корни

You know it's your blood that I bleed Tell me that there's some way that I'll get through the night

Оливеру восемнадцать, и впервые он знает, что делать, но так боится ступить хоть один шаг. Упавшая с потолка капля падает в тёмную воду и разбивается, и звон, отразившийся от стен подземелья, на мгновение оглушает его. Единственным приличным источником света в тоннелях мог быть кристалл, но здесь, у проржавевшей настенной лестницы к люку, ему верно служит ночное небо, безоблачное и далёкое. Последний день Декады прожит. Прожит, и какой ценой? Наверное, ему бы стоило подивиться тому, что он остался цел, но… Это не та цена. Не та бесконечно удручённая цена, которую он заплатит, если наконец на что-нибудь не решится. — Странно. Он запоздало поднимает глаза. Собранную диспозицию Юлии не изменит даже глубокое ранение, пускай и уже перевязанное надёжным бинтом. Серьёзный взгляд, бледное лицо, чёрные волосы контрастируют с красным одеянием дознавателя Ордера. Подумать только. Эта красавица почти подвела его к плахе. В принципе, это всё ещё в её силах. — Что? — переспрашивает Оливер, чуть шевелясь на месте. Они уже долгое время сидели в подземелье и ждали наступления темноты, чтобы незамеченными выбраться наружу, вернуться домой к Юлии и, вновь дождавшись затишья, попытаться любыми способами, пускай очень ограниченными, вытащить Кела из тюрьмы. Юлия выдерживает паузу, рассматривая сидящего на полу Оливера, после чего поджимает губы и отворачивается, скрещивая руки на груди. — Знаешь, — заговорила она, — когда мы впервые встретились, ты показался мне незаурядной сволочью. Невозмутимый, расчётливый, продумывающий каждый свой шаг лишь так, чтобы самому было выгодно. Обходительный, только чтоб понравиться. Но теперь… Очень занятная ситуация выходит. С тихим вздохом Оливер откидывается на стену. Меж прорези в потолочном люке спадает травянистый аромат полыни, вереска и молодого вина — остатки парада. Это люди попрощались с погибшими от эпидемии. Года три назад Кел сказал, что его главная мечта — с крыши посмотреть на огромную человеческую цепь, скользящую, словно змея, сквозь узкие улочки Белого круга, озаряющуюся то и дело факелами, поющую песни упокоения, запускающую в небо воздушные шарики с записанными на тоненькие ленты именами, бросающую в воздух цветочные венки… «Это был бы такой праздник, Оливер» говорил тогда Кел, нетерпеливо сминая запущенный в него бумажный самолётик, «Это бы значило, что время напрасных смертей подошло к концу. Это была бы новая страница, понимаешь? Новая глава, уникальная. Неповторимая. Никто ведь не знает, когда начнётся очередная Декада и сможем ли мы увидеть прощальный парад вместе ещё раз». «Никто ведь не знает, сможем ли мы увидеть прощальный парад вместе ещё раз». Тогда он был мечтателем. Всё время, каждую их встречу, витал в облаках, думал, думал, думал о всяком. Вертран шутил, что однажды научится читать мысли и вскроет всю Келовскую подноготную, а тот фыркал и жаловался, что ему даже помечтать не дают. — Ты мне тоже много чем казалась… — уклончиво бормочет Оливер. — И вот теперь, — очевидно, Юлии и не нужна была какая-то определённая реакция, — мы сидим тут вдвоём после того, как спасли жизнь человека, которого ты намеревался усадить в тюрьму на всю жизнь. Убийцу нескольких родовитых наследников. Убийцу твоей матери, я на время отойду, если позволишь, от юридических тонкостей этого вопроса. Знаешь, Оливер, прошло несколько часов с их побега, и я… — Юлия тщательно подбирала слова. — И я теряюсь: удивляться мне твоим внезапно проснувшимся сыновьим чувствам или же своей глупости? Может, я поспешила, решив влезать в распоряжения Совета. Может, Орвуду было бы лучше умереть прямо в той камере, и плевать на сохранение рода. — Юлия, ты же знаешь, что спасение Кристиана было совершено не только ради самого Кристиана. — Оливер поднимает глаза на девушку. Та стояла к нему вполоборота. — Он нужен мне, чтобы вызволить Кела. Без него у меня не… — Я это поняла с первого раза, Оливер, — чеканит Райдер.– Однако то, что ты хочешь отсрочить суд с помощью денег Орвуда, не поможет делу. Пока ты не представишь мне весомые доказательства того, что Кел невиновен, он — главный подозреваемый. Оливер выгибает бровь. — Главный, — повторяет Юлия и окидывает Вертрана неопределённым взглядом, — пускай и не единственный. Она отворачивается, а Оливер качает головой. Он пытается представить те донесения, которые уничтожил Кел в безрассудном порыве: пахнущие Архивами бумаги с ровно выведенными словами «ОЛИВЕР ВЕРТРАН», пометки, конечно же, подставные, непонятные термины и запутанные формулировки… Одна мысль об этом возвращает его к лестнице на крышу Академии, к истекающему кровью Митчеллу Райдеру, к Ю Блэкстоун, тупоголовой красотке с зелёными глазками, ко всему сумасшествию, которое ему пришлось пережить… Возвращается и морщится от осознания безвыходности всего положения. «Нет, Оливер, мы не друзья. Мы никогда не были друзьями, потому что ты не понимаешь, что это такое — быть настоящим другом.» — Юлия, — зовёт он быстрее, чем может подумать. Дознавательница вновь поворачивается к нему. Медленно пропитывающийся кровью бинт, нахмуренные брови, поблёскивающий агнец на потерявшей свежесть форме. Оливер молчит недолго, разглядывая её, после чего спрашивает: — Ты правда думаешь, что Кел убийца? Девушка недолго молчит, не меняясь в лице, но затем отводит глаза. — Я не знаю, — говорит она. — Если… Если честно, лично я сомневаюсь, что такой человек, как Домиан, мог бы пойти на что-то подобное. На этих словах Юлия неспешно подходит к Оливеру и садится рядом, откидываясь на холодную стену. Краем глаза Вертран увидел, как сморщилось её лицо из-за раны. Да, Райдер тоже оказалась сюрпризом, самым настоящим калейдоскопом эмоций: от снисхождения к ненависти, а от ненависти — к уважению. Сквозь зубы Оливер бы признался, что Юлия ему нравилась. Нет, не как девушка: такой тяжёлый характер, такую непреклонность и принципиальность нельзя исправить даже чудесной внешностью. Наверное, кто-то на его месте попытался бы если не подкатить к ней, так изнасиловать, причём вряд ли хоть с малейшей вероятностью успеха. Нет, другое в ней цепляет: склад её ума, уверенность, с которой она говорит, объективность мировоззрения. Оливера радовал тот факт, что теперь он хотя бы смутно понимал, как она устроена, пускай это понимание было ничтожным. Он знал одно: Юлия была бы хорошим другом, если бы хоть кто-то мог добиться её расположения. Он видит, как Тень восстаёт перед его глазами, как легко входит нож промеж изумрудных глаз дознавательницы, как тёплое женское тело падает на пол, как стекает благовонная кровь в канализационный поток, навсегда смешиваясь с рекой помоев и грязи. Оливер жмурится, мотая головой. Влияние орвудского дара должно в скором времени уняться окончательно, и он с нетерпением ждёт этого момента. — Он был моим подшефным, — продолжает Юлия, — около полугода. Не знаю, что он забыл в Ордере. Домиан кажется таким… Мягким. Добрым, наверное. Я не говорю, что у нас работают только чудовища вроде меня, но людям его склада тяжело удержаться там. Понимаешь, о чём я? Оливер скупо кивает. Изучавшая его лицо Райдер хмыкнула. — На самом деле, это я должна спрашивать тебя об этом. Ты же его друг, — говорит она и прижимается спиной к стене, откидывая голову и прикрывая глаза. — Причём давний. Хороший был бы свидетель. Как вы думаете, господин Вертран, Кел Домиан убивал Митчелла Райдера? «Легко быть другом, когда ничего не отдаёшь взамен, правда?» — Мне казалось, что ты не ставишь во внимание сентиментальную сторону людских отношений, — без особой охоты говорит Оливер. — Да и к тому же, для тебя я ещё один подозреваемый. — Лично для меня — да, но не для Ордера, а я его официальная представительница. — Девушка удобнее устроилась на своём месте. — Ты не ответил на мой вопрос. Представь, что наш разговор идёт на слушании, проведённом сегодняшним утром. Я представляю сторону обвинения. Кел сидит на скамье подсудимых за решёткой. На него взирает кучка коррумпированных присяжных, ненавидящих его семью за организованные движения народников. Ты — возле коррумпированного судьи, ненавидящего проводить повторные слушания и желающего как можно скорее повесить подозреваемого. Учти, от тебя может зависеть исход дела, а с ним и жизнь Домиана. Итак, господин Вертран, мог ли Кел Домиан убить… — Конечно, нет! Слова прозвучали слишком громко, эхо отозвалось где-то вдалеке. Юлия открывает один глаз и внимательно смотрит на Оливера. Тот глядит на неё с плохо скрываемым раздражением. «Мне хочется… вцепиться тебе в лицо, разорвать его нахрен вместе с твоим проклятым черепом!» — Нет? — переспрашивает Райдер без какой-либо реакции на чужие эмоции. — Почему же так? У вас есть другой кандидат на место за решёткой? Оливер чувствует, как кровь отливает от его щёк, и хмурится. — Потому что я знаю Кела. Потому что у него нет мотива. Потому что во время исчезновения Митчелла он был абсолютно в другом месте. Юлия, мы не в зале суда. Ты предложила помочь, так помогай до конца. — Я и помогаю, Оливер. — Юлия закрыла глаз обратно. — Тебе не получится спасти Кела от виселицы, если не сможешь предоставить обвинителю весомые аргументы против его казни. Я понимаю, тебя беспокоит судьба друга. Что же, а меня беспокоит судьба моего брата. Я сделаю всё, чтобы убийцу наказали. Всё. Если Домиан говорит, что он убийца, мне как сестре погибшего не остаётся ничего, кроме как ему поверить. Подумай об этом на досуге. — Она ненадолго замолкает. — Скоро нужно будет выдвигаться. Оливер отворачивается, шумно выдыхая, и смотрит в бездонную глубь тоннеля. Чернота, темнее ночи, темнее мыслей и давивших на него стыда и страха. Он закрывает глаза. Если бы он мог, он бы вскочил с места и понёсся, не думая ни о чём, в этот тоннель, обратно к камерам, в секунду убил бы стражу, сломал бы дверь, взял бы Кела за руки, посмотрел ему глаза и сказал бы… Сказал бы что? «Прости»? — Кел… Прости меня, прошу, я что-нибудь… — Вот, пожалуйста, снова это. — Кел улыбнулся, отмахиваясь, и с его разочарованным взглядом так просто вязалась эта насмешливая улыбка. — Все эти годы я только и слышал твоё «прости». Это вся суть твоей «дружбы», Оливер: ты оказывался прав даже тогда, когда делал мне больно, потому что ты умел вовремя просить прощения. Он отвернулся от решёток в двери и отошёл к окну, устремляя глаза куда-то в никуда. Оливер, напротив, подошёл ближе, обхватывая пальцами толстые прутья. Кел говорил что-то, что-то важное и болезненно правдивое, а Оливер смотрел на его спину и не знал, плакать ему, или злиться, или делать всё вместе. — Кел, выслушай меня… — только и мог сказать он, однако его быстро перебили: — И единственным утешением за мои страдания было твоё идиотское «прости»! — Кел обернулся. Оливер не понимал, было ли это взаправду или ему чудилось, что на бледных щеках Домиана блестела злая влага. Кел улыбнулся, разводя руками: — Всё получилось так, как в детстве: я рисковал ради тебя, я облажался, и всё полетело к чертям! Оливер не помнит, что он сказал в ответ, но в голове так громко и чётко зазвучал голос Кела: — Провались ты к аберрантам, сука! Дальше — всё как в тумане, но он помнит: страшный мороз, гниль, лицо Митчелла, полупрозрачные тела на цепях, а после — возгласы Юлии, и тяжесть бездыханного тела Орвуда на своих плечах, и горестное: — Я хочу, чтоб ты смотрел, как меня будут вешать! Я хочу, чтобы ты смотрел на это. Чтобы ты помнил это! Всю жизнь помнил!!! — Оливер! Оливер! Вздрагивая, Оливер открывает глаза и быстро смотрит по сторонам. Кажется, он уснул, и за это время в тоннеле стало ещё темнее и холоднее. Прямо возле его лица было лицо Юлии. Её горячая рука лежит на его плече. — Что? — спрашивает он, но слышит, что голос у него сел, и откашливается. Сверху падали капли воды. Оливер поднимает голову. Небо застлали грозовые тучи, от ярких звёзд не осталось ничего, кроме воспоминания. Мастер Кортеникс рассказывал, что после Декады всегда начинается сезон дождей. Он снова смотрит на Юлию. — Что стряслось? Девушка прищурилась, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу Оливера. — Тебе что-то снилось. К твоему счастью, я не смогла разобрать ничего из того, что ты бормотал, — отвечает она и убирает руку, после чего встаёт. — У тебя жар. Это Тень так на тебя влияет? Теперь сам Оливер прикладывает руку ко лбу. Ничего не почувствовав, он фыркает и неопределённо пожимает плечами. Если плохое самочувствие действительно было связано с Тенью, то вот дурные сны… Нет, о нет, это другое. Подарочек от Древа. Напоминание, что Оливер проебался так сильно, как мог. Пускай он и не совершал пока что ничего особенно отвратительного, одна мысль о Тени должна была влиять на его Уровень искажения так же, как Декада на простолюдина. — Нам пора идти, — говорит Юлия, так и не дождавшись ответа. — На улицах, кажется, уже пусто, однако нужно быть осторожными. Маршрут тот же. Ведём себя тихо. — С раздражённым лицом она задирает голову, ставя руки на пояс. — Надеюсь, дождь не усилится.

Yeah, you don't know what it is to be sorry So I'll carry the lie, we're real men 'till we die

В камере влажно, холодно и темно. Стоит запах мокрого цемента и железа. Деревянная скамья прогнила, кажется, сто лет назад, и она то тут, то там гадко темнеет. От окна тянется ночная промозглость. Помимо тюремной тишины он слышит стук капель об стены, слышит, как косой дождь собирается в маленькую лужу у самого окна, слышит, как бормочет заключённый напротив. Наверное, тот бедолага уже давным-давно сошёл с ума. Поговаривают, что многие преступники не доживают не только до своей казни, но и до суда в частности из-за таких ужасных условий. Он пробыл в камере около суток и уже чувствует ломоту в костях, то и дело он тихо кашлял. Но Келу плевать на своё недомогание. Кажется, ему на всё теперь плевать. Келу восемнадцать, и завтра он умрёт. Он сидит на полу у двери и пустым взглядом смотрит в маленькое оконце. Сквозь тёмную решётку он видит красноглавые кройстхемские дома, а вдалеке — помпезно украшенную крышу Академии, с горгульями, статуями, колоннами. Он видит Башню, освободившуюся от тяжёлого тумана. Видит и думает: это последний раз. Кел проводит пальцами под глазами. Это последний раз. Кел боится смерти, всегда её боялся. С возрастом ему чаще и чаще снились сны, которые он проживал, умирая: от Декады, от казни, упав с обрыва, утонув. Каждый раз он вскакивал в холодном поту. Ему удалось выпросить у матери выписку на успокоительное, которое принимала сама госпожа Домиан, и в конце концов те кошмары ушли. Но пришли новые. — Мне хочется… — Его голос дрожал от злобы и усталости, он едва стоял на ногах — одного взгляда на этого подонка ему было достаточно, чтобы расклеиться окончательно: — …Вцепиться тебе в лицо. Разорвать его нахрен, вместе с твоим проклятым черепом! Как приятно было говорить эти слова. Нет, не приятно — легко. Они легко соскальзывали с языка, они звучали так правильно, что казались самой настоящей отдушиной. Словно он долго-долго держал во рту воду и теперь сплёвывал её. Кел опирался локтем на раму в дверной решётке и прятал в сгибе руки своё лицо. Всё, что угодно, чтобы не видеть его. — Я боюсь, — продолжил он, пытаясь вернуть самообладание, — что если я это сделаю, то твоя башка треснет, как кора того дерева из моих снов, и из неё вылезет мерзкий демон-младенец. Он сглотнул и ненадолго замолкнул. За несколько секунд тишины он услышал, как Оливер шагнул ближе к двери. Когда Келу было плохо, когда он злился и обижался, обязательной частью извинений Вертрана была попытка заглянуть Келу в глаза. Если Домиан угрюмо пялился в землю, Оливер, стоя перед ним, нагибался и смотрел на него снизу вверх. Если он отворачивался, Оливер упрямо огибал его сбоку и хмурился.Если не получалось ничего из этого, то он просил прощения вслух. И всегда получал своё прощение. На этом ссоры заканчивались. — Мне уже много дней снится, будто я лежу под землёй, а мою грудь разрывают корни огромного дерева. Я знаю… — Злоба в голосе словно сходила на нет, в то время как в нём самом она вскипала заново. Вскипала, воспламенившись на рухнувших надеждах, обиде и страхе. Кел судорожно вздохнул. – Знаю, что это дерево — ты. Ты и какой-то демон, который будто живёт внутри тебя, который жил в тебе с самого начала, а я его просто проглядел. Кел теснее к горлу притягивает ворот пальто. Его знобит. «Почему всё так?» думает он сквозь пелену злости и прикрывает усталые глаза. Почему так — настолько глупый вопрос, что хочется ударить себя как следует по голове. Всё так, потому что ты — слепой идиот. Потому что Оливер Вертран — чёртов эгоист. Кела что-то выводит к мысли: это не ты, это не он, это — судьба. — Судьба… — зачем-то проговаривает вслух Кел и морщится, пряча за ладонью увлажнившиеся глаза. Если это действительно всё происки какой-то эфемерной «Судьбы», то она явно его ненавидит, впрочем, ровно настолько, насколько его ненавидит весь оставшийся мир. Даже смешно: всю жизнь, каждую минуту эта «Судьба» хотела его изничтожить: он чуть не утонул в детстве, в школе его постоянно пытались побить до полусмерти, его бил отец, его выкинули из Академии, разбив к чёртовой матери все мечты — а в качестве вишенки на торте его приговорили к казни за убийство, которое он даже не совершал. А почему приговаривают? Потому что он сам вызвал дознавателя. Потому что он сам признался. Вернее, нет — соврал. Ради Оливера. Ради Оливера Вертрана, чтоб он сдох. Ради Оливер Вертрана, чтобы он спас свою шкуру и шкуру ёбаного Орвуда. Почему так несправедливо выходило? — Оливер… — Чужое имя так привычно выходит из его горла, так знакомо прокатывается по его языку и нёбу. Кел поджимает колени ближе к груди и кладёт на них голову, силясь снова не зарыдать. За окном — ночь, а это значит, что до смерти осталось не так долго. За окном — ночь, а это значит, что умрёт он сегодня. Он самый. Исчезнет на глазах сотен. Публичная казнь — дело весёлое. Он умрёт, и он умрёт из-за самовлюблённого, эгоцентричного ублюдка, которого когда-то называл лучшим другом. — Оливер… Как он его ненавидит. Как он ненавидит Судьбу, эту бесконечную суку, которая свела их вместе. Если бы он мог, он бы повернул время вспять, в тот солнечный школьный день, и поскорее бы отошёл от той парты, он вернулся бы к Айзену и утопился сам, он отнял бы, отгрыз каждую минуту, проведённую с ним, и выплюнул бы её как можно дальше. А может… А может… А может… Он снова произносит это имя, чувствуя, как по щекам заново потекли слёзы. Кел даже не пытается сопротивляться. Какая разница? Какая гордость? Он всё равно скоро умрёт. Можно и порыдать напоследок. Как он себя ненавидит. Презирает даже. Презирает себя из прошлого, влюблённого идиота. Наивный, тогда бы он всё равно улыбался, несмотря ни на что, глядел бы в чужую спину, ждал бы, как верная псина, что он обернётся, что он посмотрит на него, улыбнётся ему в ответ и скажет, что это не беда. Кел презирает себя настоящего. Потому что ему всё равно хотелось, чтобы Оливер ему улыбнулся.

But I don't think I will ever get over you No, I don't think I will ever get over you