Заблудившись в тенях (18+)

Больно… Боль стала за эти дни ему спутником, главным сном, единственным другом наяву… Огненные цепи — его детский кошмар — теперь сковывали его сущность и мучили, язвили, не давали ни секунды отдыха, постоянно напоминая ему о его… вине? Нет, Хёнджин не считал, что виноват, нет. Он до сих пор был уверен, что полностью прав, а не правы те, кто его схватил и попытался уничтожить его отряд…. Вот с этим была связана самая главная боль — внутренняя. Минхо назвал бы её душевной. Минхо… О нём нельзя вспоминать, нельзя. Он попрощался с Минхо, он должен забыть о нём. Такой была цена за жизнь его любимого котёнка. И если бы Хёнджин был уверен, что проклятому демону Мин Юнги можно верить, то его муки не были бы столь тяжёлыми. Но он не был, потому что всякого наслушался в своё время об отряде стражей Ким Намджуна — самом жестоком и ужасном в армии арфхов. Гордость государства. Опора системы. Верные псы Совета… Злые, как стая железнозубых, жестокие, как боль от пыток, безжалостные, как смерть. И никто не знал, почему они такие. И справиться с ними мог только Намджун. Чон Хосок. Пак Чимин. Мин Юнги… Мин Юнги. Тот самый… Это он почти сломал Минхо хребет, ухватив его, приподнимая, одной рукой за горло. А перед этим выломал обе руки из суставов. Белый, как смерть, потерявший от боли сознание, Минхо висел куклой — таким его увидел Хёнджин, когда Юнги взревел, называя его имя. Хёнджин в это время загнал в угол Чимина, с которым бился почти на равных, хотя чёрный ангел был всё же слабее. Так что ещё бы немного, и… но… — Хёнджин! Остановись! Ты ведь хочешь увидеть последние мгновения жизни своего сосуда? Персонального, как я понимаю, сосуда! — Голос был полон яда. От картины, которую он увидел, Хёнджин мгновенно облился ужасом, но всё же напоследок ударил Чимина так, чтобы тот не воспользовался его слабостью — а слабость уже тянула липкими нитями по его телу и кружила голову тошнотворной мутью. Его котёнок умирал в руках Мин Юнги. Проклятого стража. Пса чёртова Намджуна. Хёнджин заревел всеми своими семью возможными голосами — такая страшная боль пронзили его сердце, когда он увидел закатившиеся глаза Минхо. Оглушённые тени вокруг него упали замертво от этого вопля. Задрожав, вскрикнул и Нини, распластанный по своему полумёртвому и еле шевелящемуся Чанбину, которого он уже оживил и сейчас поил своими силами. Синеволосый ангел судорожно свёл свои крылья, прикрывая возлюбленного. И в эти крылья тут же впились несколько теней, грызя чёрным дымом перья ослабленного передачей энергии Нини. Они были обречены — эти нежные влюблённые. Феликс, окружённый роем теней, от вопля Хёнджина вздрогнул и невольно сжался, прикрывая голову и теряя силы перед гневом кровного Белого ангела. Он вынужден был ослабить оборону, и ему пришлось бы худо, но тени, что окружили его плотным полукругом, прижав к стене, тоже зашатались и в ужасе со скрежещущим писком стали медленно отползать, пытаясь утянуть с собой тени из костюма Ликса. Тот отчаянным движением обрубил их особенно настойчивые части, но они снова наползли на него, вжимая в стену, как только смолк громовой голос Хёнджина. Однако на Юнги его крик не произвёл никакого впечатления. Не зря говорили, что в его сущности тоже есть огонь Высшего арфха, но до Белого ангела он всё же не дотянул, поэтому ненавидит всех Белых лютой чёрной ненавистью. — Отпусти его! — взревел Хёнджин, чувствуя, как наливаются жутким алым светом его глаза, как серебряная пена начинает катиться с его губ, как он перестаёт держать образ и превращается в то, чем был от природы: в дикий и необузданный белый шторм, сносящий и уничтожающий всё на пути, не разбирающий, что перед ним. Всё то страшное, естественное, с чем его учили бороться все его детство и юность в обители Высшего, от чего он официально отрёкся, чтобы обрести право стать частью Государства и армии — всё это под влиянием безумного и бездумного страха вырывалось из него. Но на Мин Юнги и это не произвело впечатления. — Как только ты потеряешь себя — он сдохнет! — прогрохотал он и потряс безвольное тело в своих руках. Минхо очнулся, его прекрасные тёмные глаза мгновенно заволокло болью и ненавистью. И ни тени страха! Хёнджин долю секунды гордился своим любимым, а потом осознал, что есть только один путь. И Хван был к нему готов. — Отпусти его — и я сдамся, — пророкотал он, усиливая свою сущность и снова обретая внятные черты Белого ангела. — Но они должны быть живы. Все. Отпустите их. Он оглянулся на Чимина и невольно вздрогнул. Тот держал своё копьё около горла непонятно откуда появившегося за спиной Хёнджина Чонгука, который отвлёк внимание ангела на себя и этим спас, видимо, Хёнджина от нападения со спины. Но при этом стал ещё одной крайне вероятной жертвой. У стражей не было понятия о честной драке и правилах ближнего боя. Они не уважали противника и были лишены морали. Но... на лице Чимина, которое постоянно рябило и шло как будто волнами, было странное выражение: он неотрывно смотрел на Чонгука. И тот так же замер под его взглядом, а глаза у него были огромными и полными мольбы и недоверия. Это было странно, но Хёнджину было не до них. Чимин был занят, значит, надо было разбираться только с Юнги. Тот между тем молчал и лишь иногда потряхивал в руках, как тряпкой, измученным телом Минхо, который каждый раз глухо рычал от страшной боли в выломанных руках и стискиваемой огромной лапой Мина шее. — Отпусти, Юнги! Они безвредны без меня! Ты же знаешь! — проговорил Хёнджин и опустил чёрное от пены теней копьё. — Я отдам свою сущность добровольно. Дай слово, что… — Нет! — прорычал Юнги. — Никакого слова! Я не договариваюсь со лживыми ублюдками – Белыми… — Такого, значит, ты мнения о царственных семействах, Мин Юнги, — стараясь говорить как можно холоднее, произнёс Хёнджин, пристально вглядываясь в лишённое человечности лицо противника: сквозь его тщательно рисуемый облик так и проглядывала его чёрная от бешенства сущность. У Мина раздулись в гневе ноздри, и он презрительно скривил губы: — Пойди, нажалуйся на меня своему папочке. Он тебя очень ждёт, Джинни, очень. Он умолял меня убить твоего человечка с особой жестокостью, готов был дать чистой, нетронутой энергии из своих запасов! Так что он будет рад тебя видеть. После того как я сломаю твоему убогому любовнику… — в голосе Юнги послышалось омерзение, — …его вонючую шею! — Тогда ты умрёшь, — с холодной злостью сказал Хёнджин. — Так и так мой любимый умрёт. Но я хотя бы, прежде чем сдохнуть самому, отомщу за него. — И он отвёл руку для замаха копьём. — Юнги, пусть будет, как он сказал, — внезапно вмешался Чимин каким-то отчаянным и умоляющим тоном. — Пусть будет так, Юнги! Отпусти этот со… этого человека и забирай Главного Хёнджина. Уноси отсюда его сущность. И забирай Ёнбока. Ты же помнишь? — Нет, — торопливо начал Хенджин, —насчёт Ликса мы не догова… — Это не обсуждается, — зло выплюнул Юнги. — Намджун требует вернуть ему брата. Я забираю этого придурка. Хёнджин опустил голову. Против воли старшего брата сказать было нечего. — Дай слово, что мой отряд и эти люди будут живы! — потребовал Хёнджин решительно. — Эти люди — пусть, чёрт с ним, даю слово, что сейчас мы ничего с ними не будем делать, — чуть подумав, сказал Юнги. Вокруг них тут же поднялся недовольный крик, писк, стоны и полные ненависти шипения теней. Юнги отшвырнул, словно тряпичную куклу, Минхо, тяжело упавшего на пол с мучительным стоном и замершего на нём без движения. Мин, сунув пальцы в рот, залихватски свистнул длинным, страшным в своей громкости и разрушительной силе свистом. Тени завопили, захрипели и мгновенно отхлынули к окнам и дверям. Отпущенный ими, упал на пол без сознания — а может, и мёртвый, Хёнджин не понял — Ликс. «Джун мне никогда не простит... — мелькнула мысль. — Но может, это и к лучшему для него». Он повел глазами дальше и увидел, как опустил свои измученные крылья Нини и завалился на Чанбина, который со стоном обнял плечи своего ангела и, с явным усилием перевернув их, прикрыл его своим телом, что-то судорожно шепча ему и покрывая безумными поцелуями мертвенно-бледное лицо синеволосого. Хёнджин чуть отступил, чтобы увидеть Чонгука. Тот стоял всё так же напротив Чимина, тяжело дышал, прижимая руки к ушам, сквозь пальцы у него текла кровь, и сам он весь был покрытый кровью и потом. Но глаза… Он смотрел на Чимина без ненависти, без злобы — растерянно, жалобно, по-оленьи. А Чёрный ангел, гроза всех незаконопослушных сущностей в мире арфхов Пак Чимин просто облизывал, нежил взором мальчишку перед собой. Его руки, держащие смертоносное копьё подрагивали, как и губы, кривящиеся в какой-то странной, нелепой улыбке — абсолютно неуместной и от этого страшной. Именно это выражение лица напарника Мин Юнги, честно говоря, тогда и сыграло главную роль в решении Хёнджина. Оно подарило ему странную, неразумную, нелепую и губительную, скорее всего, надежду. — Мой отряд! — уже спокойнее потребовал Хёнджин. — Вы оставите их в покое и дадите спокойно существовать в этом мире. — А вот этого обещать не могу, — зло и отрывисто ответил Мин Юнги. — Джисона уже, скорее всего, нет: туда Хоби переместился, а он не тормозит, как ты знаешь… Крик ужаса и тоски пронзил сразу накалившийся после этих слов воздух в комнате, где и так было жарко. Это кричал очнувшийся Феликс, услышавший о гибели друга. — Нет! Нет! Почему? — тройным воплем кричал он, слабый и страшно бледный, но тем не менее почти поднявшийся было — и снова рухнувший на колени, придавленный этой новостью. Его глаза закатились, и он зашептал, болезненно впиваясь пальцами в костюм на груди в попытке его порвать: — Чан... Чан-и... Чан… Помоги мне… Чан… — А Сынмин! — крикнул в это время Чонгук и с расширившимися от ужаса глазами переспросил: — А как же Сынмин?! — Это был приказ, зайчонок… — Голос Чимина был полон внезапной и жутко неуместной нежности и тоски. — Нет! Нет! Пожалуйста! — закричал отчаянно Чонгук. — Чан! — вдруг, как будто только что очнувшись, закричал Феликс. — Где мой Чан? — Он попытался вскочить на ноги, но снова рухнул, обессиленный. — Ты скоро увидишь своего Чана, Ёнбок, — неожиданно мягко ответил ему Чимин. — Он уже у нас, в Доме исследований. Феликс в ужасе посмотрел на него и прикрыл рот рукой. — Нет! Нет! Только не это! — зашептал он. — Только не это! Я не позволю!.. — Что ж вы за уроды такие! — в гневе крикнул Хёнджин. — За что? Почему? — Потому что не надо было вязаться в людишками! Тебя предупреждали, что твоя идея — полное дерьмо! А ты забрал самых светлых и чистых — и умотал в этот мир! И смотри, куда всё это привело! — заревел Юнги, мгновенно зверея и выхватывая меч. Он ринулся на Хёнджина, собираясь сразиться с ним, но тот даже не подумал сопротивляться. Он прекрасно понимал, что сделку он уже заключил. Его взгляд постоянно возвращался к Минхо, лежащему на полу без сознания. И лишь слегка вздымающаяся грудь любимого не давала Хёнджину рухнуть в бездну отчаяния. Юнги сбил его с ног, навалился и тут же охомутал плетью. Хёнджину было больно, очень больно. Он просто не знал, что это только начало его боли. Но был готов к ней. Он последний раз окинул всех взглядом: рыдающего Феликса, который умоляюще смотрит на подходящему к нему Юнги и в ужасе прикрывает глаза, когда тот заносит руку для страшного оглушающего удара. Замертво лежащего на недвижном Нини Чанбина. Воющего в голос Чонгука, который обездвижен плетью Чимина, не дающего ему ринуться спасать товарищей… Юнги, у которого на плече бессознательный Ликс, поворачивается к нему и с кривой ухмылкой заносит руку с плетью. «Будет страшно больно» — последняя мысль.

***

Было и страшно, и больно. Его долго держали просто во тьме, мучая связанностью. И лишь через какое-то страшно долгое время к нему пришли. И первым, кого он увидел, когда его всё же вытащили на белый свет и оставили прикованным к столбу вопросов, был его отец. Его Хёнджин хотел бы видеть меньше всего. Его звали Юон, и он был самым яростным противником идей сына. На самом деле он боялся, что весьма спорные предложения Хёнджина, смело озвученные тогда в огромном зале Совета, провалятся и тем самым он опозорит царственное семейство Юона и перед Советом, и Высшим. И теперь он пришёл горько злорадствовать и начал с того, что, ни слова не говоря, охлестнул Хёнджина своими плетьми, заставив его взвыть от огненной боли по всей сущности. А он уже и забыл, как умеет бить отец. — Ну, что, Джинни, — мерно и жёстко сказал тот. — Кто был прав из нас? Ты ведь говорил, что мои ретроградные взгляды тянут этот мир в пропасть — к вечному голоду и несчастью, а ты — весь такой миролюбивый миротворец — единственный знаешь, как правильно обращаться с миром сосудов? И где теперь ты? Нравится, сынок? — И он снова хватил плетьми так, что на несколько секунд Хёнджин от боли потерялся среди духов. Он искренне хотел, чтобы, когда он вернётся в сущность, капсула, где его мучили, была пуста. Но нет: сияние отца — яростно-жёлтое, с красными ободами гнева по контуру — никуда не делось. — Размяк, сынок, да? В мире своих игрушек, в презренном мире человечков — совсем потерял себя? Раньше до пяти ударов выдерживал — и только благодарил за науку. — Будь ты проклят, — еле смог из себя выдавить Хёнджин, периодически теряя себя от боли. — О, нет! Проклят нашим домом, родом, двором будешь ты, мерзавец неблагодарный! — Сияние отца приобрело мертвенную чёрную тень, и Хёнджин зажмурился, ожидая последнего удара, который его убьёт. Но его не последовало, только голос отца звучал в его сознании: — Ты опозорил нас! Ты повязался с сосудом! Ты выдал ему наши секреты! Ты предал Совет! Ты предал доверие Высшего! Ты тварь, недостойная даже благородного распыления! Тебя погасят! Публично и мучительно! И я! Я буду первым на Совете, кто проголосует за это! Мне противно смотреть на тебя! Ты променял всех нас на этот сосуд! Я сочувствовал тебе, думал, что, раз ты потерял истинного, то тебе можно развлечься, поучаствовать в серьёзной операции по уничтожению сложного отряда человечков! Даже гордился тобой! Потом ты заговорил о мире с ними. Да, я был против! Да, я испугался за нас всех! Но потом подумал, что ты с этим человечишкой просто развлечёшься, почему нет — пусть! Был уверен, что ты, как настоящий Хван, покажешь ему себя — и однажды просто выпьешь, без жалости, без сожалений! Как можно влюбиться в источник? Ты уподобился тем презренным, которые соглашаются взять к себе маломощные сосуды, чтобы откормить их и питать себя! Вот они — я видел их! — столь же мерзко и отвратительно привязаны к ним! Без силы, без искры истинности, без настоящего благородства отношений – холодных, чистых, не тронутых животным! А ты! Ты видел себя? Мне показывали твою последнюю битву! Ты бы видел своё лицо, когда ты смотрел на того человечка! Ты на себя был не похож! Меня чуть не вывернуло! Моего сына больше я не видел — только животину, которая не достойна сущности и сияния! И ты хотел всех нас превратить вот в это мерзотное…. Нечто? Что нельзя! — никак нельзя назвать благородным словом «арфх»? Эта идея достойна самой мучительной, самой отвратительной и позорной смерти! Он замолчал, полыхая алыми искрами, которые, касаясь Хёнджина, мучительно жгли его и так еле живую сущность. Но слова… Эти слова не задели его. К своему отцу он никогда не испытывал положенного уважения и холодного сыновнего преклонения. Ему претила жестокая и жадная до славы и почёта натура Старшего Помощника при Высшем арфхе Хван Юона. Он-то сам именно такую неуёмную жажду быть признанным и влиятельным считал недостойным представителя царственного семейства. О чём и осмелился, идиот, сказать отцу, когда пошёл против его воли не во власть, а в армию. Он не хотел оставаться в Главном кубе, при дворе Высшего, он хотел жизни попроще и поинтересней. Отец не оценил. Именно тогда он его впервые отхлестал так сильно, что потом вынужден был попробовать подпитать сына собственной энергией, чтобы Хёнджин не распался. И это окончательно порвало их связь: сущность Хёнджина не приняла энергию отца. А значит, в нём была сохранена только энергетика папы — что было, конечно, постыдно для любого Верхнего, потому что значило, что его энергия была в разы слабее, чем у его собственного Нижнего. А тут двойное унижение: его сын мало того что родился Нижним, так ещё и унаследовал энергетику папы — а значит, тоже был по энергии сильнее его. Хёнджин тогда чуть не распался, но всё равно вспоминал ту ситуацию с долей удовольствия. И даже сейчас, избитый, унизительно прикованный к позорному столб вопросов, он чувствовал источником бешенства отца этот естественный страх слабой энергии перед сильной: энергии отца перед его собственной. И поэтому он не воспринял слова отца как финал своей жизни. Нет. Всего лишь как отчаянный крик страха за своё положение, которое из-за его, Хёнджина, провала может пошатнуться. Но Хёнджину было наплевать на положение отца. Поэтому он просто замкнулся в гордом молчании — и сколько бы отец ни призывал его покаяться и умолять о достойной смерти, а не о позорном погашении — он не реагировал. А вот на следующего посетителя было не реагировать трудно. Потому что это был Ким Намджун. Он пришёл спустя какое-то мучительно долгое время после отца. Его энергия была, как и положено воину, светлой, чисто-серебристой, однако, чего с ним никогда не было, по контуру виднелись те же алые кольца — как и у отца. Намджун был в бешенстве, но сдерживал себя гораздо лучше, чем Хван Юон. — И кто был прав, Джинни? — спросил он у насторожившегося Хвана. — Вот прямо так? С порога? Ни здравствуй, ни как дела? — иронически спросил Хван. Сил у него почти не было. Он страшно давно не питался. И точно знал, что уже никогда не сможет подпитаться. С какого-то момента он даже стал прикидывть, что случится раньше: он обезумеет от голода и впадёт в вечную спячку, изгрызя самого себя, или они всё же успеют его погасить. Намджун обошёл его двумя линиями сияния и попробовал заглянуть в центр сущности. Хёнджин не сопротивлялся. Хочет посмотреть — пусть увидит. Холод и бесконечную усталость своего поверженного, униженного и распятого своим поражением противника. Если ему от этого будет легче… В конце концов, он никогда не будет и вполовину так счастлив, как был эти несколько месяцев Хёнджин — среди дорогих ему друзей и рядом со своим котёнком. Они всегда были соперниками, врагами, никогда и ни в чём не соглашались друг с другом. Но личной злобы у Хёнджина на Джуна не было. Была одно время тоска по его Джину… была… Как же это было давно — и было ли? Теперь только Минхо. Минхо… Нельзя, нельзя думать об этом. Надо сосредоточиться на том, что говорит этот несчастный. На лице Джуна было какое-то странное выражение — напряжённое и злое. Кажется, он уже какое-то время пытался достучаться до ушедшего в себя Хвана. — Ты безумен, Хёнджин! — громко не говорил — проговаривал Джун. — Не упрямься и расскажи вопрошателям всё, ясно? Всё, что знаешь! Ты и так виноват перед миром арфхов! Ты должен помочь исправить то, что натворил! Тогда, на совете, когда ты победил со своей идеей попробовать сотрудничество с людьми, когда добился разрешения своему отряду поделить и попробовать завоевать людишек, когда забрал у меня брата — тогда ты был так уверен, что сможешь все контролировать, был так презрителен и высокомерен, называл меня трусливым перестраховщиком, а ведь я говорил, что это не кончится добром! Что вы, Нижние, не сможете остаться достойно равнодушными к этим, которых будете пить. Я видел эксперименты, я так и знал, что благородство крови и воспитание ни при чём! Что вы расклеитесь и прогнётесь под них полностью! Мерзавец! Голос Намджуна давно потерял размеренность и уверенность, был ломким и каким-то… призывным что ли… Хёнджин всмотрелся. Взгляд Намджуна горел и плавил ауру Хёнджина, пытаясь проникнуть в его мысли. Но тот не давался: это было опасно. Слишком многое было там запретно и дорого Хёнджину, чтобы пустить туда того, кто так его ненавидел. — Прости… За брата… — прошептал он едва слышно. Но Намджун услышал — и подался вперёд, чуть охватывая его блёклое сияние своим — алым, гневным, обжигающим, словно удар энергетической плети. Хёнджина тряхнуло, он уставился на Намджуна — и услышал его мысли. Это было невероятно: его противник раскрылся для него. «Не смей гаснуть, придурок. Ты нужен: нам надо спасти Енбока. Увидишь зелёный порез — шагай в него» — вот, что услышал Хёнджин и чуть не потух от боли, потому что так растерялся, что оставил часть своего света в быстро захлопнувшейся сущности Намджуна. — Идиот! — Тот поморщился от боли и тут же нарочито громко продолжил: — Каким же идиотом надо быть, чтобы вот так отдать себя на откуп жалким сосудам! Недостойный и жалкий, мне даже праздновать свою победу над тобой не хочется — так много зла ты причинил! Я пришёл, чтобы высказать тебе своё осуждение и призвать остатки священного разума тебе на помощь: опомнись! Отрекись от своих чувств! Раскайся и расскажи всё о жалких мятежниках, которые помогли твоему отряду! И расскажи о том, как ты перешёл на их сторону! И где они находятся! И где искать твой сбежавший в полном — полном! — составе отряд с их жалкими людишками, которых мои прекрасные воины не смогли победить! Все свои секреты расскажи! Покайся! Покайся, несчастный! Хёнджин почувствовал, что готов — будь у него в наличии губы, руки и ноги — кинуться к Намджуну, обвить его, повиснуть на нём и зацеловать. Хёнджин не видел Намджуна в облике ангела, но сейчас был уверен, что он прекрасен. Таким счастливым Хван давно себя не чувствовал. И, к сожалению, не смог сдержать эмоций: его аура засияла золотистым теплом и осыпалась нежными снежными блёстками. Намджун испуганно сверкнул синим и, прошептав: «Держи себя в руках, придурок, погубишь нас обоих!» — исчез из залы. Он жив. Его Минхо жив. И — раз «в полном составе» — живы и Джисон с Сынмином. Но как? Хёнджин вдруг почувствовал, что совершенно обессилен. Этот порыв радости не прошёл бесследно: он забрал то последнее, что позволяло ему контролировать себя и держаться. На смену ясности шёл мрак. Его сущность меркла. Ему нужна была подпитка. Минхо… Минхо… Ему нужен был Минхо… Его чистая, невозможно сладкая энергия. О, он бы всё сейчас отдал за его шею, к которой надо просто подпустить его — и Хёнджин его не отпустит, он вгрызётся, всосётся так, что достанет до души, до сердца своего вкусного мальчика! Он повалит его, ухватит за мягкие шелковистые волосы и поцелует так, что Минхо быстро сдастся — и застонет! При одном воспоминании об этом стоне Хёнджин тихо взвыл от жажды, всё внутри у него свернулось чёрным узлом. Но ведь это не всё! Как только он даст это согласие — такой податливый, наивный, доверчивый при всё своей огромной силе, Хёнджин надавит на затылок, чтобы как можно выше задрать ему подбородок — и он уже не сможет вырваться, дёрнуться, воспротивиться, он будет принадлежать только своему ангелу! А Хёнджин... он вопьётся в самую его сущность, раздерёт его горло зубами, чтобы добраться до горячей крови. Он читал как-то, что так вкуснее, что живая, толчками бьющая в рот кровь даёт ещё большую сладость энергии. И Хёнджин заберет себе всё! Всё до капли! Сейчас ему нужно было всё, весь Минхо, весь! Весь! Хёнджин содрогнулся от желания – и с ужасом очнулся. Осознав, что именно он только что так явственно представил, Хван застонал от внутренней боли. Нет! Только не это… Голод… Начиналась финальная стадия. Он больше не мог держаться и не думать об энергии. Это конец. Они дождались того момента, когда он перестал себя контролировать. Вот, чего они ждали!

***

Да, они ждали именно этого. Потому что пришли и встали по кругу. Их было, как обычно, четверо — вопрошателей. И они начали свою пытку. Каждый их вопрос сопровождался ударом плети — умело, ловко и сильно они били прямо в центр, прямо по глазам, по жаждущим губам, по сердцу… Всему тому, чего не было у сущности Хёнджина — но что он очень чётко в себе ощущал. — Где твой отряд, предатель? — Как давно ты работаешь с предателями Чхве Саном, Хонджуном из семьи Соа и Уёном из семьи Ноёна? — Это ты помог им укрыться от отряда Намджуна? — Намджун предал Совет, как и ты? — Где твой отряд, предатель? — Где сейчас отряд предателя Хонджуна? — Это ты приказал своему отряду похитить стража Пак Чимина как заложника? — Как давно ты в сговоре с людьми, предатель? — Где твой отряд, предатель? — Это ты рассказал своему человеку о способах проникновения в наш мир? — Это ты рассказал людям о способе отстранения? — Как давно ты планировал погасить Высшего? — Как давно ты состоишь в заговоре против Совета? — Где твой отряд, предатель? Хёнджина накрыло смехом. Боль стала настолько сильной, что даже потеряла форму осязаемого страдания, просто пила силы и гасила сознание. Но даже в таком состоянии он смог оценить комизм ситуации: за время этого допроса, за время этого этапа, который назывался «Давление» (всё-таки Хёнджин учился быть хорошим вопрошателем, перед тем как идти уничтожать отряды людей) — благодаря этим вопросам, он узнал так много нового и интересного, что ему впору было благодарить своих мучителей за предоставленные сведения. Вопрошатели остановились, когда услышали его смех. Они смотрели на него с холодным интересом. — Разум покинул его, — спокойно сказал один. — Но публичной площадке всё равно, кого погасят на ней — во славу Высшего и в назидание предателям, — ответил второй. — Миссия провалена, — сокрушённо покачал головой третий. — Да он четыре месяца без подпитки. Странно, что не погас или не лишился разума раньше, — пожал плечами четвёртый. — Мы затянули, надо было раньше, — согласился второй. И они исчезли. Хёнджин растворился в себе. Живы. Они живы — его мальчики. Его котёнок смог их собрать и спасти. Они нашли друзей, кого-то там, кто им помог. Предатели… Нет, Хёнджин не поверил. Если они помогли его друзьям, значит, они хорошие. Как-то так. Как любил говорить котёнок, «странно, но точно». Чхве Сан… Хонджун из семьи Соа… Кажется, о последнем он слышал: тот был из одного из самых знатных родов, близких Высшему. Какой-то там Верхний, который отказался от своего положения и исчез. А может, и не он. Уён из семьи Ноёна…. Яркая личность. Вряд ли, конечно, он как-то связан с предателями. Этот арфх был любимцем куба Высшего долгое время. Он был из рода Высшего, какой-то родственник. О его выходках и похождениях свистел весь куб, ему завидовали, им восхищались, ему подражали, его хотели погасить и не раз — но он был жутко везучим. Байки и легенды о том, как он прожигает свою вечность — с шиком, с шумом, со скандалами — ходили в их среде. О том, как он хорош в объятиях, о погибшем на каком-то пиру истинном Уёна, о том, что перед ним никто не может устоять… Чего только не болтали о нём! А потом он исчез. Как не было его. Куб проснулся — и не нашёл своего любимца ни в одних объятиях Верхних. И началось время слухов, легенд и измышлений. А теперь вот — предатель. Да ещё и в компании с этим Хонджуном… бред какой-то. Они спросили о Намджуне… Они его подозревают. Ах, да… Пак Чимин… Всё-таки не удержался, ушёл вслед за Чонгуком. Оно и понятно. Чимин был невероятно, просто страшно похож внешне на соулмейта Чонгука. Младший как-то показал Хёнджину мини-портретик, который всегда носил во внутреннем кармане рубахи. Двусторонний. С одной стороны — Тэхён. С другой — более старая работа. Миловидный белокурый юноша с ясными, чистыми глазами и пухлыми нежными губами. Тогда у Хёнджина мелькнула мысль, что он где-то его видел (в обличье тени, которая кружила вокруг Чонгука и чуть не погубила его, не было ничего от этого юноши, естественно, так что этот вариант отпал сам по себе). Но когда там, в кабинете Тэхёна, во время битвы он впервые поближе рассмотрел Пак Чимина, грозного пса Высшего, — и краем сознания понял, кого напомнил ему юноша на портретике, столь бережно хранимом Чонгуком. И теперь Хёнджин не сомневался, что никто Чимина не похищал, что он пошёл за Гуком добровольно. Хван помнил тот взгляд, которым обнимал суровый страж растерянного юношу-человека. И хорошо. И славно. Пусть мальчик будет счастлив. Тэхён бы этого хотел. Старший ангел всегда был достаточно добродушным и искренне желал счастья своему человеку, так что наверняка бы благословил его на это. Главное, чтобы Чимин смог прорваться сквозь забитое наглухо горем от потери сердце младшего. Но раз уже четыре месяца они рядом, значит… Значит, Тэхён, возможно, не только физическую энергию отдал Чонгуку: он и душу его подлечил, дал способность восстановиться быстрее после потери, потому что понимал, как больно будет его мальчику потерять его. Для Минхо Хёнджин сделал бы то же самое. Минхо… Минхо, сладкий… Где же ты… Как же хочется тебя… Как же хочется напасть так, чтобы не ожидал, вздрогнул и застонал от неожиданности в руках, дав разрешение без поцелуя, чтобы сразу… сразу впиться, прямо сзади войти в артерию, языком вылизывая место, чтобы не дёргался, чтобы послушно стоял и медленно обмякал — безвольный, покорный, счастливый — в его руках. Напиться… Как же хочется напиться им, насладиться, высосать! высушить! впитать в себя до капли! Иди сюда, сюда, человечек! Иди ко мне, я уничтожу тебя! Потому что ты должен быть моим — полностью, весь! Весь! Нет, нет, нет! Минхо, прости, прости, прости, прости… Хёнджин бы очень хотел погаснуть сейчас, чтобы больше никогда не ощущать такого ужаса, как этот — когда понимаешь, что стал самым опасным существом для того, кого любишь больше всего на свете. Он ясно осознал, что должен стереться из обоих миров, потому что точку невозврата, кажется, прошёл. Он готов. Он искренне, всей душой поверил, что должен погаснуть. Он страстно, до безумия этого захотел!

***

Тьма, в которую он себя погрузил, чтобы не источать боль синими всполохами на радость своим мучителям, вдруг зазеленела по краям. Хёнджин открылся. Пространство рядом с ним было располосовано зелёной, странного вида раной. «Увидишь зелёный порез — шагай в него»… Как же он шагнёт, когда ему надо срочно погаснуть. Некогда ему шагать. Он снова попытался погрузиться во тьму, где было хоть немного покоя, но ему не дали. Чья-то сильная аура обхватила его и приподняла, ослабляя давление оков. Хёнджин распахнул глаза… ну, то есть… неважно. Сияние, что бережно окутывало его, разрезая чем-то светящимся оковы, как масло режут ножом, было мягкого, благородного цвета морской волны. Странный и непривычно-неправильный какой-то цвет… такого не бывает. И к цвету предательски прилагался голос. Хёнджин понял, что сошёл с ума по-настоящему и благодарно улыбнулся словам этого незнакомого сияния с голосом, от которого счастливая дрожь поднялась по всей сущности Хвана: — Ну что же ты у меня такой упрямый, Джинни… Зову тебя, зову… А ты закрываешься. Мой глупенький Ангел… Ты идёшь со мной, я не для того тебя искал, чтобы сейчас потерять… — Минхо… — шепчет Хёнджин, — беги, любовь моя… Я опасен, я так опасен для тебя… — И всегда был, но когда это нас останавливало? — мягко мурчит голос, а морская аура уже качает сущность Хёнджина на себе. Они слышат визг теней-охранников, они видят мелькающие сияния, но это уже неважно: зеленовато-синяя аура утягивает Хёнджина в зелёный порез — и они валятся на пол в какой-то тёмной комнате. Зеленая щель в пространстве медленно затягивается прямо на глазах у изумлённого Хёнджина. На глазах… У него снова есть глаза… Он, кажется, соскучился по ним. И по рукам своим — с тонкими красивыми пальцами. И по губам — зудящим и сухим, но таким приятным для собственного языка. Но особенно — по крыльям, по тому до дрожи приятному ощущению, что ты можешь подняться и — воспарить. По тому усилию, которым крылья приводятся в движения, — он тосковал и об этом, оказывается... И по запаху Минхо… Минхо! Хёнджин резко разворачивается — и видит его, своего Минхо. Своего человека. Кажется, ему переход дался труднее: он сидит на полу и медленно потряхивает головой, пытаясь прийти в себя. Как удобно… Как прекрасно всё получается: беззащитный… доступный… сладко, одуряюще пахнущий, обнажённый — полностью открытый. У Хёнджина дрожат руки, и он страшно боится спугнуть человека. Он накидывается на него сзади, обхватывает и валит набок, а потом быстро переворачивает — податливого и растерянно шепчущего что-то — на спину. Шёпот он не слушает, не может: он должен выпить его, иначе умрёт, но сначала — пусть согласится, потому что так сытнее и слаще будет убивать его. Хёнджин тоже обнажён. Он прижимает кисти человека к полу и лёгкой бабочкой опускается на его губы, приоткрывая рот: кажется, так будет приятнее человеку. И тот тоже приоткрывает рот — наивный и глу… Что-то сладковатое и плотное толкается в рот Хёнджина и тут же начинает шипеть у него на языке. Он пытается выплюнуть, но таблетка растворяется почти мгновенно. Хёнджин отстраняется от человека: тот смотрит с такой нежностью, с такой страстью, что Хёнджин невольно вздрагивает… — Что ты мне… дал? — спрашивает он, проводя языком, с остатками вещества по нёбу и пытаясь понять. И в это время туман жажды в его теле начинает рассеиваться — медленно, но верно. — Ты не должен меня убить, мой любимый ангел, — говорит чело… говорит… Минхо… Минхо! — Это вытяжка моей энергии — чтобы у тебя прояснилось в голове, любимый мой Джинни. Я люблю тебя! Люблю! Слышишь? Ты меня помнишь? Ты узнал меня? Его шёпот становится всё горячее, он льнёт к замершему Хёнджину, который прислушивается к своим ощущениям и теряет тот момент, когда его подхватывают на руки и несут на ложе — огромное, укрытое чем-то мягким и почему-то тёплым. Минхо кладёт его на спину и тут же накрывает своим телом — жаждущим и ждущим, горячим до одури. — Ответь мне, Джинни, — умоляюще шепчет он, выцеловывая шею Белого. — Минхо… Мой сладкий… беги от меня… — шепчет в ответ Хёнджин, постепенно осознающий, что он только что чуть не сделал. — Я почти убил тебя… я бы убил тебя! — Нет, мы подготовились… ты теперь… сможешь остановиться, Джинни? Я так соскучился… я так соскучился по тебе, мой ангел! — Минхо присасывается к ареолам сосков и кусает горошинки у себя во рту, заставляя Хёнджина прогнуться и застонать: — Да… да… да… Я хочу тебя… Но мой милый… я опасен… я так боюсь, что снова нападу на тебя… — Я доверяю тебе, мой ангел! Я тебе доверяю… Иди ко мне… И Минхо перекатывается с него к стене, ложится на спину, укладываясь шеей на узкую подушку — подставляет себя, чтобы Хёнджину было удобнее его пить. И тот не выдерживает, приникает к сладким губам на запрокинутом лице, почти тут же получая приглашающий стон… Энергия… Обольстительно-пряная… Душистая, невообразимо приятно щекочущая всё внутри Хёнджина… Сладкая… сладкая… сладкая… Его пальцы впиваются в плечи, терзая расслабленные мускулы, вдавливаясь в них, а потом ползут на грудь, чтобы уловить биение сердца. Они сжимают накачанные грудные мышцы, присваивая его — этого невероятного, божественного, своего… Хёнджин пьёт, пьёт, пьёт — и не может насытиться… Это невозможно прекрасно, это должно длиться вечно!.. «Остановись! — кричит ему внезапно внутренний голос. — У него уже почти не бьётся сердце!» Хёнджин мгновенно отлипает от Минхо — и тот тут же открывает огромные, затопленные ночью глаза. Он с урчанием переворачивает Хёнджина на спину и впивается в его шею, кусает плечи, сосёт грудь — и рычит: — Мой!.. Мой!.. Джинни… Мой.. скучал по тебе… как же я… скучал… Прости… будет больно… попробую, но… не могу терпеть… Он резко переворачивает ангела на живот — и приникает к нему, вылизывая. Хёнджин стонет от восторга, трепеща крыльями — это так приятно, так мокро, так стыднО, так ужасно по-животному, так… так, как ему всегда нравилось. Ласкает его Минхо недолго, он вообще не маcтер прелюдий — и входит мощно, до упора. Хёнджин вскрикивает от резкой боли, которая тут же сменяется ощущением счастья: наконец-то всё правильно. Он там, где должен быть… И тот, кто должен быть с ним, — на своём месте. Минхо двигается резко, рвано, бешено, он умоляет простить его — и не может остановиться, вбивая Хёнджина в мягкую горячую постель. Прижавшись между крыльями ангела, он кончает бурно, с криком, впиваясь зубами Хёнджину в затылок. Дышит сбито и тяжело несколько минут, а потом снова начинает целовать, шепча мольбы, признания в любви и новые просьбы. Он переворачивает Хёнджина на спину — и снова берёт — раз за разом вжимаясь в не помнящего себя от полноты ощущений ангела, которого переполняет яркая, сияющая энергия — самая чистая и прекрасная — энергия наслаждения любимым человеком.