День Благодарения
6 августа 2021 г., 08:00
Шли дни.
Один за другим они тянулись медленно и болезненно.
Девятка был очень расстроен всеми своими мыслями, расстроен судьбой, предназначенной ему, своим смирением, вечной усталостью, пассивностью и апатией, что наполнили его.
Хоть Эмми и объясняла, что всё, что он испытывает — лишь прихоть новой программы, для него все чувства и мысли были вполне реальными.
В сущности, каждый его день состоял из ленивых переходов с одного места на другое, в надежде на то, что скоро домой вернётся Эмми.
Хотя её возвращение означало, что дальнейшие несколько часов девятисотый проведёт в лаборатории и что вновь на его теле возникнут шрамы.
Каждый он рассматривал с особым вниманием, они и пугали его и вызывали интерес.
Каждый шрам как будто делал его на шаг ближе к человеку, но так же уродовал его тело, которое (по меркам модных журналов, копившихся на журнальном столике Эмми) он имел полное право считать весьма привлекательным.
С другой стороны, смысла в сохранении его тела в первозданном виде не было, поэтому шрамы, спустя некоторое время пребывания в апартаментах Марстон, перестали хоть сколько-нибудь волновать андроида.
Спустя полторы недели своего существования Девятка привык к испытываемой почти ежедневно боли. Смирился со всеми закипающими в себе чувствами. Оставил размышления о своей жизни и начал наконец присматриваться к предложенным ему развлечениям.
Бродить по дому в отсутствие Эмми без дела — казалось не рациональным.
Он взялся за её личную библиотеку. Читал классику — она показалась ему весьма скучной и ничем не примечательной.
Затем перешёл к научной фантастике, ознакомившись с некоторыми произведениями Герберта Уэлсса и Филиппа Дика. Он понял, что порой человек мог предугадать инженерные и изобретательные решения в будущем. Это было занимательным фактом, но недостаточно.
После этого он увлёкся несколькими томами «Властелина колец» и по достоинству оценил Джона Толкина и его необыкновенное воображение.
Но после прочтения всего того, что он за несколько недель успел прочесть, в нём не возникло и тени желания записать какую-нибудь из своих мыслей просто потому, что ему не хотелось широко мыслить.
Глубокие рассуждения всегда возвращали его в суровую реальность его жизни и вызывали в нём неприятную тоску. Кроме того, он знал, что все его домыслы прочтет Эмми, а ему совсем не хотелось делиться с ней мыслями, не хотелось говорить о чём-то, долго рассуждать или даже просто слушать её.
Его всё больше влекло уединение.
В течение второй недели Девятка приступил к изучению нот и рояля, украшавшего огромную залу апартаментов.
Но звуки каждой клавиши так сильно раздражали его чувствительный слух, что не прошло и трёх дней, как он бросил это занятие, решив для себя, что и музыка выражает его мысли открыто, и она способна рассказать о нём то, чего он не желал рассказывать.
Ему хотелось тишины, спокойствия, умиротворения и одиночества. Но ничто не могло ответить его желаниям и полностью удовлетворить их.
В один из дней Эмми дала ему поручение прибраться на открытой террасе и почистить бассейн от птичьих перьев и помёта, ибо место отдыха у бассейна с некоторых пор оккупировали чайки.
Из-за странных перемещений циклонов птицы не улетели ранней осенью и даже в первом месяце зимы — а сейчас как раз таки был декабрь — оставались в Детройте, несмотря на снег и подступающий холод.
Наглые по своему характеру чайки устраивались на гамаках и под зонтиками, ютились на полках барной стойки и плавали в бассейне
Андроид, как обычно, вышел на террасу для исполнения поручения.
Над ним кружили белоснежные птицы.
Они так необычно выглядели здесь, в окружении гамаков и барной стойки, бассейна и зонтиков. Они, морские вольные создания...
Что они делали здесь?
Кто обманул их ожидания об их предназначении? Кто пренебрёг их особенностями и заставил их ютиться в этом непривычном для них месте? Кто вынудил их на существование вдали от свободного и обширного океана, такого непокорного, необъятного и вечного? Кто лишил их тепла и свежей рыбы? Кто заставил питаться помоями, оставленными человеком?
Девятка ощутил непередаваемую привязанность к этим животным. Он чувствовал, что похож на них, чувствовал, что как и они, он томится в этой башне, терпит боль и лишён возможности исполнить свой долг.
Андроид сел на пол в окружении храбрых и любопытных птиц, что кружили вокруг него, садились поодаль, вновь взмывали в небо и завораживали его своими заострёнными крыльями с чёрными перьями на концах.
Он просидел так несколько часов, а затем, стараясь не тревожить новых друзей, приступил к чистке бассейна и самой террасы. Он бережно обходил птичьи гнезда и самих птиц и так ласково глядел на них, словно они были самым дорогим в его жизни.
Он ощутил, что хочет изобразить их так, как чувствует, как ощущает их, как думает об их существовании.
На следующий день, когда Эмми ушла на работу, Девятка взял чистую тетрадь с простыми желтоватыми и плотными листами, несколько карандашей и ручек, запасся килькой, что смело мог заказывать из ресторана на первом этаже и уверенным шагом направился на террасу.
Он бросал кильку на пол, и пока птицы накидывались на неё, делили между собой, взлетали в воздух и сражались за обладание рыбой там, перерисовывал каждое новое их движение в тетрадь.
Его бледная рука, вооружившись чёрной ручкой, скользила по бумаге, изображая всё больше и больше птичьих образов.
Спустя несколько дней птицы привыкли к ежедневному его появлению и хорошо знали, что у него всегда была с собой драгоценная килька.
Они подходили к нему совсем близко. Самые смелые из группы чаек садились к нему на руки и плечи, пощипывали его за волосы и выпрашивали рыбу.
Он впервые ощущал себя счастливым, впервые на его лице возникла улыбка.
Он рисовал их вновь и вновь. Рисовал их летающими над спокойным океаном, которого никогда не видел вживую, но о котором так часто читал в книгах.
Рисовал их, спасающихся от шторма, смерча, превозмогающих бурю и грозы, рисовал их в солнечные ясные дни, изображал их птенцов, чьи фотографии видел в энциклопедиях, изображал все, что видел и все, что мог представить и вообразить.
Его рука отныне передавала его чувства, его мысли и переживания так, как никто бы не смог понять.
Он и был тем, что писал на бумаге.
Последней его иллюстрацией в тетради стал рисунок человека с чертами птицы.
Это так похоже на нас...
Само собой прозвучало в голове.
Он написал человеческий образ в необычном древнем одеянии с красивыми золотыми элементами, нечто вроде одеяния древних королей (на это его натолкнуло произведение Толкина), накидка с необычными символами, маска и лицо одновременно имели вместо обычного носа и рта — клюв, подобный клюву чайки или скорее ибиса (более тонкий и вытянутый).
На спине, сквозь шрамы и ранения, пробивались большие пушистые крылья, сияющие под золотыми солнечными лучами.
Девятка глядел на эту иллюстрацию так завороженно, словно бы там было его отражение. Он думал о свободе, о мечтах, что таил в глубине своего сознания, о том, каким он будет, когда Эмми сделает последнюю версию программы, когда она доведёт её до совершенства.
Думал о том, каково это — быть человеком.
Какие решения он примет, с какими людьми познакомится, чем займётся, когда станет свободным.
А станет ли он свободным когда-нибудь?
Только не боль, слышишь? Только не боль.
Эмми уверенно шла в сторону лаборатории. Девятка, гораздо менее уверенный, смирно шёл за ней.
Она, как обычно, подготовила записные книги, пододвинула блестящие столы, достала кейс с ужасающими андроида инструментами, подкатила кубическое устройство с длинным толстым кабелем.
Девятисотый по приказу владелицы сел в кресло, закинул ногу на ногу, а руки положил на подлокотники. Женщина подсоединила к его ядру кабель, как сделала в первый день их встречи.
Всё повторилось.
На этот раз андроид лишился глазных объективов на чуть большее время. После включения программы его парализовало, и в течение получаса они с Эмми ждали разрешения этой странной ошибки.
Девятка испуганно просил говорить с ним, пока всё не разрешится — ему было очень страшно. Пока он был парализован, Марстон рассказала, что во дворе комплекса высоток, среди которых был и их небоскрёб, его ждёт ещё один сюрприз. И что в ближайшее время, перед самым своим отъездом она устроит девятисотого в департамент полиции Детройта, где он сможет опробовать новые способности и попытаться освоиться в человеческом социуме.
Помимо всего этого, Эмми было необходимо видеть проявление чувств и эмоций, кроме уже увиденных ею страха, гнева, ненависти, привязанности, печали и прочих.
Более всего её интересовали любовные чувства, ибо в человеке они всегда связаны с биологической составляющей. У андроида же такой составляющей не было, поэтому нужно было разобраться, как программа будет распоряжаться телом и чувствами носителя в определённые моменты любовных проявлений.
Марстон очень надеялась, что во время работы в департаменте Девятка найдёт себе какую-нибудь пассию, с которой в последствии он мог бы вступить в физическую близость.
Об этом она, конечно, андроиду не сказала, для него всё это должно было быть чем-то внезапным, а затем и тайным. Как подростки скрывают свою первую любовь от родителей, так и девятисотый должен был скрыть появившиеся отношения от своей владелицы.
После внедрения новой программы девятисотый ощущал себя совсем иначе. Он больше не испытывал тех сильных чувств, которые переполняли его раньше.
Когда он взглянул на рождественскую сосну, она не вызвала в нём детского восторга. В ней даже было что-то нервирующее, что-то такое яркое, сладкое, шумное, но притворное.
Его снова тянуло к уединению и покою, потому что Эмми казалась его надзирателем, человеком, отнявшим у него свободу и возможное счастье.
В ней более не было приятной притягательности. Он не испытывал к ней ничего, кроме неприязни. Она раздражала его своим присутствием, своими расспросами о воздействии программы, своей притворной заботой, уверениями в том, что во дворе дома его ждёт сюрприз.
Ему хотелось закрыться в какой-нибудь из множества комнат апартаментов и вновь вернуться к тетради с набросками морских птиц.
Это его состояние походило скорее на подростковый возраст. Ему больше не требовалось внимание и участие в его жизни владелицы (которая для программы выполняла роль матери).
Хотелось завести новые знакомства, хотелось сделать что-то необычное, возможно то, в чём бы его упрекнула Эмми. Хотелось бросить ей вызов, пренебречь ею и её наказами.
Но волны меланхолии тоже не оставляли его и постепенно окутывали его сознание, успокаивая разгорающиеся в нём нрав и амбиции. Он переборол все свои желания и послушно спустился вместе с Эмми на первый этаж, в холл, и вышел на улицу.
Был довольно поздний час, и в силу начала зимы смеркалось очень рано, поэтому на ослепительно белые сугробы падала синеватая ночная тень.
Снег переливался и поблескивал от света, проходящего сквозь высокие стеклянные двери башни.
На расчищенной, но уже покрытой лёгким слоем инея парковке стоял чёрный Додж Челленджер 2012 года.
Вдоль корпуса, по крыше и капоту протягивались две широкие полосы графитового цвета, что сочетал в себе и блеск, подобный осколкам драгоценных камней и привычную уже всем матовость, а у дверей были ребристые белые вставки из такого же матового, но теперь уже металла. Глаза андроида засияли восхищением.
Это принадлежит нам?
Наша собственность? Только наша?
— Неужели это для меня? — взволнованно спросил он.
— Всё так. До моего отъезда мы должны посетить пару мест, а потом машина понадобится тебе для работы в департаменте, — Марстон пожала плечами. — На ресепшн тебе отдадут ключи, но ты можешь синхронизироваться с этой машиной и управлять ею дистанционно, чтобы избавить себя от нужды таскать с собой этот ненужный брелок.
Девятисотый оставался сдержан и серьёзен, но не мог не испытывать благодарности, потому что подарок превзошёл все его ожидания.
Это была очень красивая машина, и эта машина принадлежала ему и только ему. В этот день андроид совершенно не знал, что чувствует к Эмми, ибо страх, ненависть, благодарность и привязанность мешались в нём и не давали полной ясности.
На следующий день Марстон собиралась посетить театр — один из её ближайших знакомых предложил ей свою ложу в качестве благодарности за некоторые услуги, оказанные ею в далёком прошлом.
Эмми предупредила о вечернем выезде андроида и предоставила ему на выбор несколько вариаций его собственного костюма, который он должен был приготовить к походу в театр вместе с её вечерним платьем.
Женщина выбрала длинное бархатное тёмно-синее платье, описывающее её тонкую суховатую фигуру и подчеркивающее бледный цвет глаз. К этому она добавила серьги с маленькими сапфирами в необычной формы оплётке, напоминающей механическое сердце андроидов, и красивую подвеску с символом Киберлайф, голубым треугольником с серебряными рамками.
Девятисотый посчитал, что лучше всего к её наряду будет подходить тёмно-серый пиджак без выделяющегося номера модели и серийного номера – всё это поверх классической его чёрной рубашки и чёрных брюк.
Андроид прогладил и привёл в опрятное состояние свой костюм и наряд своей владелицы, они переоделись и сели в новую машину, подаренную Девятке прошлым днём.
Это была знаменитая постановка «Призрак оперы».
Шикарный зал театра наполнился разными звуками: шуршанием костюмов, отголосками разговоров и восхищённого перешептывания, звуками удивления или изумления, внезапными аплодисментами и овациями.
Несмотря на масштабы происходящего действа девятисотый нашёл всё это весьма унылым и затянутым, в чём прямо признался Эмми.
Женщина выразила некоторое понимание, но объяснила, что отказ от приглашения в ложу могли счесть за пренебрежение или даже оскорбление, чего ей совсем не хотелось.
— Скоро всё это изгладится из человеческого разума и никого уже не будут трогать напыщенные речи и эта ужасная классическая музыка, голоса оперных певцов, бессмысленный балет и прочие пережитки прошлого.
Знаешь, мы должны двигаться вперёд, должны развиваться, а не дивиться тому, как некая костлявая девушка в юбке делает своё антраша, — жёстко произнесла Эмми. — Всё это настолько бесполезно и ничтожно, что мне стыдно посещать подобные места.
Пока я создаю новых существ, пока я делаю вызов природе и оцифровываю человеческое мышление, эти бездари поют и скачут на сцене, никоим образом не двигая прогресс. Они уже в прошлом. Их уже нет. Они — ничто, — ещё более холодным и бесчувственным тоном договорила женщина.
Они ничто по сравнению с нами.
Наши способности превосходят их всех вместе взятых.
Девятка не знал, как реагировать на её слова.
Права она была или нет — есть ли разница?
От судьбы этих людей его жизнь не менялась, его жизнь вообще не менялась, хотя он очень этого желал.
Глупым было думать о театре, когда ежедневно испытываешь жуткую физическую боль, сопряженную с очень неоднозначными высказываниями и чувствами владелицы.
Эмми как бы заботилась о нём, но только лишь потому, что он был носителем её драгоценной программы. Сам андроид её не интересовал.
Он молил её перестать причинять ему боль, а она рассуждала о том, в какую чуткую реакцию вступила вторая версия программы с нервной системой и эмоциональной симуляцией.
Она не слышала его и не желала слышать, потому что была одержима своим изобретением. Она говорила с ним, интересовалась его жизнью, тем, как он проводит свободное время, интересовалась его мыслями, ежедневными занятиями, успехами в освоении изобразительного искусства, но в сущности, всё это было частью эксперимента, частью её опыта.
Девятка был всего лишь лабораторной крысой в закрытой клетке, из которой невозможно было выбраться.
Несмотря на его прогулки по разным уголкам восхитительного небоскрёба, его мучали мысли о предстоящих страданиях в лаборатории и сомнения насчёт собственного предназначения.
Он вновь ощущал ту апатию, которую испытывал в первую неделю своей жизни в апартаментах. Его не радовал ни ресторан на первом этаже, что восхитил его вначале его прибытия сюда, ни теннисный корт на шестьдесят пятом этаже, ни футбольное, ни баскетбольное поле, где то и дело собирались жильцы высотки, ни необыкновенной красоты аквапарк, куда он забрёл из любопытства.
Всё это было столь скучным и неважным, что вгоняло андроида в ещё большую печаль. Он видел социальную разницу между жильцами первых двадцати этажей и жильцами этажей выше. Это его удручало.
Он прочитал на тот момент немало книг, где эта проблема — социального неравенства — поднималась очень и очень часто, но он был так погружён в себя и свои физические страдания, что не испытал никакого удовольствия, мысленно рассуждая о политике и экономике страны.
Он посетил исторический музей и картинную галерею, но и это мало его впечатлило. Только в галерее было несколько интересных и необычных картин художника Питера Брейгеля и гравюр Альбрехта Дюрера, которые действительно очень понравились девятисотому.
Но всё остальное – пустое.
В один из дней, правда, он получил от Эмми необычную красную глянцевую карту с красиво вырезанным названием «Крыло грешного ангела» и номером «66», что означало расположение некоего заведения на шестьдесят шестом этаже.
Эмми сказала ему: «Развлекись как следует».
Андроид прошёл по тёмному коридору шестьдесят шестого этажа и оказался в престижном клубе (как было объяснено сотрудником на входе, клуб предоставлял услуги совершенно разного направления).
Девятисотому ещё не приходилось встречаться с секс-индустрией.
Ему довелось читать о любви между людьми в классической литературе и более простой фантастике, и ещё во многих других книгах, но мало где отношения сводились к простому соитию.
Обычно, в книгах отношения изображали как нечто высокое и духовно развитое, чего андроид, однако искренне не понимал.
Зачем нужны духовные отношения, если цель отношений – удовлетворение биологической потребности?
Почему люди не признавались в том, что они, как и любое другое животное, зависимы от заложенных в них инстинктов и вовсе не желают им противиться?
Зачем противиться своей природе?
Девятисотый медленно ступал мимо светящихся диодами возвышений со сверкающими пилонами, вокруг которых танцевали под гипнотизирующую музыку почти полностью оголенные девушки.
Их пышные, освещённые красными, розовыми и голубыми цветами формы привлекали множество мужских взглядов.
Андроид смотрел на танцовщиц с таким равнодушием, что одна из них элегантным и лёгким движением наклонилась к нему и провела по его бледной щеке рукой, как бы заигрывая с ним и завлекая его в свои объятия.
Мерзость.
Пусть не прикасается к нам. Грязь.
Девятка не почувствовал ничего. Ничего для него не значило это прикосновение. Ничто в нём не дрогнуло и не увлеклось телом этой женщины, хотя, должно быть, она была весьма привлекательной и, наверное, даже желанной, если судить по тем завистливым взглядам, которыми его окинули посетители.
Андроид занял свободное место на маленьком красном бархатном диванчике, чтобы понаблюдать за обстановкой клуба.
Женщины извивались у столбов, яркие прожекторы сменялись в своих цветах, пилоны меняли оттенки, мужчины, не отрываясь, разглядывали танцовщиц, некоторые пытались заигрывать с ними и угощали коктейлями.
Андроид сделал занимательное замечание — большинство клиентов клуба представляло собой самых ничтожных и отвратительных представителей человеческого рода.
Эмми таких презирала, и девятисотый, на которого она влияла как мать, тоже их презирал.
О чём эти люди будут думать, когда покинут это тёмное, скрытое от чужих взглядов место?
Будет ли им совестно за тот разврат, который они учиняли сейчас?
Будут ли они сомневаться в верности своих поступков?
Они ущербны, а потому ищут удовольствия здесь.
Девятисотый тяжело вздохнул, когда к нему подсела одна из танцовщиц, предоставляющая гораздо больше услуг, чем прочие.
— Ты скучаешь, красавчик? — излишне ласковым голосом спросила она, закидывая свою блестящую ножку на колено андроида.
Никогда Девятка ещё не видел в глазах человека такой озабоченности. Она прямо пропахла похотью.
Мы можем сломать ей руку.
До нас она обслужила пятнадцать мужчин.
— Я только думаю, — скромно ответил андроид, не решаясь притронуться к ноге женщины даже для того, чтобы скинуть её.
— Здесь не надо думать, здесь надо отдыхать, — произнесла танцовщица, и её рука уверенно скользнула под ремень брюк андроида.
Девятисотый резко поднялся и отстранился от женщины.
У неё метастазы.
Протянет не больше трёх лет.
— Вам осталось жить не больше трёх лет, — вырвалось у него, когда его испуганные глаза изменились в отвращении к этой танцовщице.
Он не знал, что заставило его подняться, не знал, что заставляло его испытывать омерзение, не знал, что значила его фраза.
Он в то же мгновение покинул клуб и решил для себя более никогда туда не возвращаться.
Те мужчины, которых он видел в клубе, теперь вызывали в нём неприятную жалость. Они были заложниками собственного тела и покорно ему повиновались, как животные.
Это совершенно различалось с людьми, о которых Девятка читал в книгах — здесь не было никакого восхищения или превозношения другого пола. В глазах посетителей этого клуба была исключительно похоть.
Всё, чего им хотелось — это удовлетворить желание своего тела с одной из этих красивых гибких женщин. Та, что подсела к андроиду, вероятно, была под действием наркотика.
Слишком уж бездумный был у неё взгляд, слишком мутный и понятный — у Эмми был не такой. Эта танцовщица, должно быть, совсем потеряла контроль над собой.
Ужасно.
Девятисотый думал об этом случае в течение всего дня, и решил раз и навсегда взять над собой контроль.
Никакой печали или меланхолии он больше не потерпит. Всё это приравнивало его к тупым животным, которых он наблюдал в «Крыло грешного ангела», таких же ленивых, глупых и ничтожных.
Теперь он окончательно взялся за развитие себя во всех направлениях, доступ к которым у него был, благодаря его богатой владелице.
Перед поступлением в департамент он стал постоянным гостем спортивного зала и проводил там очень много времени. Он посчитал важным привести свою фигуру в нормальную форму, это поспособствовало бы улучшению его навыков и способностей.
Он ощущал, что его сила, скорость и выносливость растут с каждым новым днём. Кроме физических упражнений он продолжал чтение, но теперь уже научной и специальной литературы.
Он изучил историю, биологию, географию. Освоил инженерию и робототехнику — на случай, если судьба сведёт его с повреждённым андроидом или любой другой машиной.
Последним, завершающим этапом для него стала прокуратура, уголовный розыск, расследование и все, связанное с дальнейшей его деятельностью.
Впрочем, эти данные у него сохранились, он лишь расширил их объём.
Он, тем не менее, не забыл о своих любимых чайках и продолжал каждый день кормить их килькой или сардинами, делать наброски и заполнять большие желтоватые листы новой тетради в кожаной чёрной обложке.
Стиль его набросков изменился. Теперь в его «картинах» было целое множество персонажей, его изображения напоминали картины Брейгеля, которым он так восхитился в картинной галерее, но по мрачности были схожи с Дюрером.
Этот симбиоз двух талантливых художников вылился в жутковатого вида иллюстрации, где мешались образы людей, птиц, других животных. И всё это обличало мерзкую подноготную человечества.
В один из дней Эмми сообщила девятисотому, что включила его в состав сотрудников Департамента Полиции Детройта и что через три дня он обязан выступить на пост.
Он был предельно готов к этому и последние три дня покорно терпел боль, когда Эмми вскрывала кожу между его рёбер.
Конечно, несмотря на внешнюю сдержанность и смиренность, он всё же проводил некоторое время затем в ванной комнате, рассматривая новые следы её «изучения», и нередко замечал, что по щекам его льются слёзы.
Происходило это не по его воле, дело было в боли и обиде, которые он не мог контролировать в полной мере.
В конце концов, он убедил себя, что скоро его владелица уезжает на целых две недели, и эти две недели он проведёт в компании славных правоохранителей порядка и непременно заведёт новые интересные знакомства.
* * *
Андроид завёл уже вторую тетрадь для набросков, когда время подходило ко Дню Благодарения. Эмми объяснила, что Рождество они будут отмечать вместе с первым праздником, то есть гораздо раньше положенного времени, потому что потом она уедет на две недели в отпуск, после возвращения будет в разъездах, а для него у неё будет поручение в Детройте. Она заказала в зал апартаментов большую шикарную сосну, с голубым оттенком и приятно пахнущую хвоей. У неё были раскидистые ветви. Они как пушистые когтистые лапы тянулись в разные стороны и сбрасывали свои иголки на пол. Марстон принесла домой огромную коробку праздничных украшений преимущественно красных и золотых оттенков: красивые глянцевые шарики, необычные фигурки оленей, другие фигуры разных причудливых форм, и, конечно, сверкающие маленькими желтыми огоньками гирлянды. Девятка давно не испытывал подобного восторга. Из-за влияния новой программы его эмоции были излишне сильны и порой становились бесконтрольными, как у ребёнка. Он прямо-таки светился весь, увидев высокую голубую сосну и коробку с украшениями, которые в течение дня они с Эмми развесили на густых ветвях. Андроид проводил у «новогодней ёлки» очень много времени. Он всё расспрашивал о празднике Рождества свою владелицу и в глубине цифрового сознания таил надежду на то, что получит от неё подарок. Впрочем, он и сам подготовил кое-что. В назначенный день Девятка приготовил праздничный ужин с индейкой по рецептам из кулинарных книг на огромной кухне апартаментов и разучил по нотным тетрадям рождественскую мелодию, хотя искренне недолюбливал играть на рояле. Но ему было одиноко, несмотря на то, что он сам желал уединения. Он чувствовал себя оставленным, и гиперболизированные эмоции вызывали в нём неизгладимую печаль и сожаление. Он скучал по Эмми как по второму (после чаек с террасы) лучшему другу и со временем полюбил слушать её, и разговаривать с ней обо всём, что успел узнать и освоить. Всё это, само собой, переплеталось с испытываемой ненавистью и злостью, что каждый раз закипали в нём, когда на его спине или груди возникали новые шрамы. Но эти чувства быстро уходили, а привязанность к Эмми оставалась. Так, когда Марстон вернулась с работы, её ждал вкуснейший ужин и приятная игра на рояле. После ужина она сказала, что сделала новую версию программы и в качестве «подарка» готова дать её андроиду в лаборатории. Девятка был и рад, и расстроен одновременно: с одной стороны, у него появятся новые возможности. Он сможет лучше контролировать свои эмоции и лучше приспосабливаться к человеческому поведению. Возможно, исчезнет излишняя впечатлительность в его характере. Кроме того, с появлением второй версии в его жизнь должны были добавиться поездки вместе с Эмми и прогулки по разным местам на этажах этого необычного небоскрёба, чего он очень желал, потому что проводить дни исключительно в апартаментах – стало весьма и весьма утомительно. Но, с другой стороны, ему снова придётся пройти через то, через что он прошёл в первый день своего появления в роскошных апартаментах мисс Марстон. Вероятно, снова отключение глазных объективов, снова сбой программы, звуковые помехи, кресло, браслеты, боль...
