корни

Ты попадёшь в Китай, А я в индийскую тюрьму, Но я счастливый человек, Ведь я однажды отыщу тебя в огнях.

Оливеру шестнадцать, и он впервые за долгое время проводит каникулы не в стенах дома. Апрель расцветал медленно и лениво, и только-только распустившиеся крокусы, морозники и белоцветники то и дело укутывались в тонкий слой мокрого серого снега. Погода в Кройстхеме в последнее время оставляла желать лучшего, и как всё-таки было хорошо уехать оттуда, особенно после продолжительной болезни! Оливер безумно боялся, что не успеет избавиться от так некстати подхваченной ангины, однако все его страхи оказались напрасными – хоть и ослабевший, он всё-таки смог поехать с Кристианом на западные холмы, на брунхольмскую ярмарку. Наверное, ему не стоило радоваться так сильно, но... Как это вообще возможно? Кажется, каждый мечтает о таком путешествии: убаюкивающее покачивание кареты, мягкий шарф, обмотанный вокруг до сих пор саднящего горла, тёплое молоко с мёдом. А после: шумные толпы народа, цветастые гирлянды на палатках со сладостями и лотерейными билетами, поющие девушки с вплетёнными в волосы цветами... Что может быть красивее? На какое-то время Оливер забыл обо всей своей ненависти и обиде, да так, словно ему память стёрли, и облик опекуна не вызывал в нём отвращения, злобы, желания разбить ему голову его же тростью. То, как по-отечески Кристиан придерживал Оливера за плечо, чтобы тот не потерялся в шумной толпе, как он шутил, прощал непослушание, поощрял мальчишеское любопытство к местным красавицам – всё это спрятало гнев, застлало глаза. Смеясь и хватая ртом свежий воздух, Оливер то и дело взглядом искал в толпе Кристиана и звал его посмотреть на очередную причуду, и тот, не смея спорить, послушно следовал за своим названным сыном. Странно, но Кел не звонил ни разу за всё его отсутствие, а телефон попросту не брал. Домиан что-то говорил про подработку на время каникул, хоть и не особенно распространялся на этот счёт, так что продолжительное молчание можно было оправдать. Но всё равно... Куда он пропал? Оливер ёжится от холодного воздуха, гадко царапающего плечи, и крепче обхватывает колени руками. От воды идёт пар, от пара – запах гвоздики и хвои. Сегодня утром он проснулся оттого, что по нему что-то ползало. Как оказалось, то были муравьи, целое стадо маленьких букашек, залезших ему под одеяло, в волосы, под одежду. Слава Левиафану, обошлось без укусов или чего-то в этом роде, но Кристиан, взбешённый таким неудачным расположением шатра – прямо возле большого муравейника, – приказал скорее набрать ванну с эфирными маслами, дабы отпугнуть муравьишек. Одно воспоминание о неприятном пробуждении вновь заставляет Оливера ёжиться. Он спешно запускает пальцы в длинные волосы, пропитывая и их запахом дорогих эссенций. Рядом с кедровой ванной стоит стул, на нём – стопка чистой одежды, а сверху – телефон. Оливер то и дело поглядывает на него, но каждый раз раздражённо отводит глаза и цокает языком. Может, это всё же он виноват, что Кел не подходит к телефону? В последнюю встречу они повздорили, потому привычное прощание прошло холодно. А потом Оливер заболел. А потом уехал. Хотел позвать Кела с собой, но... Может, поэтому он на него взъелся? Конечно, он догадывался о предстоящей поездке Оливера в Брунхольм. Может, его задело, что Оливер не пригласил его с собой? Знал бы он... Чем глубже Оливер об этом задумывается, тем паршивее себя чувствует. Непривычно это всё-таки, быть далеко от кого-то, к кому так привык, и бояться, что этот кто-то его потом просто не захочет видеть. - Не уснул? Оливер вздрагивает и оборачивается. При входе в шатёр стоит Кристиан, скрестив руки на груди, и с усталой полуулыбкой смотрит на него. Поджав губы, Оливер слабо мотает головой и отворачивается, с каменным лицом принимаясь отмывать руки от несуществующей грязи. - Вода, наверное, уже остыла. Ты плещешься уже полчаса, - пробует Кристиан ещё раз начать разговор. - Нет. Пока Оливер растирает плечо, он мысленно задаётся вопросом: может, стоит сказать тем муравьям спасибо? Они-то и выдернули его из этого беспечного веселья, своим незваным появлением вернули его с небес на землю и напомнили, что праздник – это лишь на время, а значит, ничего не стоит. Сейчас он чувствует себя идиотом, что так просто повёлся на чужие обманки. От этого становится ещё гаже. Хороший план, Кристиан: подлижись ко мне, сделай всё, как обычно, в своём строгом, снисходительном стиле, но только чтобы запудрить мне мозг, сбей меня с толку. Какой же я идиот... Он слышит, как Кристиан берёт за спинку свободный стул и ставит его у ванны, и агрессивнее принимается растирать руку, будто бы там всё ещё гуляют муравьи. - Как твоя голова? – спрашивает Кристиан, пока садится на стул. – Ты вчера выпил более чем достаточно для того, чтобы крепко спать. Признаюсь, мое вчерашнее «добро» теперь кажется немного опрометчивым. - Всё нормально, Кристиан, - бурчит Оливер и сам себя ненавидит, не понимая, за что. Повисла тишина, украшенная звуком падающих капель воды да далёким, едва различимым людским говором. - Оливер, повернись. Вертран раздражённо поджимает губы и спустя небольшую паузу поворачивается к опекуну. На лице Орвуда – ни следа улыбки, только усталое, отстранённое выражение. Оливер шмыгает носом. Только сейчас он замечает, насколько постарел Кристиан с их самой первой встречи в родительской спальне: седина в волосах, морщины у глаз, усталая поволока во взгляде. - Что случилось, мой свет? – спрашивает Кристиан, лицо его словно оживает и становится мягче. Оливер опускает глаза на воду. – Ты устал от праздника? Ты плохо себя чувствуешь? - ...Нет, - вытягивает из себя Оливер и отворачивается, откидывается осторожно на стенку ванной. – Дело в другом. Снова виснет молчание. Оливер настороженно выдыхает, бесшумно щелкает по воде пальцем, готовится к самому худшему. Но худшее всё никак не наступает. Он только слышит, как потрескивает дерево под Кристианом, пока тот отрывается от спинки стула – кажется, ему правда любопытно, что послужило яблоком раздора в этот раз. - Это всё тот мальчик, я правильно понимаю? – аккуратно интересуется Орвуд. – Как его зовут... Дориан? - Его зовут Кел, а Домиан – это его фамилия, Кристиан, - тут же включается Оливер и снова поворачивается к опекуну. Лицо у Оливера рассерженное. – И да, дело в нём. Из-за того, что ты запретил звать его с нами на праздник, он меня ненавидит! - С чего ты взял это? - Потому что он не звонит мне! Потому что он не отвечает на мои звонки, не пишет, ничего. И это из-за тебя. Кристиан не отвечает, только скрещивает руки на груди и откидывается обратно, чуть опуская подбородок. Юноша сверлит его взглядом, пальцы сжимают стенку ванной, пока он ждёт ответа на прямую конфронтацию. Вот он, момент, когда Оливер сможет нагнать упущенную злобу! В мыслях он уже радуется, что прямо сейчас реабилитируется и в своих глазах, и в глазах Кела, почти празднует победу, но... Реакции всё нет и нет, только тишина всё сильнее давит на уши. - Почему ты молчишь? – нетерпеливо спрашивает Оливер. – Нечего сказать? Бесшумно усмехаясь, Кристиан качает головой. - Нет, Оливер, есть что. Просто порой я забываю, что ты всё-таки ещё ребёнок. – На внезапно озвученные факты Оливер тщетно пытается построить достойный ответ, но Кристиан прерывает его, на дав начать: – Не думай, что это оскорбление, нет. Ребёнком быть приятнее, легче. Дети живут просто. Они орудуют исключительно прозрачными понятиями. Для них дом строится из стен и крыши, а не из фундамента, арматуры и лесов... Порой я завидую их наивному складу ума. Для них любой ларчик открывается так просто… – Кристиан удобнее усаживается на своём месте. Он глядит прямо на Оливера. Тот сверкает глазами на опекуна. – Не смотри на меня так, мой свет. Неужели ты плохо провёл тут время? Оливер на секунду всерьёз задумывается. Он приходит к отрицательному ответу и лишь сильнее от этого на себя злится. - Думаешь, было бы лучше, если бы твой друг поехал с нами? - Конечно. Кел же мой друг. - Но ведь он меня ненавидит, Оливер, - подмечает Кристиан и незаметно улыбается. – Тебе бы хотелось украсить такое торжество удовольствия чужой ненавистью? Нет, подожди, я знаю, что ты думаешь. Тебе интересно, почему я не предполагаю, что меня презираешь и ты. Различие лишь в том, Оливер, что к твоей ненависти, или как ты позиционируешь свои чувства ко мне, я привык. Это твой выбор, причём оправданный, а твой выбор, ты знаешь, я всегда стараюсь уважать... А Кел – совсем другое дело. Он чужой человек, чьё общество, кстати говоря, оказывает на тебя влияние весьма и весьма губительное. Надеюсь, теперь тебе понятно мою неготовность обеспечивать и оберегать человека, который меня не переносит лишь потому, что это его дружеский долг? С большим нежеланием и далеко не сразу, Оливер приходит к выводу, что Кристиан прав, потому растерянно хмурится, наблюдая, как бегут по воде круги от падающих с его волос капель. Если бы Кел поехал с ними, отдых нельзя было бы даже назвать отдыхом, потому что больше половины всего времени они бы обсуждали то, как именно подвести Кристиана под суд, и молча бы его ненавидели, сидя где-нибудь на отшибе. Наверное. Запоздало, но Оливер стыдится, что арест опекуна – главная тема всех их разговоров последние года три. - Всё равно, - цедит он, тем не менее, и поднимает глаза обратно на Орвуда. – Из-за этой твоей "неохоты" я могу потерять своего лучшего друга, Кристиан. - Ты пытаешься обвинить меня, но, может, в вашей ссоре на самом деле виноват кто-то из вас двоих? – спрашивает вдруг опекун. Оливер удивлённо округляет глаза. Кристиан отбивает дробь на своей руке. – Не удивляйся, Оливер. Твоё настроение в тот день выдало тебя и всю эту историю. Не хочешь рассказать, что стряслось? Где-то вдалеке радостно вопит несколько мужских голосов, но этот звук почти сразу тонет в шуме тяжёлого ветра, навалившегося на ветви стоявшего рядом с шатром дерева. С пустым лицом Оливер отворачивается и отрицательно мотает головой. В памяти сразу всплывают события двухнедельной давности, и ему заново становится стыдно, обида снова лязгает на него зубами. Одни только тезисы – ибо всего хода их ссоры он вспомнить не может – заставляют его корить себя за громкие слова. Кел едва-едва перешёл порог пробных экзаменов, и всё из-за Оливера. Что поделать? Они проводят так много времени вместе, что на учёбу просто не остаётся сил, но если у Оливера есть карманный демон, который всегда может подсказать что-нибудь, то у Кела такового нет, а для него Эдна стараться не станет... Кела также бесило то, как год за годом Орвуд превращался из «ублюдка» в «опекуна», а из «опекуна» в «Кристиана», как Оливер всё реже и реже рассуждал о прямых действиях, как перешёл к гипотезам и домыслам, как он… Менялся. Кел никогда бы не начал ссору, но в тот день что-то на него нашло. Вертран даже не помнит, что. В голове лишь обзывательства и обвинения, и чужой праведный, как кажется теперь, гнев. Оливер подавляет улыбку, родившуюся на губах из-за воспоминания о передразнивающем его Келе, но тут же расстроенно хмурится, откидывая голову. Какой он всё же идиот. Оливер чувствует, как ладонь опекуна поддевает его волосы. Слышит, как Кристиан тихо вздыхает. - Мне не нравится твой друг, Оливер, - говорит он, пока его пальцы разделяют длинные пряди. Оливер морщится и злобно поднимает глаза. Орвуд на него даже не смотрит. – Помяни моё слово, люди вроде тех, которые растили его, только мешают спокойно жить. Они сеют сомнения в наш народ, потому что живут лишь завистью. Когда-нибудь он тебя собьёт с верного пути, увидишь. – Кристиан переводит глаза на Оливера. – Приедем в Кройстхем – пострижёшься. Уже взрослый, пора начать стричься.

Немыслимые дети, прошедшие войну, Мы падаем в снежок, и на твой щеке нецелованный От ветра ожог

Келу семнадцать, и жизнь постепенно скатывается в полный пиздец. Он сидит на крыше Академии возле уродливой горгульи и бездумно смотрит на трещины в её сером боку. Зимы в Кройстхеме не отличались суровостью, но проклятье Декады раз за разом, особенно в свои последние годы, доказывало, что прогнозы метеорологов для него всё равно, что лужа для скачущей лошади. Тёмные тучи шли с востока, сбрасывая на мёрзнущий город ворохи белых снежинок, и солнце, маячившее где-то сверху, медленно тонуло в зимнем мареве. Очередной порыв холодного ветра вырывает его из пустоты. - Кел, вот ты где! В одну секунду рассеянное выражение на лице Кела сменяется улыбкой. Он оборачивается. - Оливер! Он спешно встаёт с места и идёт навстречу другу. В распахнутом пальто, с небрежно свисающим с шеи шарфом, Оливер широким шагом и с широкой улыбкой встречает его. Они обнимаются. Оливер, только-только с занятий, тёплый, от его одежды пахнет библиотечной пылью. - Где ты пропадал? - спрашивает Вертран, отрываясь от Кела, и наматывает на шею шарф. Немного расстроенный тем, что объятие закончилось так скоро, Кел прячет руки в карманах. Он выжидающе смотрит на Оливера, пока тот сообщает последние новости, собранно, без лишней болтовни: – Тебя пока не было, но знай — Крейс обезумел за эти каникулы и удумал задавать ещё больше, чем перед финальной неделей. У Дарины появилась телохранительница. Она как скала. Я удивлялся, что у студентки вдруг возникла такая потребность в защите, но… Может, оно и к лучшему. С тех пор, как Лотнеры заимели влияние в Совете, Дарина день за днём лезет в скандалы. – Оливер поправляет пальто на своих плечах, проводит пальцами по стриженым волосам и ставит руки по бокам. – А ещё… Кое-кто уже который день не появляется на занятиях. Мне непривычно холодно сбоку. Что случилось? Кел не сразу соображает, что Оливер ждёт от него ответа, потому молчит. Впрочем, он быстро приходит в себя. - Эм... – Домиан опускает глаза, собираясь с мыслями, затем снова смотрит на Оливера и пожимает плечами, улыбаясь. Сердце гаденько стучится об его легкие, и «эм» вышло каким-то кривым, что почти окончательно выбило его из колеи. Быстрее, чем он может заставить себя начать сомневаться, Кел беспечно говорит: – Меня исключили из Академии. Лицо Оливера вытягивается. - Тебя... Чего? Как?! - А вот так. – Кел очень старается не впасть в истерику в который раз за неделю, потому продолжает улыбаться, как дебил. Убрав выбитую ветром прядь волос обратно за ухо, он отворачивается и неторопливо идёт к краю крыши. Солнце в небе почти что оранжевое, а облака синие-синие, как чернила. Кел слышит, как Оливер шагает за ним. – Экзамены я провалил. И большая часть пересдаче не подлежит. Это значит, что... - Я знаю, что это значит, Кел, - перебивает его Оливер, хватая за плечо. Кел поворачивает к нему голову. Вертран стоит рядом и с неверием хмурится. Его возмужавшее лицо освещают золотые лучи, такие, какие бывают только зимой. Они отражаются в радужках его глаз и теплят холодный цвет его волос. Красивый. Кел радуется, что всё-таки позвал сюда Оливера, и немного успокаивается, а Вертран всё говорит: - Но это же идиотизм! Ты ведь получил блестящие баллы за вступительные, и ты столько всего знаешь! Они совершают огромную ошибку. Ты говорил с профессором Крейсом? Он же знает тебя с детства! А с директрисой? Они должны понимать, что делают глупость. - Я говорил со всеми, с кем мог, дружище. – Кел переводит глаза на стелящийся под ними город. – Только в этом нет смысла. Я это понял, когда мне в нос сунули табель посещаемости. Уже хотевший сказать что-то Оливер закрывает рот. И молчит. - Кажется, мой рекорд – письмена, - продолжает Кел, пожимая плечами. – Три явки из двадцати восьми. Иронично, что мне так нравился этот предмет в школе. - Но... - Профессор Крейс сказал, что я единственный, кто пришел выяснять отношения с такими низкими баллами. Похвалил за храбрость. Оливер отводит глаза, и Домиан исподлобья на него косится. Ветер грозно шумит где-то над ними, в волосах путаются снежные хлопья, щеки кусает мороз. Когда в почтовом ящике Кел обнаружил уведомление об исключении, он был очень зол. Очень. Причём и на себя, и на Оливера. Отец с нетерпением ждал того момента, как сына исключат из Академии. Старому Домиану было с высокой башни плевать на мечты сына, так что факт того, что Кела, "обнаглевшего и самонадеянного эгоиста", выкинули оттуда, был очередным поводом для хрипящего "я же говорил, что тебе там не место". Кел осознал, что исключение было не за горами, когда в конце семестра внезапно обнаружил, что на занятиях был-то всего несколько раз. Всё остальное время, как выяснилось, он проводил с Оливером в гуляниях по Кройстхему, в библиотеке, в кафе и, забавно, на крыше Академии. Он даже однокурсников своих толком не видел. Чего он мог ещё ожидать? С течением времени он, правда, пришёл к выводу, что себя винит больше, чем Оливера. Вертран же не при чём, если так посудить. Никто не запрещал сказать Келу «нет» на предложения прогуляться вместе, никто не отбирал у него книги, никто не запрещал ему работать в те недели, когда он правда заболевал. Но что-то в самом себе вечно ему мешало. Не без толики отчаяния Кел смирился с той мыслью, что именно стремление проводить всё своё время с Оливером помешало ему удержаться в Академии, так что… Наказание равноценно преступлению. - Кел, хочешь, - прерывает молчание Оливер, - я пойду и поговорю с ними? Может, они поймут, что это я виноват в твоих пропусках и… - Не надо, Оливер. - Кел отрывает глаза от друга и смотрит вниз, на цементную крышу Академии. - Я уже понял, что обучение здесь — это не моё. Кел чувствует, как Оливер морщится, и снова смотрит на него. Превращать что-то неприятное в "множество новых возможностей" — любимая дурная привычка Кела, которую Вертран терпеть не мог. - Ты не подумай, дружище, я на тебя не злюсь. - Кел улыбается Оливеру. Тот отводит глаза. - Я… - Прости, - говорит Вертран, и Кел поджимает губы. Оливер хмурится. Это выражение не изменилось за все годы их дружбы, и Кел бы с закрытыми глазами, наверное, смог бы нарисовать каждую рассерженную искру в его глазах, каждую деталь чужого недовольства. Он вздыхает. Оливер продолжает: - Это моя вина. Это я должен был вылететь отсюда, а не ты. Я должен был понимать, что делал, когда, ну… - Раздражённый вздох. - Сам понимаешь - Когда воровал меня из кабинета на глазах всей публики, крича, "Во имя Левиафана, Кел Домиан не будет ходить на учёбу, он объявляется лодырем и прогульщиком"? - со смехом спрашивает Кел, и нехотя Оливер смеётся с ним. - Прекрати, дружище. Я сам знал, что делал. Теперь это…Тем более, теперь это неважно. Я уже не расстраиваюсь больше. Просто хотел сказать, что можешь не занимать мне место рядом. Судя по тому, как Оливер расстроенно замычал, слова приободрения прозвучали грустнее, чем планировались, и Кел снова смеётся, хотя и с негодованием осознает, что теперь его место рядом с Ветраном будет занимать какой-то незнакомец. Или незнакомка. Гораздо вероятнее, незнакомка. - Я даже не знаю, что делать теперь, - говорит Оливер, потирая шею. Он задумчиво косится в сторону городского пейзажа. - Знаешь что? Пойдём-ка отсюда. Тут холодно. Будем праздновать. - Что? - Кела приобнимают за плечи и ведут к спуску с крыши, пока сам он с недоверчивой улыбкой вглядывается в чужое лицо. - Сегодня какой-то праздник? Мне казалось, твой День… - Мы будем праздновать то, что ты вылетел из Академии, конечно же. - Нашёл повод! Давай лучше назовём этот праздник "Днём окоченения ног", потому что мои уже точно окоченели. - Тогда уж не "День", а "Вечер", скоро восемь. - А не поздновато? Тебя Орвуд не съест? - Кел! - Что? Я просто спросил.

Найдёмся на исходе сил В розовом мутном свете, В грязи и хуле, Ну а пока не встретил: Я веселюсь на проклятой земле