корни

Оливеру восемнадцать, и от победы над Орвудом его отделяет несколько простых шагов. Уже минут десять он торчит в нотариальном Архиве, около двери на выход, и ходит туда-сюда, нервно покручивая мамино кольцо в кармане. Несколько простейших шагов. Всего-то сделать звонок, всего-то кое о чём кое-кого попросить, рассмотреть материал и найти хоть что-то, что могло бы доказать причастность Кристиана к убийству Шерис Вертран десять лет назад. Всего-то нажать на кнопку вызова... С растерянным мычанием Оливер снова смотрит в телефон. На экране – фотографии сестры во всевозможных позах. Оказавшиеся абсолютно бесполезными для дела снимки вызывают только гору постыдных воспоминаний. Оливер уже хочет взять себя в руки и сделать грёбаный звонок, но в очередной раз с отчаявшимся выдохом сдаётся. Нет, ну это вообще нормально? Он несколько раз задаёт себе этот вопрос, и каждый раз приходит к разным ответам. Да нормально, конечно, это же для дела. Кел догадливый, он всё поймёт. А ещё он его друг, а друзей в беде не бросают, обязательно протягивают руку помощи, и всё такое прочее. И в то же время: ты что, больной? Ты бы как отреагировал, если бы Кел просто так вдруг попросил тебя отправить ему фотку хуя в хорошем ракурсе? «Для дела»? Очень смешно. - Господин, - раздаётся вдруг над ухом голос Эдны, и Оливер дёргается на месте, спешно разворачиваясь. Варгуль, невидимый для всех, кроме Вертрана, парит прямо у его головы. – Хотите, я облегчу вам жизнь? Вы же знаете, что я что угодно могу сделать по одному вашему хотению, мой сахарный!.. - Эдна... - Хотите, я вспорю ему его жирное брюхо? Может, пропущу ему мозги через ноздри? Выверну колени в обратную сторону и заставлю так ползти аж до Площади? - Эдна! – Шёпот чуть не срывается на крик. Оливер озирается по сторонам, после чего стреляет в Эдну гневным взглядом. Та расстроенно хлопает крыльями. – Никаких убийств, в который раз я тебе это говорю уже? Мне хватило одного твоего фокуса, давай без этого. - Но вы так волнуетесь, господин Оливер, - растроганно говорит Эдна и качается из стороны в сторону в душном архивном воздухе. – То краснеете, как налитые яблоки, то бледнеете, как сахарные головы в конфетной лавке... Как бы не случился с вами удар какой-нибудь, господин, а то ведь что мне, несчастному варгулю, делать без своего любимого хозяина... - Понял я, понял, уйди с глаз моих. О Левиафан... Оливер отворачивается от Эдны, и та за секунду растворяется в воздухе. Она права. Ещё хоть немного таких душевных терзаний, и ему останется только одна дорога – в дом душевнобольных, а там расследование вести не получится. Без всяких последующих обдумываний Оливер закрывает фото сестры, открывает список номеров, нажимает на иконку Кела и подносит телефон к уху. Каким-то далёким и очень негромким голосом разума он молится, чтобы Домиан трубку не взял, но все надежды разлетаются в прах, когда через несколько продолжительных гудков в динамике звучит знакомый звонкий голос: - Привет, дружище! Ну что, как расследование? Продвигается? - Продвигается. – Эдна говорила, что он то краснел, то белел. Сейчас же, кажется, его лицо было абсолютно серым. О да, Кел, расследование не просто продвигается, оно несётся вперёд, причём слишком уж быстро. - Ты узнал мастера? – продолжает как ни в чём не бывало Домиан, по звукам, отодвигая от себя толстенную папку с документами. Работает… Он понижает голос: – Кольцо оказалось по итогу полезным? - Да, оно привело меня в Архив возле Академии. Только, эм, Кел, я чего тебе звоню-то... – Оливер смотрит через плечо. Огромный рябой шар по имени «Профус Баттерфляй» сидит за своей стойкой и пялит мелкими глазёнками на какую-то бумажку. От отвращения ко всей ситуации к горлу почти подступает тошнота. Голос предательски дрожит. – У меня к тебе просьба одна есть... Ты можешь скинуть мне фото с собой, где ты, ну... Эм... Э... Без всего?.. Виснет пауза. В хтоническом ужасе Оливер до белеющих костяшек сжимает кольцо в кармане и сверлит взглядом пол под своими ногами. Он уже хочет открыть рот и сказать «ха-ха, попался, шутка», но... - Оливер, ты мог бы и раньше мне всё сказать... – Голос Кела звучит негромко, и на мгновение Вертрану кажется, что в чужих словах звучит улыбка. – Думаешь, я бы всё не так понял? - Э-э, нет-нет! Кел, нет, ты как раз всё не так понял! – заговорил быстро Оливер, отрицательно жестикулируя. Он чувствует, что его щеки обдаёт огнём. – Это не для меня, ты чего, это совсем не для меня, это для... Для... – Он теряется в оправданиях и замолкает. - …Я понял. – В одну секунду вся теплота из отображающихся на кристалле звуковых волн улетучивается. Оливер обречённо опускает веки. – Я всё понял. Скажи, это для дела, ведь так? - ...Угу. Как же, блять, тошно. Может, пошло оно всё? - Хорошо. Сейчас отправлю. - Спасибо, Кел. Спасибо огромное. Оливер обнаруживает, что благодарности прозвучали уже в список контактов. В горле застревает вздох, но тут на телефоне всплывает уведомление о новом сообщении. Вот и фото. Кел всегда быстро делает то, чего от него просишь. Несколько секунд Оливер испытывающе смотрит на маленький конвертик с жирной красной единицей в центре экрана, а затем, решив, что хуже уже быть не может и что любопытство сожрёт его в любом случае, открывает сообщение. Открывает и округляет глаза в шоке. За двенадцать лет крепчайшей дружбы с Келом он, на удивление, повидал не так уж много. Домиан не был скрытен, не был стеснителен, как могло показаться на первый взгляд, но поворотных моментов, связанных с интимом, в их общей жизни не было. Они не мерились причинными местами, не обсуждали часами, у кого из девчонок в классе грудь больше, не отправляли друг другу рецензии на низкосортную порнуху – нет, ничего в этом роде. Никакого табу на тему секса у них не было, но не то чтобы кто-то спешил делиться своими идеями и опытом. Казалось, их обоих это просто не интересовало. Однако... Однако когда кажется, креститься надо. Кел оказался откровенным до ужаса. Фотографии делались, судя по ракурсам, кем-то другим, причём фотограф отличался хорошим вкусом и редким умением запечатлевать чужую красоту. А может, дело было не в фотографе, а в модели. Оливеру потребовалось несколько мгновений на осознание того, что на снимках изображен не какой-то далёкий и неприкосновенный красавец, а его собственный, чёрт возьми, лучший друг. Оливер оглядывал фотографии и видел: подтянутое тело, несколько костлявые плечи, чуть выгнутая шея, на которой смыкается красный ошейник с теряющимся за границей фотографии поводком, приоткрытый рот и прищуренные, словно насмехающиеся над чужой слабостью, глаза. Ошейник Оливера зацепил особенно. «Надо же, Кел Домиан», только и думает он про себя, пока пальцы по инерции перелистывают к следующей фотографии, заставляя его вновь пропускать выдох. Кел, теперь уже на кровати, очевидно, нагой, полулежит, опираясь на локти, и смотрит в находящуюся над ним камеру, прикрывая улыбающийся рот тыльной стороной ладони. Смеётся, опять! Опять ему смешно. Оливер смотрит на фотографию ещё немного и снова перелистывает, и снова впадает в прострацию, наблюдая, как юноша выгибается в боковом ракурсе на чьей-то алой, как кровь, кровати и с приоткрытым в выдохе ртом смотрит не в камеру, а куда-то выше, как его руки тонут где-то меж бёдер. Оливер, как завороженный, хочет пролистать дальше, но фотографии закончились. Когда же он наконец это понимает, то чувствует, что щекам снова жарко, а в голове клубится туман. Он сглатывает. Недолго молчит. - Ага. – Единственная вербальная реакция на весь перформанс вытягивается из Оливера клещами. Он стоит немного, смотря в дверь на выход из Архива, затем снова опускает глаза на экран. Несколько раз моргает. Убирает телефон в карман. Ну уж нет. Если этот жирный гандон хоть краем своего подслеповатого глаза увидит эти фотографии, Оливер прикажет Эдне вырвать ему ясны очи и сжечь их. Или, что вероятнее, вырвет ему их сам. Потому что друзей так не подставляют, ведь правда? - Эдна, - негромко зовёт Оливер. Варгуль тут же появляется перед ним, покорно качаясь вверх-вниз. Перед глазами Оливера на мгновение всплывает Древо, но он тут же отмахивается от него, как от назойливой мухи. Совсем не время для моральных компасов. – Я передумал. Мы его накажем.

Тьма в комнате и дымка-свет Пускай дрожат мои бёдра, так хочу я Детка, ты резок, а это лишь игра Ты спросил: «Так кто ты?»

На часах — давно за полночь, а ему всё равно не спится. Оливер в десятый раз переворачивается с боку на бок и окидывает изученную уже до боли комнату скучающим взглядом. Темно, потушены свечи, старое зелёное кресло кутается в мамину шаль, расписной ковёр на полу освещается тонким лунным светом, дальние углы тонут в ночной темноте. В очередной раз натянув одеяло поближе к голове, Оливер закрывает глаза и пробует уснуть. Пробует — бестолку. Безумие этого дня не позволяет ему даже намёка на сонливость. В голове сменяются образ за образом: поблёскивающий янтарь в тёмном кольце, холодная лестница, Эдна, разрывающая зубами чужую сонную артерию, кинжалы на груди ювелира, тяжёлая архивная дверь, шея его матери в руках тени из лучей древней вертрановской машины. Оливеру кажется, что это происходит не с ним. Всё настолько ненормально, что создаётся впечатление, будто он слушает какую-то лихорадочную историю, сочинённую бедняком, обитателем подвалов метро. Десять лет, целая Декада — ничего, ни единого намёка на возможное правосудие, но одно кольцо, одно чёртово кольцо… Оливер бессознательно раскрывает глаза. Ну конечно. Он переворачивается на спину и вновь прокручивает в голове его сегодняшнюю встречу с Келом: далёкое осеннее солнце, чужие пальцы, бережно передающие находку, огорчённая интонация… «Я снова тебя подвел». Оливер вновь говорит зачем-то в пустоту: нет, Кел, нет. Если бы не ты, я бы не… …Не пришёл в архив и не узнал всей правды? В сознании вновь всплывает чужая фигура, и, хоть Оливер уже в который раз гонит от себя одни воспоминания о произошедшей неловкости, бежать от неизбежного факта получается плохо. Оливер закатывает глаза и мотает головой. Он хочет думать, что этими мыслями унижает своего лучшего друга, но приходит к выводу, что боится унизить этим только себя и своё хрупкое эго. Какой он… - …Идиот… Может, позвонить ему? Объяснить всё ещё раз? Обнадёжить, что фотографии не были переданы третьим лицам и что вся эта суматоха останется исключительно между ними двумя? Кела ведь, конечно же, должна беспокоить судьба самого настоящего компромата. Да, да, это неплохая идея, очень даже хорошая идея. Тем более, Оливер так ничего ему и не рассказал о результатах расследования, а Кел любит посидеть допоздна. С приподнятым духом Вертран достаёт телефон из-под подушки и… На экране опять эти фотографии. Оливер издаёт обречённое рычание и отводит глаза к небу. Да удалить их, и дело с концом. Тем более, так он точно обезопасит личную жизнь Кела. Оливер решительно обращается к кристаллу, но снова медлит. Кел…

Будь я не так довольна собой, Я была б довольна тобой, То твои слова, ведь правда? Скажи мне, ну так кто ты?

Кто смотрит на него с этих снимков? Неужели это правда тот же человек, с которым он рос, как с самым настоящим братом, и которого отбивал у школьных хулиганов? Неужели это тот самый мальчишка, у которого по-смешному вились волосы из-за дождя и у которого всегда лучше всех получалось ловить бабочек и айзеновских мальков? Правда ли, что это его друг детства, тот самый, с самым звонким смехом, с самой старательной головой, с самым понимающим сердцем, смотрит на него сейчас и улыбается, тайно, неправильно и так неприлично? Неужели это его глаза смотрят на него сейчас исподлобья? Не на него — на кого-то другого, в чьих руках покоится камера. Не на него — на кого-то чужого. С тихим вздохом Оливер вжимает голову в мягкую подушку. Неужели это в глазах Кела он видит сейчас то, что привык видеть в быстром девичьем взгляде: дымку разврата, словно как дразнящая воображение вуаль, как веер в чужой руке; желание, игру, флирт — как вообще можно назвать это? Как объединить эти понятия с ним? Неужели это правда его кожа, совершенная со своими мельчайшими несовершенствами, неужели это его улыбка, неужели это его губы, так живо и так притягательно поддёрнутые движением его ладони? Дрожащие пальцы лезут под одеяло, пока другая рука удерживает в руках телефон. Оливер тихо мычит, жмурясь. Он старается не думать о происходящем, надеясь, что происходить оно может где-нибудь отдельно от него. В конце концов, человек — это не просто тело, но ещё и разум, а разум-то против, разуму совсем не нравится, что у его обладателя стояк на… Оливер сжимает зубы, чтобы подавить вздох, когда ладонь обхватывает привставший член. Мышцы внутри начинает нетерпеливо сводить, а к щекам в очередной раз приступает кровь. Лицо Кела обладает тем чарующем свойством, что оно часто и густо краснеет, даже если речь идет о лёгком смущении. Интересно, распространяется ли эта особенность на постельные сцены? Оливер перелистывает фотографии, вглядывается в чужое лицо, борясь с желанием поскорее отвести глаза, и не видит ни намёка на красноту. Только осознанный, манящий взгляд в камеру, кокетливо прищуренные глаза, зубы, цепляющие нижнюю губу. Шуршание одеяла, Оливер думает, слышно по всему дому, но он ничего не может с этим поделать — это уже не его проблемы. Движения руки по члену становятся увереннее, от возбуждения его спину ломит, как веточку, поджимаются пальцы на ногах. Телефон уже не так нужен, так что рука с ним падает на грудь, едва нажав на кнопку блокировки. Оливер очень старается быть тихим, и из его горла только то и дело вырываются рваные выдохи. Язык пробегается по сохнущим губам. Он закрывает глаза, вжимая таз в мягкий матрас, пока большой палец оглаживает головку стоящего члена, после чего ладонь вновь спешно проезжается туда-сюда по стволу. Одеяло упало на пол, Вертран не предпринял ни одной попытки остановить его падение, и ночной холод касался оголенной кожи. Перед глазами — то тьма, то снова те фотографии, но уже живые. Воображение само достраивает желанные сейчас сюжеты, причём до мельчайших деталей: Оливер, всё-таки, очень хорошо знал Кела. Перед глазами — черно, да так, что звёзды разбегаются в разные стороны, но снова вдруг чужие глаза, тёмные, блестящие, манят его ближе. - Оливер… - слышит Оливер тихий голос своей фантазии, и он словно тянет за ошейник, плевав на всякие поводки: просто цепляет пальцами красную ленту вокруг чужой шеи и подтягивает ближе к своему лицу, чтобы впиться в чужие губы. - Кел… - жалостливо стонет он в ответ, забывая, что его могут услышать. Но всё, что волнует Оливера сейчас, это чужие руки, прижимающие его к себе за талию, чужие пальцы, терпеливо ласкающие его ноющий член, и чужие губы, красные от поцелуев, нашептывающие ему что-то, что шептал, кажется, Айзен, когда Кел чуть не утонул… Рваный выдох, ещё один, и его тело сводит судорогой, пока горячая сперма бьется в его пальцы. Оливер удерживает в горле стон и обмякает в своей постели. В виске всё медленнее и медленнее пульсирует кровь. Тело неспешно окатывает волной холода с улицы. Первое, что чувствует Оливер, это то, как нагрелся лежащий на груди кристалл в руке. Он пробует пошевелиться и удивляется тому, с какой лёгкостью вдруг работают его руки и как легко проходит через его горло медленное дыхание. - Охереть… - шепчет он и хочет утереть выступившую на лбу испарину, но вспоминает, что рука заляпана спермой, так что откладывает эту идею. Где-то у него были салфетки… Оливер натягивает штаны и сползает на пол, принимаясь ватными ногами шагать по комнате в поисках нужного ящика. Перед сном он удаляет фотографии.

Как твоё имя? Ты откуда? Всё это место в моём одиночестве, Вот так Рада, что пришёл, ты так хорош Давай выпьем, так веселее, Ведь правда?

Келу восемнадцать, и он до ночи работает в Архиве, словно ему пятьдесят. Помимо этого неприятного факта, на него до сих пор почему-то орёт отец. Хотя, если не кривить душой, понятно, почему: сбегать ни с того ни с сего с рабочего места в середине дня было, по правде говоря, не самой блестящей идеей, но... Как будто у него был выбор! Спустя десять лет молчания дела минувших дней заговорили с ними языком случайности – это доказало вывалившееся из очередной кипы документов кольцо Шерис Вертран. Кел не сразу понял, что ему не мерещилось, когда он переводил взгляд с маленького кольца на свёрток с подписью «ДЕЛО О Ш. ВЕРТРАН (урожд ХИРШБЛАД): ПРОЧ.» и обратно. Первой реакцией было позвонить живому Вертрану, второй – аккуратно запихнуть папки на то место, где они лежали, потушить керосиновую лампу и как можно тише слинять из Архива на улицу, а оттуда – скорее к Академии, на крышу, к Оливеру, аккуратно держа колечко в руках. Улика устарела, к счастью для них обоих, так что ничего серьёзного за мелкое воровство случится не должно... Наверное. Дело было за малым: всего-то дожидаться звонка, пока Кел пытается не злить отца ещё сильнее. Проще простого: сидеть смирно да проверять, верны ли протоколы по одному крайне скучному делу, но... «Ты можешь скинуть мне фото с собой, где ты... Без всего?..» Честно признаться, не такого Кел ожидал от хода их расследования. Может, он мог ждать чего-то подобного в несколько другой обстановке, пускай в шутку и без особых надежд, но в любом случае, такая внезапная просьба заставила его тогда округлить глаза, да так, что его откинуло на спинку ордерского стула. Заставила даже почти засмеяться, но в итоге он начал, на удивление, соображать, вот только... «Кел, нет, ты как раз всё не так понял! Это не для меня, ты чего, это совсем не для меня...» Совсем не для него. Не так понял. Хорошо, что защитный рефлекс у Оливера работает быстрее, чем у Кела язык. Фотографии он отправил. А что ему оставалось делать? Если это надо для расследования (Кел весьма смутно понимал, как расследованию помогут те фото), если Оливер так просит... Вряд ли бы он стал звонить, если бы на то не было весомой причины. Конечно, от кольнувшей обиды Кел хотел сбросить трубку, перед этим посоветовав запереться в местном толчке и сделать селфи, однако... Он не смог. Он слаб. Он дал бы слабину ещё раз, если бы представился случай. Так что фотографии, более чем постыдного содержания, пришлось отправлять. Кел поднимает глаза с раскрытой документации к часам. Почти сорок минут первого. Он окидывает взглядом указы от шестидесятого года и устало роняет голову на подставленную ладонь. Пожалуй, на сегодня макулатуры ему хватит. Сердце у него тогда не разбилось, нет – оно разбилось раньше, причём не один раз, – вот только это гадостное, одинокое, нравоучительное чувство презрения к самому себе ещё раз окатило его с головы до ног, будто ушат холодной воды. Кел уже несколько лет чудесно осознавал, что он «неправильный», что ему не место в мире с «правильными людьми», что ему не судьба заиметь счастливую жёнушку, троих детей и семнадцать собак (или чем там живёт традиционная левиафановская семья), но... Но как-то от осознания легче не становилось.

Где твоя Джейн? Бросила тебя? Иди за мной внутрь, ты этого хочешь, ведь правда? Пускай я волочусь, скажи: «ты никто», Превращаем в игру, так веселее, Ведь правда?

Самым кристальным и первопричинным же было понимание того, что он уже влюблён. Влюблён в Оливера. Как дурак, как сумасшедший, как раб, как поэт, как угодно – наивно, отчаянно и безответно влюблён. Ничего с этими чувствами поделать он не мог и все ещё не может. Единственное, что его успокаивало, так это то, что особенно прятаться по углам и отталкивать Вертрана не приходилось – Оливер ну вообще не понимал ничего, совсем ничего не видел. Наверное, как раз-таки потому, что ничего в ответ и не чувствовал. В противном случае... А нет никакого противного случая. История стара, как мир, и повторять ошибки предшественников на этом отчаянном поприще неправильности Кел не хотел. Потому что в первую («В самую первую, чёрт возьми, Домиан!») очередь Оливер – его друг. А помощь расследованию шла, конечно же, под флагом дружбы, а не неразделённой любви. Конечно же. Кел встаёт из-за стола и потягивается, гулко выдыхая. От такого сидячего вида заработка он уставал сильнее, чем от любой другой работы. Уставала, в частности, голова. Если бы его кто спросил, а в реальности мало кого интересовал ход его работы в Архиве, он бы сказал, что всё дело в воздухе: мешанина из пыли, чернильного душка и еловой эссенции для борьбы с молью была создана для того, чтобы доводить людей до изнеможения. В этом он убедился неоднократно. Кел ведёт плечами, вертит головой, осматривается по сторонам. В Архиве непривычно тихо. Отец ушёл тремя часами ранее, сказав, что в наказание за такие побеги с работы Кел должен будет сидеть допоздна, чем он, собственно, и занимался. Остальные работники тоже ушли, из всех остались только охранник да поломойка. И он, беглец. Кел бесшумно усмехается и ищет глазами свой плащ, а находит вместо него всё ещё молчащий телефон. Тяжёлый вздох. Кел берёт со стопки книг холодный мобильник и садится обратно. Может, позвонить ему? В конце концов, Кел не получал от Оливера никаких вестей с тех пор, как он отправил те фото, и в голову лезли худшие исходы сюжета. Кел снова смотрит на часы. Нет, уже поздно. Оливер, скорее всего, уже спит без задних ног, а значит, до пробуждения до него не докричишься. Что ж, не судьба. Поговорят завтра. Домиан уже хочет засунуть телефон обратно в карман и пойти домой, но его взгляд цепляется за отправленное сообщение. Он медлит, прежде чем всё-таки слишком быстро встать, схватить с вешалки пальто и уйти из кабинета, плотно закрывая за собой дверь. Эти фотографии совсем новые, им не больше месяца. Предыдущая фотосъемка состоялась около года назад, и за неё заплатили раза в два больше, в частности потому, что тогда она была нелегальной. Ничего особенно криминального там не было, но за такие снимки могло влететь, причём и фотографу, и ему самому. А сейчас... Что ж, он уже достаточно взрослый, чтобы распоряжаться своим телом и способом дополнительного заработка. Тем более... Фотографии-то правда хорошие. Кел по-детски спрыгивает с тротуара на пустую проезжую часть и спешно шагает по улице. Уже глубокая ночь, небо совсем тёмное, асфальт и стены домов – синие, и только фонарные столбы освещают ему путь. Идти минут двадцать быстрым темпом, а тишина и свежий воздух дадут ему отдохнуть от Архивной тягомотины. Хорошо. Конечно, простыми фотографиями дело не закончилось. Кел с завидной точностью вспоминает автора снимков, его холодные руки и жёсткие, как прутья, волосы, и вновь говорит себе, что ничего плохого он не сделал. Ничего серьёзного – просто секс, просто потому что захотелось. Чувство стыда улеглось уже неделю спустя, так что сейчас его могли волновать только проблемы морали или... Кел постепенно замедляет шаг и вдруг совсем останавливается. Ну конечно. Улица удивительно тихая, даже ветра никакого нет. Неуверенно помявшись на месте, он оборачивается и вглядывается в тянущиеся обратно к Ордеру дома. Несколько окон горят одинокими слабенькими лампами, и сейчас, в эти годы, уже нельзя было догадаться, живёт там простолюдин или кто-то высокородный, пусть и обедневший. Окна светят ему, как звёзды на затуманенном небе, и невольно он думает: почему эти люди не спят? Рука в кармане оглаживает острый контур кристалла. Интересно, Оливер смотрел те фотографии? Или же просто использовал их по назначению? Кел задаёт себе эти вопросы и тут же опускает глаза на сверкающую брусчатку. Конечно же, нет. Конечно же, не смотрел. Он мотает головой и идёт дальше по дороге. В груди знакомо засаднило. Под ноги попался камень, и Домиан со всей дури запускает того носком вдаль. Единственным пунктом, встававшим против таких «фотосессий с продолжением», был именно Оливер. Да, Вертран не чувствует к нему ничего. Да, сама идея какой-то выдуманной от отчаяния верности кажется просто смешной, учитывая то, что отношений у них никогда, никогда в жизни не будет. Да, у Оливера были... Были девушки. И он не спрашивал разрешения у Кела, можно ли ему что-то или нельзя, и сам Кел тоже никого ни о чём не спрашивать не собирался, но это тупое чувство обмана, это отвращение к своей «разгульности», эта постыдная откровенность перед абсолютным чужаком и равнодушие со стороны самого важного человека – как же это, блять, ранило. Ранило так, будто они уже двадцать лет счастливы в браке, и вдруг муженёк никак не реагирует на измену. Кел поджимает губы вместо горькой усмешки. Он уже порядком устал смеяться над своим безвыходным положением. От этих смешков у него сердце болело, словно его всего прорывало что-то, острое, тяжёлое и вековечное. - Эй, пидрила, ты, что ли? Кел замирает на месте, мысленно выругиваясь. Последнее, чего он сейчас хотел, так это встреч со старыми знакомыми, особенно в такой поздний час, особенно в тот момент, как сердце у него грозится заново расколоться. - Привет, Гроф, - с натянутой улыбкой говорит он, разворачиваясь. Холифилд был один, но его одного хватило бы, чтобы побить Кела на раз-два. За десять лет он вырос почти под два метра, а кулаки у него, наверное, стали больше мозгов. В последний раз они виделись на выпускном экзамене. Гроф провалил их все, и в Академии он оказался только благодаря материнскому золоту, в самой слабой группе. – Как дела? Чего гуляешь в такой поздний час? Фигура неспешно приближается к нему под стук каблуков. Кел едва может разглядеть его лицо, потому неловко щурится. - Вспоминаю молодость, - отвечает Холифилд. От него даже на расстоянии пасёт алкогольными коктейлями. – Я о-очень любил гулять по ночам в юности. - Ох-х, круто... Я пойду? - А знаешь, что ещё я любил? - Как-то вот не знаю... А можешь не подходить так близко? - Я любил набивать тебе ебало. - Гроф, не... Быстрее, чем Кел может что-то сообразить, его бьют под дых, он сгибается пополам. Гроф пихает его, валит на спину и начинает бить по лицу. Вернее, пытается – из-за сильного опьянения все удары получаются на удивление смазанными и не могут пробить защиту из рук. К сожалению, почти все, потому что один кулак всё-таки достигает лица Кела. Достаточно знакомое чувство – быть прижатым к земле и терпеть подобное унижение. Ностальгическое даже. Через минуту-две должен прийти Оливер и, оттащив Грофа за шкирку, пнуть хулигана в живот, схватить Кела за руку и убежать с ним прочь. Это было бы так хорошо. На самом деле, любой день превращался в приключение рядом с Оливером, и даже кровоподтёки под носом никогда не портили чувства эйфории, возникавшего так робко, но так ясно, когда его друг спасал его. В какой-то момент Вертран научился драться, и бьёт он теперь очень больно. Все эти спасения всегда были похожи на игру или на очень странный ритуал, а теперь... Если бы Кел мог, он бы вздохнул. Но Оливер не придёт. Наверное, он думает, что Кел как обычно сидит у себя в комнате, занимаясь ерундой допоздна. Ведь он не звонил даже. Кел сильно кашляет, захлёбываясь, да так, что Гроф отшатывается от него и почти падает задом на пыльные колени Домиана. - Не... Не надо, Холифилд... – просит Кел хриплым голосом, хватаясь за горло. – Отойди... От меня, а то... Заразишься... - Заражусь? – В расфокусированном взгляде Холифилда на мгновение рождается страх, но он тут же умирает, и с перекошенным от злобы лицом Гроф вжимает Домиана в землю. – Ты меня за идиота держишь, пидрила? Декадой заражаются только низкорождённые! Пиздишь, как дышишь! - Уже... нет... – Кел снова кашляет, болезненно жмурясь. – Посмотри на меня... У меня жар, сухость в горле... Ещё немного, и моя кожа вспухнет и начнёт трескаться и гноиться... Декада мутировала... Хочешь испробовать её мутацию на себе? Ещё один громкий приступ кашля. Гроф судорожно отталкивается от Кела и, быстро встав, отшатывается назад, хлопая глазами. Домиан хватается за горло и снова заходится в кашле. Он старается, ведь речь идёт о сохранности его лица, и сквозь театральные приступы слышит панические мольбы Холифилда и его пьяную рысь в сторону центра Кройстхема. Вскоре звуки утихают. Кел, переждав немного, встаёт с земли и отряхивается. Щека сильно болит. Холодная ладонь ложится на пострадавшую скулу, и Домиан морщится. Давно его не избивало школьное хулиганьё. Не стоит рассказывать об этом Оливеру. Он и так в прошлый раз чуть не натравил на легендарный дуэт Эдну. Пускай гуляют, всё равно ведь обеднеют, как все дворяне, и помрут. Кел достаёт из кармана телефон. Час и одна минута. Мама говорит, что в такое время нужно загадывать желание. Домиан закрывает глаза и задумывается.

Вижу я его насквозь, Сквозь пламя свеч, пламя свеч, пламя свеч