корни

Где-то в мире есть дверь ко мне, Ни разу я её не видела, И хоть порой к ней приближаюсь я, Найти её так и не смогла

Оливеру двенадцать. Прошло четыре года с тех пор, как Кристиан Орвуд, представитель одного из самых влиятельных родов Левиафана, стал официальным опекуном Оливера и по совместительству убийцей его матери. Уже четыре года в нём, в ребёнке, живут злоба, ненависть, отчаяние – четыре невыносимых года, когда в классе его то и дело называют «Орвудом», когда каждый день ему приходится смотреть в глаза человека, на чьих ухоженных руках сохнет кровь несчастной Шерис Вертран. В тот день весь его мир перевернулся с ног на голову. Семья, то, что его учили любить и беречь… От семьи осталось одно лишь слово, воспоминание. Отец как существовал где-то вдали от него, так и существует. Сестра приехала лишь на похороны матери и уехала так скоро, что они едва смогли поговорить. «Оливер, капитан, мне... Я... Я бы осталась, но...» Весь мир превратился в одно огромное «НО». Всё, чем он жил и что любил, рухнуло тогда по щелчку орвудовских пальцев. Всё исчезло. Всё. Кроме Кела. Кажется, в те дни весь мир окончательно настроился не только против Оливера. Класс за классом одноклассники донимали Кела всё сильнее. Оливер не понимал, просто не мог понять, что же было такого в нём, в честном, открытом и неизменно добром мальчишке, что его ненавидел весь свет. Ладно, если бы он был грязнокровным, бедным мещанином, обитателем Белого круга – во время Декады вполне в стиле аристократов презирать и ненавидеть тех, кто не входит в касту высокородных. Однако Домиан был аристократом. Небогатым, но чистокровным. Но это не имело, кажется, вообще никакого веса для всех остальных, и сколько бы Оливер ни вступался за него, сколько ни жаловался преподавателям – власть имущим было плевать на трудности Кела ровно в той же степени, в коей им плевать на таковые Оливера. - Ты так повзрослел с нашей последней встречи. Мягкий женский голос выводит его из задумчивости, и Оливер отрывается от изучения тарелки со скромным ужином. На него смотрит пара тёмных, как ночь, глаз, обрамлённых густыми ресницами, и госпожа Домиан ему улыбается. Оливер конфузливо ёрзает на стуле. Нечасто он бывал в гостях у друга – в частности, из-за авторитарного настроя Кристиана и его нежелания отпускать мальчика от себя далеко, – и каждый раз он чувствовал себя не в своей тарелке. Дело было не только в смене обстановки (Орвуд был на удивление скромен в бытовых делах, в то время как семья Кела не отличалась достатком), но скорее в том, какие у друга были родители. Госпожа Домиан, как представительница народнического движения, крайне мало времени уделяла и сыну, и дому, в то время как господин Домиан… С ним всё сложно. «Я не жалуюсь, Оливер, не надо расспрашивать. У нас всё хорошо, и точка». В общем, семья у Кела странная. Потому-то в те редкие разы, как Оливер бывал у него, Вертран пребывал в растерянности. - Когда ты был у нас в гостях в последний раз, не помнишь? – спрашивает госпожа Домиан и отпивает из бокала полынный настой. – Месяца три назад? - Год, мам, - отвечает за Оливера Кел, не отрывая стыдливого взгляда от размазанной по тарелке картошки. – Оливер не был у нас уже год. - Неужели? Как быстро летит время... – Женщина ставит бокал на дубовый стол. Оливер неловко кривит губы в улыбке. – Как писал Виттерн? «И звук его шагов услышишь лишь тогда, когда ты слышать перестанешь…» Так быстро оно летит, но сколько всего происходит… Ты бы знал, Оливер, как много добились народники за последний год. Не могу не радоваться, когда думаю о том, что все наши старания пусть и с трудом, но всё-таки окупились. Еще полгода назад наше общество состояло лишь из нескольких человек. Сейчас нас около сотни, и это с учётом того, что не только люди без аристократической предыстории вступают в наши ряды. Я лично видела несколько высокородных. Хорошо, правда? - Она слабо улыбается, выдерживает паузу, не сводя взгляда с Оливера. - А ведь ты с каждой нашей встречей всё сильнее напоминаешь своего отца. Знаешь, я нечасто водилась с аристократами, но всё-таки вижу в твоём облике влияние рода Вертранов. Особенно глаза… Всё от них. - ...Спасибо, госпожа, - говорит Оливер негромко, и хоть он видит, как Кел закатывает глаза на высказывания матери, в душе ему становится немного спокойнее. Гроф Холифилд вчера сказал Оливеру, что в нём всё очевиднее и очевиднее плещется орвудская кровь и что вскоре он начнёт есть сырое мясо прямо в кафетерии. За такие слова Гроф получил по своей тупорылой роже, и Оливеру пришлось отсидеть дополнительный час в кабинете Кортеникса и выписывать школьные правила поведения десять раз. - Как прошла промежуточная аттестация? – спрашивает госпожа Домиан и внимательно смотрит на сына. – Надеюсь, в этот раз ты не забыл, где находится Храм Всех Богов? - ...Конкретно это я не забыл, однако... – Кел смущённо сжимает в руках столовые приборы, отводя глаза, и женщина выгибает бровь, однако весь фарс тут же ломается. В одно мгновение улыбка возвращается на его лицо: – Шучу. Нет, всё хорошо. Словесность и письмена у меня даже написаны на «отлично». - Молодец. – Госпожа Домиан кивает. – Надо будет сказать об этом отцу. А ты, Оливер? Как у тебя успехи? Наблюдавший за разговором Оливер сглатывает нежующуюся курицу и несколько раз вопросительно моргает. - А... Эм... Нормально. – Он косится на Кела. Тот, почему-то уже не такой довольный своими результатами, нервно качает ногой. Оливер досадливо вспоминает о своей тройке за письмена. – Арифметику вытянул на твёрдое «хорошо», а историю – вообще на «отлично». Всю ночь корпел. На самом деле ему подсказала Эдна, но госпоже Домиан об этом лучше не знать. - Как хорошо! – Женщина улыбается. – Я вами горжусь. Будущие умы Кройстхема. Учитесь, дети, учитесь. Да воздастся вам и нам за труды ваши! Торжественно отсалютовав бокалом, Линда Домиан делает маленький глоток. Оливер слышит, как где-то хлопает входная дверь, и смотрит на Кела. Судя по тому, как помрачнело его лицо, он тоже это слышал. - Мам, мы пойдём? - Спасибо большое, госпожа Домиан. - Идите, идите. Спокойной ночи, дети.

В сумерках она была почти в моих руках, Но наступила ночь Я смотрела во тьму и думала «Как же я могла потерять тебя?»

- У-уф! – Кел падает на наспех заправленную кровать. Тяжело выдыхает. – Нет, это невозможно. Я с её болтовней с ума сойду. - Почему? – Оливер вешает пиджак на вешалку у двери и садится рядом, принимаясь расшнуровывать обувь. – Мне кажется, она говорит здравые вещи. Про то, что родословная не определяет человека, и всё такое. - Да нет, это-то да, в этом я с тобой согласен. Просто... Просто, Оливер... – Вертран наконец сбрасывает ботинки и поворачивается к Келу. Тот серьёзно смотрит на расписной потолок. – Просто своим стремлением видеть в людях хорошее она словно забывает, что в них есть ещё и куча плохого. Оливер молчит недолго, после чего усмехается. - Ого, Кел. Откуда такой пессимизм? Разве это не ты всегда пытаешься оправдать последнего негодяя? - Это не пессимизм. Это... – Кел глубоко задумывается, и улыбка сползает с лица Оливера. – Не знаю, что это. Она правда думает, что движение народников поможет людям, что они что-нибудь да сделают с Чумным Королём и Декадой. И что в итоге? Сегодня она, аристократка, зачем-то пьёт полынь и ходит по убитым районам Кройстхема с целой свитой своих единомышленников, а завтра просит помощи у Совета. Но ведь слова её едва ли доходят до ушей Нижней палаты, она же... Не знаю. Делает из себя посмешище. Мессию в шёлковой юбке. Она правда думает, что эти «конечно-конечно, мы всё понимаем» и «да-да, вы правы» имеют значение. Но они не имеют. И никогда не будут иметь. А она словно не видит. Она совсем не умеет с людьми. Оливер молчит, рассматривая Кела. Карие глаза сверлят потолок, на лице – усталость и тревога. Взглядом Оливер цепляется за его желтеющую скулу. Кел сказал, что позавчера его опять попытались зажать в каком-то тёмном коридоре и отлупить, но директор, благо, услышал возню и успел вмешаться. - Ну, ты тоже с людьми не умеешь, - говорит Оливер, принимаясь распутывать школьный платок. Кел скупо пожимает плечами. – И я тоже не умею. Может, в мире больше тех, которые как раз и не умеют с людьми? Может, на этом всё и держится, что никто ни с кем не умеет? Так труднее, конечно, зато интереснее. Усложняет задачу. Главное ведь – не опускать руки. Кел молчит. Недолго. - Да, но... Не наговаривай на себя, дружище. Ты-то... Ты-то с людьми умеешь. Оливер отрывается от узелков на своей рубашке и переводит глаза на друга. Тот перестал рассматривать сцены охоты на своём потолке, он смотрит на то, как Вертран мучается с достижениями современной моды. Оливер опускает руки. - Почему это? - Почему? Дружище, да ты... Ты со стороны себя просто не видел. Взгляд у Кела настолько меланхоличный, что создаётся впечатление, будто он пародирует какого-нибудь особенно мудрёного поэта из учебника литературы, и Оливер смеётся, но взгляд у Кела остается грустным, и смех быстро сходит на «нет». - Кел, слушай. - Оливер садится в позу лотоса, наблюдая, как его друг вдруг встаёт с кровати и отходит к небольшому комоду с одеждой. – Единственное, что останавливает наших одноклассников от превращения меня в отбивную, это Орвуд. И всё. Если бы я умел с людьми, вряд ли бы целью всех пацанов из нашей группы по южноречи было отыграться на мне за то, что они идиоты. - Да, но... Оливер, да, они-то просто идиоты, - говорит Кел, не оборачиваясь, пока вешает свою одежду на плечики. – А я говорю... Про всех остальных. Мои родители, по крайней мере, мать, в тебе души не чают. Преподаватели тебя считают... Как-как? «Неграненый алмаз»? – Оливер издаёт звуки рвотных позывов. Кел бросает в него ночную рубашку, вызывая у того смех. - Мастер Кортеникс, хоть и скряга, но даже он тебя... Хотя бы слушает. А ему, уж поверь, плевать на деньги Орвуда, и особым сочувствием он никогда не отличался. Так что не думай про себя плохо просто так, ладно? Вертран пожимает плечами и натягивает предложенную пижаму. Пока Кел переодевается, он с белой завистью осматривается по сторонам. Комната его друга была полной противоположностью спальни Оливера. Его родное-неродное жилище отличалось наискучнейшими крашеными в оранжевый цвет стенами, дурацким зелёным креслом и ненавистным шкафом с вырезанным в дверцах гербом Орвудов. Тут же было теснее, но всё равно лучше. Кровать подальше от окна, чтобы не разбудить сову-Домиана раньше нужного, тёмно-зелёные стены, гончие псы, несущиеся за пушистой лисицой, вырисованные на потолке, кажется, больше века назад. Несколько полок, забитых книгами и парой-тройкой недорогих фигурок кораблей, рабочий стол да шкаф. Вот и всё. Но от всей этой простоты исходило спокойствие и практически домашний уют. То же самое исходило от самого Кела, в чём Оливер, конечно, никогда ему не признается. - Уже так поздно. – Оливер выпадает из размышлений, когда слышит шуршание сбоку. Кел просовывает ноги под одеяло и зевает. – Хорошо, что завтра выходной. Ещё один день вдали от этих придурков. Оливер ложится рядом и внимательно смотрит на Кела, копающегося в телефоне в поисках будильника. Синий блеск кристалла освещает его, и Оливер не может не видеть поганый синяк на лице своего лучшего друга. - Кел, – говорит он. Кел поспешно поворачивается к Оливеру и слабо улыбается. - Ты же понимаешь, что теперь я обязан все выходные называть тебя врушей? Улыбка медленно сползает с лица Кела. - Это ведь не мальчишки тебя побили, а отец. Кел многозначительно молчит. - Зачем врать? - Я не врал. – Бурча, Кел кладёт ладонь на синяк. – Я сочинил свою правду. Меня ведь в самом деле в школе снова пытались побить. - Ну и какая же у подонка причина в этот раз? «Здравствуй» нужным тоном не сказал? Кел тяжко вздыхает и кладёт телефон на прикроватную тумбу, после чего поворачивается на бок лицом к Оливеру. - Не говори о нём так, не надо. Он всё-таки мой отец. Просто он... Он очень хочет, чтобы я шёл работать в Ордер. Чтобы я работал с ним в Архивах и разбирал бумажки и прочее старьё. А ты ведь знаешь, что я не хочу тратить свою жизнь на эту волокиту. Вот я и… Вспылил. – Один разговор о произошедшей размолвке с отцом и возможной работе в Ордере приводит, и это видно по его лицу, Кела в отчаяние. Оливер поджимает губы и тоже поворачивается на бок, зарываясь под одеяло, вглядываясь в глаза Домиана. Тот продолжает: – Я такой кретин на самом деле. Что нужно для работы в Архиве? Правильно: грамотность, аккуратность, внимательность. Что у меня в школе получается лучше всего? Словесность и письмена. Это ужасно! У меня был шанс провалить промежуточное тестирование по этим дисциплинам. В таком случае отец бы понял, что я бесполезен, и оставил бы меня в покое. Но я так хотел обрадовать маму, что о нём... О нём совсем и забыл. Если она расскажет о моих оценках отцу, он, наверное, сам пойдёт потом за моими документами и за ручку приведёт в Ордер. А я ведь... – Кел горестно вздыхает и прячет лицо в подушке. Оливер недолго молчит, затем просовывает руку под одеялом и кладёт её на плечо Кела, дружески сжимая. - Кел, эй, Кел... Не отчаивайся. Это не беда. Ты что-нибудь ещё придумаешь, я уверен. Мы вместе. Вместе придумаем. Можем начать придумывать прямо сейчас, если хочешь. Не трать своё время на убивание из-за хороших отметок. Загубишь свой талант в выписывании буквы «У», м? Кел смеётся в подушку и спустя несколько мгновений поворачивается обратно к Оливеру. - Ладно, - говорит он. - Ты прав. Мы всё придумаем. Вместе. Спасибо, Оливер. Спасибо. Сказать, что Оливер рад тому, что он смог пресечь череду горестных размышлений в голове друга, ничего не сказать. Всё же, кто негранёный алмаз, так это Кел, и ему не место в пыльном Архиве рядом с отцом-алкашом. Они обещали друг другу быть рядом до самого конца, включая учёбу в Академии, до которой им ещё жить и жить. Так просто никто этого у них не отнимет. Вертран улыбается. - Спать? – спрашивает он, придвигаясь ближе к Келу на своей подушке. - Давай. Спокойной ночи. - Доброй ночи, Кел. Они закрывают глаза.

Одной ночью в парке я увидела эту дверь, Щекой зарывшись в грязь, Я не могла шевельнуться подо тьмой, Но я хотя бы нашла её

Келу пятнадцать. Он впервые в особняке Орвуда. Он не может судить о том, насколько красиво и богато это место, поскольку нигде, кроме комнаты Оливера, он не был, но всё равно он ненавидит этот дом. Всем сердцем, всей душой ненавидит – ровно настолько, насколько его ненавидит Оливер. Кел открывает глаза. В нескольких сантиметрах от него – лицо Оливера. Он спит. Его пальцы чуть подрагивают во сне. Его дыхание тонет в звуке стукающихся об стекло капель дождя и мокрого снега. Какой шумный дождь... Кел поворачивается на боку, сощуренно вглядываясь в окно. Болезненно-серое небо тоскует в грязных облаках, окно всё в разводах от непогоды, голые ветви деревьев угрожающе качаются из стороны в сторону. От нагретых простыней исходит сладкое тепло, и страшно представить, что очень скоро ему придётся открывать это окно и, замотавшись в плащ, сбегать отсюда, словно как жалкому воришке. С тихим вздохом Кел поворачивается обратно, натягивает на плечо одеяло. Он смотрит на Оливера. Они с Орвудом поссорились. Причём очень сильно. Кела тошнило, когда он только думал об этом упыре: нахохлившийся сукин сын, весь звенит от монет в карманах, гадко улыбается, стучит ногтями по изголовью трости и снисходительно прикрывает глаза. Мерзость – вот он кто. Порой у Кела создавалось впечатление, будто он ненавидит этого подлеца сильнее Оливера. Его это, впрочем, никак не смущало. Ему есть, за что ненавидеть Орвуда. Взгляд Кела пробегается по чужому лицу. По бледной коже, на которой танцуют тени беспорядочных капель на окне. По приоткрытому рту с искусанными губами. По виску, по расплёсканной запёкшейся кровью ссадине. По иссиня-чёрным волосам. По родинкам на щеках и подбородке. Кел поджимает губы и закрывает глаза, только чтобы открыть их и увидеть всё это заново. Вчерашний день был настоящим безумием. То была пятница, но Оливер почему-то не появился в школе, не ответил ни на один из многочисленных звонков. Даже Дарина, последняя надежда, не могла сказать, куда испарился их друг. В итоге весь остаток дня Кел провёл в Архиве: переписывал и штамповал то, что было лень переписывать и штамповать отцу, а сам в это же время тонул в тревоге. Оливер никогда так не делал, не пропадал в никуда, не молчал так долго... Ему только и оставалось думать над тем, что же случилось, пока перо раз за разом окуналось в свинцовые чернила. Часы пробили девять вечера, когда молчавший весь день кристалл вдруг панически запиликал. «Мне так жаль, Оливер. Мне так жаль». Кел не помнил, как сорвался с места, как добрался на своих двоих до поместья Орвуда и как, забравшись на дерево, постучался Оливеру в тёмное окно. Тот впустил его моментально, заикающийся от злобы и сухих слёз. Не сразу Кел увидел, что по лицу Оливера стекала самая настоящая кровь. Настырный стук дождя превращается в монотонную мелодию, и чужое дыхание не тонет в ней, а подыгрывает, словно никому не известный и не раскрытый никем музыкальный инструмент поёт своё соло. Кел наблюдает, как мягко шевелится чужая голова в беспокойном сне, и по его спине бегут мурашки. Он видит тоненькие сосуды под чужой кожей, чувствует болезненный запах обиды, и раннего утра, и приятной сонливости, и думает, думает, думает. Он думает: прости меня, Оливер. Он думает: я, как всегда, не к месту, Оливер. Думает: не открывай глаза, Оливер, не смотри на меня. Правильно легенда гласит: рождённый в зиму Сельвик несёт метель в глазах своих. Хорошо, что ты ничего не знаешь об этой легенде, хорошо, что я увидел её во сне. Ведь взглянешь на меня – я насмерть замёрзну. Проткнёт меня взгляд твой, пророют мне дыру в груди твои ледяные глаза. Не смотри на меня, Оливер. Стараясь издавать как можно меньше звуков, Кел придвигается ближе к чужому лицу. Незачем стараться, на самом деле. Даже если бы Кел заговорил в полный голос, Оливер едва ли проснулся бы, настолько крепок его сон. И всё равно, не хочется разрушать эту сакральную тишину, это утреннее молчание комнаты, и он не издаёт ни звука, чтобы ни одна полка, ни одна книга его не услышала. Кел замирает, как только его щека достигает края подушки. Насколько смешной была бы его попытка поцеловать Оливера, пока тот спит? Один этот вопрос почти что заставляет его поморщиться. Глупости. Даже если Оливер не проснётся... Это неправильно. У него должен быть выбор. Всё-таки неправильность Кела не должна распространяться на него, особенно пока он спит. Кел закусывает губу и бесшумно тянется ладонью к лицу друга, аккуратно поддевает пальцами упавшие на глаза пряди волос, едва дыша, убирает их ему за ухо. Мягкие. Оливер никак не реагирует, спит так же глубоко. Ссадина от орвудовской трости злостно и угрожающе темнеет на бледном виске. Келу хочется выть от обиды. Если бы он знал, если бы он мог, если бы... Если бы... Если бы... - Оливер, – тихо зовёт Кел. Никто не отвечает. Кел приоткрывает рот, чтобы позвать ещё раз, но тут же сжимает губы. Хочется встать и уйти, но так не хочется вставать и идти куда-либо. Какой смысл идти, если все дороги всё равно приведут его обратно к этому проклятому дому, к этому высокому окну? Кел снова тянет к лицу Оливера руку. Неощутимо касается самыми кончиками ногтей чужой щеки, проводит невидимые полосы, кладёт ладонь на бледную скулу, замирает. Ничего. Смелея, с испуганным лицом Кел проводит большим пальцем под крепко сомкнутыми ресницами, удивляется тому, какая у Оливера тонкая кожа. Тепло чужого лица манит, а горячее дыхание обдаёт его ладонь, и... Какое же это спокойное чувство. Кел осторожно выдыхает и чуть вжимается теменем в подушку, внимательнее рассматривая чужое лицо и то, как оно прячется в его руке. Он почти улыбается, когда тыльная сторона его ладони прокатывается мягко по чужой челюсти, когда его пальцы оглаживают чужую щёку, едва ли не плачет, когда во сне Оливер чуть движет головой, словно теснее прижимается к разбитой дрожью и трепетом ладони. - Оливер, - шепчет Кел зачем-то. Он успел забыть о том, что должен ненавидеть сам воздух в этом доме, но как же хорошо ему сейчас дышится, и как ему всё же спокойно. Так спокойно, что он, наверное, никогда в этом никому не признается. Напоследок прикасаясь кончиками пальцев к чужому подбородку, Кел убирает руку и, зарываясь в одеяло, закрывает глаза.

Она, скрипя и плача, отворилась, Чтоб наконец-то мне открылось Безнадежное насилие, Что я назвала «любовь»