. — Ну… такой облако что ли. Он мешает ангелам слышать звуки и определять, кто находится в доме. — Может, там просто никого нет? — недоверчиво спросил Чанбин. — Мы были там с Нини утром, никого не было. — Я ничего там не обнаружил, Главный Хёнджин, — виновато сказал Нини, и Чанбин тут же выступил вперёд, как бы заслоняя его от Хёнджина. — Там никого не было, — упрямо сказал он. — Нини бы услышал, ведь так? Он перевёл взгляд на Феликса, ища поддержки, но тот только неопределённо пожал плечами. — У нас нет таких способностей, как у Главного Хёнджина, — нерешительно сказал он. — Ему виднее. — Пошли, — решительно сказал Белый Феликсу и Нини. — Надо быстрее все решить и убираться отсюда. Через несколько минут ангелы позвали их, высунувшись из разбитых окон. Видимо, ничего не почувствовали.

***

Дом был небольшим. И явно когда-то он был очень уютным. Но сейчас... У Чана невольно сжалось сердце от того, как жестоко он был разгромлен. Явно боролись здесь не на жизнь, а насмерть. Две небольшие комнатки на первом этаже были полностью разворочены: по стенам жуткими чёрными шрамами тянулись выжженные полосы от ангельских копий. Стулья перевёрнуты, диван вспорот, как будто кто-то разрубил его огромным топором. Повсюду на полу блестело раскрошенное стекло: окна были выбиты и щерились жуткими зубьями осколков. — Кабинет Тэхёна на втором этаже, — услышал Чан, осматривающий всё это с ужасом, отстранённый голос Чонгука. Старший повернулся и внимательно посмотрел на Чона. Тот смотрел в одну точку и сжимал кулаки. Ему явно было ужасно тяжело, но он держался, и только в кровь искусанные губы и дикая тоска в огромных глазах говорили о том, что младшему очень больно. — Гук, может, ты подождёшь на улице? — спросил Чан, мягко сжимая его плечо. Но тот только молча выдрался и, покачав головой, вышел из комнаты. Чан последовал за ним. Кабинет Тэхёна оказался на удивление большой комнатой — светлой, просторной. Около раскуроченного сейчас окна стоял заваленный осколками, бумагой и какими-то приборами письменный стол, рядом валялся массивный стул. Небольшой книжный шкаф с разбитыми стеклянными дверцами. Половина книг скинута на пол и растоптана. Два небольших диванчика по стенкам, исполосованных чёрными выжженными следами. На полу пара более лёгких стульев с поломанными ножками. Обстановка не была богатой, но, наверно, в этой комнате тоже было когда-то уютно. Чану невольно представился вечер здесь: тьма, разгоняемая тёплым и мягким светом пары свечей в высоких подсвечниках, которые сейчас валялись около стола — гнутые, как будто оплавленные пожаром. Тэхён, наверно, любил сидеть на том большом стуле, похожем больше на трон. Чонгук, возможно, сидел или лежал на одном из диванчиков и слушал ангела. Они могли говорить, о чём угодно. Главное, что им было здесь хорошо. Чан кинул осторожный взгляд на Чонгука. Тот растерянно оглядывал комнату, и на глазах у него блестели слёзы, но он держался. — Где письменный прибор? — негромко спросил у него Хёнджин. Чонгук чуть дрогнул, а потом кивнул на шкаф с книгами. — Тэхён прятал его там. Хёнджин кивнул Феликсу, и тот подошёл к шкафу, закрыл глаза и провёл рукой по его стенке. Потом по другой. Ничего. Ликс осторожно выправил крылья и, взмахнув ими, поднялся в воздух. Он снова сосредоточился и провёл рукой над шкафом. Раздался звонкий звук, как будто кто-то задел висящие над дверью колокольчики для гостей, и в воздухе появилась голубая щель. Она светилась и искрила красными и голубыми всполохами. — Осторожнее, там может быть ловушка, — тревожно сказал Нини. — Я такие видел и заговаривал. — Попробуешь? — спросил Хёнджин. Нини кивнул и, вынув свою руку из крепко сжимающей её до этого руки Чанбина, поднялся в воздух к Ликсу. После ряда манипуляций и каких-то торопливых шепотков они спустились перед группой со странным прямоугольным, похожим на небольшую шкатулку предметом. Они не держали его, просто движениями рук подгоняли в нужном направлении, но по воздуху он передвигался сам. Хёнджин попросил Чонгука подойти. — Я полагаю, что твоя энергия — ключ к этому дневнику. Ты был ему самым дорогим существом. Думаю, он запечатал его на тебя. Мы так часто делаем. Он кинул быстрый взгляд на пристально смотрящего на него Минхо. Тот лишь чуть улыбнулся и кивнул. — Что я должен делать? — тихо спросил Чонгук, вытирая слёзы, катившиеся у него по щекам. — Вдохни поглубже, закрой глаза и протяни к нему руку. Представь красный поток, который катится от твоего сердце в пальцы этой руки. Мы попробуем. Думаю, должно получиться. Все замерли, наблюдая за тем, как Чонгук закрывает глаза и протягивает руку. Несколько секунд ничего не происходило, но потом из его пальце потела тонкая струя ярко-алого пара. Сначала люди подумали, что это кровь. Чанбин рванулся к нему, но Нини остановил его, схватив за плечи. — Энергия у людей яркая, — быстро сказал Феликс. — Это не кровь. — Он и сам еле удерживал на месте Чана. И только Минхо, как зачарованный, смотрел на обвивающую странную шкатулку алую ленту энергии Чонгука и не шевелился. Минуты через три шкатулка как будто раздвоилась и между двумя её частями развернулось белое дрожащее и мерцающее плотно, испещрённое голубыми чёрточками. Хёнджин торжествующе сказал: — Есть! Открыли! Теперь… Договорить он не успел. Удар чудовищной силы как будто обрушился на дом: было похоже на то, что огромное стальное облако упало на них с потолка и придавило — беспомощно распластавшихся на полу — к земле всей своей массой. У Чана хлынула носом кровь, дико зашумело в ушах, в глазах стоял кровавый туман. Он понял, что лежит, попытался найти рукой Ликса, но его жаждущие руки встречали только воздух. Он попробовал крикнуть его имя, но горло обожгло, как будто он глотнул огня, и звука не было совсем. Тем не менее мысль об ангеле заставила его поднять чугунную голову. Он потряс ею аккуратно и несколько раз зажмурился и открыл глаза. И свет стал медленно возвращаться, хотя в ушах по прежнему стоял глухой тошнотворный гул. Первое, что он увидел, когда что-то стал различать, – это мёртвые глаза Чанбина. Тенеборец лежал рядом с ним, неестественно вывернув руку, как будто тянулся к чему-то из последних сил. Его рот был приоткрыт, из уголка губ лилась тонкой струйкой кровь. Шея и грудь у него были порваны какими-то осколками, блестевшими кровавыми каплями под странным бело-голубым светом, который охватывал комнату. Чан мучительно сглотнул, чтобы унять дикий беззвучный вой, который терзал его горло, и перевёл взгляд. Ангелы сражались с тенями. Чёрных пятен было так много, что Чана, при всей затуманенности его сознания, охватил ужас: было полное ощущение, что тени текли отовсюду. Хёнджин и Нини стояли спиной к Чану, прикрывая лежащих тенеборцев по периметру и не пуская к ним чёрные, яростно свистящие пятна, которые нападали на ангелов, трепали их крылья, впивались в руки и плечи, оставляя белые шипящие паром раны. Чан медленно повернул голову в другую сторону. Там сражали, завершив круг вокруг них с погибшим Чанбином, Минхо и Феликс. Командир, видимо, яростно кричал, потому что его рот был распахнут, а глаза метали гневные молнии, лицо, перекошенное ненавистью и горем, было страшно. Тени нападали на него, казалось, активнее, чем на всех остальных сражающихся, но он яростно молотил в воздухе своей пикой и кинжалом — щит он отбросил — кроме того, он успел включить белый свет на своём шлеме — так что был едва ли не успешнее ангелов в деле уничтожения силы теней. Феликс дрался сосредоточенно, его лицо с прищуренными глазами, бровями, сведёнными в одну полосу на лбу, и сжатыми в точку губами, казалось предельно спокойным и жёстким, но Чан, видя его, понял, что ангел в бешенстве и уже не помнит себя. Тени разлетались от него искромсанные быстрыми и чёткими движениями, вокруг него клубилось облако чёрного пара того, что оставалось обычно от теней: оно не успевало опадать, постоянно пополняясь свежей «кровью». Чан понял, что помогать надо Нини и Хёнджину. Он снова кинул взгляд на лицо Чанбина. «Я уничтожу их всех, — пришла кроваво-красная, бешеная мысль. — Я убью всех их и выпью их чёрную кровь!» Он встал с максимально возможной для него скоростью. Нащупал за спиной пику и обнажил её, достал длинный серебряный кинжал. Шлем, к сожалению, он потерял при падении. Но это было неважно. Мутное марево злобы охватывало его, наполняло лёгкие свежим воздухом ненависти, давало силы. Он заревел так, что тени, ближние к нему, замерли и чуть отступили от Хёнджина и Нини. Чан воспользовался этим и крикнул: — Нини! Чанбин! Посмотри! Чёрный ангел, взметнув крыльями, обернулся, впился глазами в тело у ног Чана и закричал не своим, каким-то тройным голосом, оглушившим всех в комнате. Тени, пугливо дрогнув, чуть отступили, но потом снова бросились, видя, что ангел к ним спиной. Нини кинулся к Чанбину, забыв обо всём, у него на лице смешались ужас и отчаянная решимость. Чан, перепрыгнув через тело друга, заступил на место ангела, который уже склонялся над бездыханным тенеборцем, продолжая страшно выть. Хёнджин лишь секундно скользнул взглядом по Нини и снова повернулся к теням. — Чан! — выкрикнул он, заставляя мощным напором крутящееся в воздухе копьё, попутно разрубающее чёрные пятна вокруг на четыре части, оно, казалось, действовало само по себе. — Чонгук! Чан, выламывая пику из пригвождённой им только что к полу тени, быстро оглянулся. Чонгука нигде не было. — Где? — крикнул он Хёнджину. — Утащили куда-то. Отсюда. Иди! Найди его. Кажется, его нашёл его истинный… спаси! Хёнджин сделал выпад и одним движением наколол на копьё три тени, развернулся и швырнул их в подлетающие новые, попутно разрубая мечом тех, что подползли к ногам вертящего головой Чана. Тенеборец лишь благодарно кивнул и ринулся из комнаты, разгоняя пикой кидающиеся на него тени. Чонгука он обнаружил внизу, в одной из разгромленных комнат. Там были только младший и... видимо, его истинный. Как зачарованный, Чонгук, не двигаясь, лежал на полу, широко раскрыв глаза, а над ним нависло чёрное вытянутое облако тени. Она качалась над ним, как будто гипнотизируя. Он смотрел на неё, не отрываясь. Его глаза были пустыми. Тень шипела. Тень, казалось, что-то ему говорила, а он слушал и… слушался. Чан с ужасом увидел, как Чонгук прикрывает глаза и откидывает голову назад, обнажая шею. А на шее нет защитной повязки. Тень зашлась истошным восторженным свистом, подплыла ближе и стала медленно опускаться на тенеборца. Чан закричал так громко, что сам чуть вздрогнул от своего крика: — Чонгук! Очнись! Очнись немедленно! Тень дрогнула, зашипела и быстро накрыла тело Чонгука, присасываясь. Чан кинулся к ним, но остановился в растерянности: убить тень сейчас было невозможно: под ней, в непонятной чёрной дымке, где-то было тело выпиваемого ею Чонгука. Чан взревел, быстро откинув пику и кинжал, и кинулся на тень с голыми руками. Он прорывался сквозь её вязкую густоту к телу товарища, рвал это непонятное вещество, как будто окутывающее его холодным болотом, тянулся сквозь неё к Чонгуку. Тень закричала яростно, многогласно, и вдруг Чан осознал, что это не просто звук: тень кричала протяжно, но он понимал её. — Мой! Убирайся! — выла тень, выдираясь из его пальцев. — Я ждал долго! Он только мой! Он сам отдался мне! Он согласился! — Ага, как же, — пробормотал Чан, стараясь отодвинуть на задворки сознания мысль о том, что он начал понимать тени. — Не отдам. И сделав ещё одно мощное усилие, он прорвался сквозь тень к лицу Чонгука, схватил за щёки, поднял его голову, отдирая вязкую массу тени от горла младшего. Чан чувствовал, как тень, касаясь незащищенных участков его кожи, начала пить уже его энергию. То там, то тут в теле вспыхивали очаги боли, к которым тут же устремлялся поток его энергии. Но он упорно, сжав до боли зубы, отдирал тень от Чонгука, продолжая кричать: — Очнись! Очнись, чёртов Чон Чонгук! Сука! Очнись! Ты не можешь! Слышишь! Он не для того тебя спас! Очнись! Тэхён! Слышишь? Ты должен жить ради Тэхёна! Имя ангела подействовало на Чонгука, как глоток воздуха на того, кто только что вынырнул из воды. Он судорожно вздохнул, широко распахнул глаза и закашлялся, болезненно, с хрипами. Чан же стал отползать от него, оттаскивая на себя всё туже обвивающую его тень, кричащую своим чудовищно неестественным голосом: — Ты сдохнешь! Ты сдохнешь, тенеборец! А он всё равно будет моим! Моим! Он мой! Не дождался меня! Отдался! Продался демону! Ненавижу! Ненавижу! Этот демон убил меня, а потом забрал его себе! Я убью вас всех! Чонгук! Чонгук! Мой! Чан между тем, слабея и чувствуя, что сейчас потеряет сознание, дополз до кинжала. Он схватил его и изо всех сил ударил обвившую его грудь черноту. Кинжал погрузился с трудом, а Чана оглушили страшный тройной вопль и боль, которая разлилась по всему телу, как будто в него впились миллионы осколков. Но он смог ещё раз замахнуться и ударить тень снова, чуть ниже. Вопль превратился в страшный, мучительный стон, который вылился в жуткое, заунывное выговаривание, звучавшее, казалось, отовсюду: — Чонгук! Он убивает меня! Эта мразь убивает твоего соулмейта! Что же ты сидишь? Ты снова предашь меня? Ты спал с тем, кто меня убил! Ты ласкал того, кто выпил твою родственную душу! Я видел! Я всё видел! Так спаси же меня! Убей его! Я прощу тебя! Я умру, если он ударит снова — умру навсегда! Убей его! Чонгук! Сил у Чана уже не было, сердце стучало, как бешеное, отдавая энергию тысячам жаждущих губ по всему телу. Он поднял туманный взор и увидел склоняющегося над ним Чонгука. Глаза его были страшными светящимися чёрными провалами, будто вовсе бессознательными. В руке у него блеснул кинжал. — Прости, — сказал младший твёрдо и замахнулся. Чан зажмурился. Он почувствовал удар очень неявно, как будто его толкнули сквозь вату. Но дикий крик тени, а потом её страшный хрип он осознал гораздо сильнее. Чан быстро открыл глаза: тень с противным змеиным шипением сползала с него, подвывая всё тише, всё тоньше. Чонгук стоял рядом с бессильно опущенными руками и, не отрываясь, смотрел на исчезающего соулмейта. Когда от чёрной огромной злобы осталось только тёмное пятно на полу, Чонгук перевёл взгляд на Чана. — Он назвал его демоном, — хрипло сказал Чонгук. — И наврал, что Тэхён его убил. Я знаю, как погиб мой соул. Его действительно выпил ангел, он забрал его душу. Вот только Тэхён тогда ещё не участвовал в этой войне. Его не было здесь. А это... существо… оно лгало. И назвало моего ангела демоном. Чан между тем пытался снова начать дышать нормально, но получалось с трудом: он был почти без сил. Однако он произнёс хрипло и обиженно: — Ясно… А я думал, это ты меня… спасти решил… И Чонгук улыбнулся. У Чана защемило сердце: он так давно не видел улыбку младшего. — И это тоже, — сказал Чонгук, обнажая передние заячьи зубки. — Спасибо, Чан. И прости, что тормозил. Но он… Он сказал, что простит меня. Что любил, даже не зная. Что хочет жить, а мне — все равно незачем. Мне показалось, что он был прав. Вот я и… это… — А сейчас? — Чан с усилием приподнялся и сел, опираясь на стену. — А сейчас так не кажется? — У меня есть вы, — чуть стеснительно прошептал Чонгук. — И… Он. Он не хотел бы, чтобы я так просто отдал подаренную мне им жизнь. Я знаю. Он любил меня. — Слёзы потекли по щекам Чонгука, но он даже стирать их не стал. — Он тебя не любил, — покачал головой Чан. — Он сказал, что любит тебя. Всегда, понимаешь? Всегда любит. И будет любить всегда. Чонгук только кивнул. — Ты можешь идти? — спросил он. Чан покачал головой. — Не думаю. Я пока посижу. А ты, если можешь, иди к нашим. — Как же я тебя оставлю? — тревожно спросил Чонгук. — А если на тебя нападут? — Иди, тенеборец, — слабо, но приказным тоном сказал Чан. — Им нужнее. Там… Там Чанбин… Иди! Чонгук вскинул брови и, мгновенно развернувшись, кинулся наверх.

***

Чан не знал, сколько просидел у стены без сил. Он слышал звуки битвы, он чувствовал прохладу ветерка из разбитых стёкол. Он понимал, что надо вставать и бежать помогать своему любимому и друзьям, но не мог заставить себя даже открыть глаза. Всё тело охватила ленивая свинцовая тяжесть. Нигде ничего не болело, но двигаться было невозможно. Поэтому когда рядом он почувствовал крылья, он обрадовался: подумал, что это Феликс. Он хотел сделать над собой усилие и открыть глаза, чтобы не напугать любимого, но услышал незнакомые голоса и замер. Их было двое — тех, кто стоял над ним. И у них были крылья — развевающиеся за спиной и овевающие Чана знакомым тёплым духом. Однако пахли эти двое по-другому. Чан бы затруднился сказать, приятно или нет. Он сосредоточился на их словах. — Мёртв? — с сожалением спросил один — приятный, мягкий, бархатистый. Чану невольно захотелось посмотреть на обладателя этого голоса: уж очень он был красив. — Нет, — ответил ему другой, выше, чистый и прозрачный. — Но очень слаб. — Отлично. Тогда забираем? Чан почти перестал дышать от изумления. Страха не было, но он всё же попробовал напрячь мышцы. Бесполезно. Оказать сопротивление он не сможет ни в каком случае. — Ты уверен, Джун? — Во втором голосе был мягкий упрёк и неуверенность. — Приказ есть приказ, Джин. О чём ты? — Первый был увереннее, но интонация была всё-таки странной. — Ты же его брат, — тише сказал второй. — Енбок будет в ужасе, если у нас... то есть у них всё получится. Ты же видел, как он влюблён в этот сосуд… — Джин, прежде чем быть его защитником, научись хотя бы их сосудами не называть! Енбок бы первый на тебя напал из-за этого! — Ты хоть понимаешь, что их ждёт — твоего брата и этот… этого человека? — ничуть не смутившись, спросил второй. — Они хотя бы останутся живы. В отличие от остальной группы и остальных людей из команды этого… Бан Чана. — А после всего? Ну, этого уничтожат, а Ени? — Мой брат знал, на что идёт! — Не знал! — Второй почти закричал. — И ты это знаешь! Джун! Гораздо лучше будет, если этот… человек умрёт здесь и сейчас. Енбок погорюет, но останется в относительном здравии! — Если Ени будет им не нужен, они уничтожат и его, — горько ответил первый. — Так что нет, мы его заберём. И отдадим в Дом исследований. А потом я буду заботиться о Енбоке. — А если он узнает?.. — Не узнает. — И почему нам это поручили? — с неожиданной, абсолютно человеческой тоской спросил второй. — Ты бы предпочёл, как Хоби, лететь в их замок, чтобы убить ничего не подозревающих Джисона и его напарника? Только чтобы замести следы этого ужасного неудачного опыта? — Нет, конечно! Бедные Джи и Нини вообще ни в чём не виноваты! — Ну, Чонин… Ты видел, как он кинулся к этому мёртвому тенеборцу? Ни секунды не раздумывал! А ведь нарушал основной закон! — Енбок говорил, что это чувство… Оно сильнее, чем принадлежность истинному! А Нини юн! И... — Ерунда, Джин! Ерунда! Никакое чувство не должно заглушать веру в правила! Не мне тебе это объяснять! Ты же мой истинный! Ты меня понимаешь! К чему приводит всё это, Тэхён нам всем показал. Стражи рассказывали, что он в диком бешенстве семерых убил, когда они его мальчишку уничтожили. Своих семерых! Он ведь тоже до всего этого был стражем! И клялся Совету в верности! А как увидел смерть этого человека — обо всём забыл. Я говорил, что этот эксперимент ни к чему хорошему не приведёт. Но тогда победил Хёнджин. И к чему его это привело? Ты видел его напарника? Я уверен, что они повязаны! То есть Хёнджина ждёт не просто смерть, как Тэхёна. Его казнят публично. Поэтому Чимину с Юнги и приказали притащить его сущность живым. И я не хочу, чтобы это случилось и с моим братом! Его спасает наше отношение к истинным. И то, что они хотят продолжить эксперимент на истинных. Но только это! — Да, но… — Никаких но. Хватит болтать. — В голосе первого появилась металлическая твёрдость. — Забираем этого человека. — Может, подождём Юнги с Чимом? — Нет, не стоит. Они приберут с этими наверху и прибудут сами, как закончат. Там только Хёнджин реальную опасность представляет, но как только они убьют его пару, он лишится смысла сопротивляться. Ты его видел. Он уже не наш. Он слишком зависим от этого человека. — Ладно. — Голос второго был тих и полон печали. — Просто Хёнджин мне всегда нравился, Джун. — Я знаю! — резко ответил первый. — Мог и не напоминать мне. Это не так уж приятно слышать! — Ты ведь... не мстишь ему из-за этого? — Он недостоин моей мести. Пока он на тебя заглядывался, Джин, я хотя бы его понимал. Но теперь, когда он весь поглощён страстью к этому жалкому человечишке! Он мне не соперник. Мне незачем ему мстить. — И никогда не был, — тоскливо сказал второй. — Я ведь... — Так, всё, хватит болтать, — грубо перебил первый. — Пора. Давай-ка оглушим его на всякий случай… Чан не успел больше ничего ни услышать, ни почувствовать…