Obey your Master/Повинуйся своему хозяину

Сколько он пролежал на холодном полу? Сколько слёз пролилось в течение этих бесконечно тянувшихся часов? Сколько раз он произнёс её имя? Когда веки его сомкнулись от усталости и сухости глаз? Всё это осталось забытым в бесконечном горе, охватившем андроида. Вновь распахнул глаза он под ярким светом лабораторных ламп. Он почувствовал, что к голове его присоединён кабель с тремя штырями, что руки его закреплены на подлокотниках серебристыми браслетами, что в глазах его мутится. А может всё это было только сном? Может, только сейчас он отошёл от забытья. Может, сейчас ноябрь 2038 года, и он только что узнал о намерениях своей новой владелицы. Только что узнал о Конноре, новых программах... Ричард бессильно наклонил голову вправо, перед ним на небольшом кресле сидела Эмми, с обычным своим собранным и сосредоточенным видом она перебирала костлявыми пальцами по клавиатуре и переключала что-то на большом кубическом устройстве. Вдруг их глаза встретились, и она нежно дотронулась до его руки. — Всё будет хорошо, Ричард, я устранила почти все сбои, скоро боль пройдёт, — произнесла она своим уверенным и ровным голосом, которым говорила всегда, вне зависимости от ситуации. Нет, это был не сон. Тогда у него не было имени, тогда она не была к нему так добра, тогда он ещё не испытывал боль... — Я умираю? — слабым голосом спросил девятисотый, и ни одна мышца его лица не дрогнула при упоминании смерти. — Нет-нет, я всё наладила. Подождём ещё немного и всё будет как прежде, — поглаживая бледную руку андроида, с сочувствием сказала она. — Тем хуже, ибо всё как прежде быть уже не может, — раздираемый отчаянием, возразил Ричард и отвернулся, чтобы она не видела его слёз. — Ричард, послушай, у тебя ведь есть ещё возможность всё наладить. Я тебе в этом помогу, — Эмми поднялась со своего кресла и обняла холодное серое лицо девятисотого. — Сейчас всё пройдёт и ты сможешь съездить куда-нибудь, развеяться... — Я совсем один теперь, Эмми. Мне некуда ехать, не к чему стремиться, не для кого жить. Эмми, я хочу умереть. Отключите меня, прошу вас, — со слезами на глазах прошептал андроид, сжимая синие губы. Женщина погладила его по волосам и опустилась рядом с креслом на колени. — А как же я? Как же твои наброски, гравюры, твоё увлечение катаной, твоя машина? А твой напарник, ты же считал его лучшим другом, как же он, Ричард? — Детектив Рид... — прошептал Ричард и впервые за эти часы его губы изменились в слабом изгибе. — Я так плохо обошёлся с ним... Я не заслуживаю больше его дружбы, Эмми, не заслуживаю вашей любви, не заслуживаю и её любви, потому что я уродлив, — он тяжело вздохнул. — Вот, что я тебе скажу. Тебе надо собраться духом, привести себя в порядок и съездить к напарнику, уладь конфликт и попроси его поговорить с сестрой, — воодушевляла его Марстон. — Вы думаете... он простит мне мою надменность и пренебрежение его дружбой? — с пробудившейся в израненном сердце надеждой, спрашивал девятисотый. — Конечно простит, так ведь поступают преданные друзья. Главное, Ричард, самое главное – верни девушку, понял? — как-то более серьёзно сказала Эмми, поднимаясь с колен. — Главное... вернуть её... — еле слышно бормотала она, настраивая что-то на своём устройстве. Слова Эмми вернули Ричарду надежду, что он может ещё всё исправить, поэтому, когда его система пришла в норму, когда звуковые галлюцинации и помехи в глазных объективах исчезли, он действительно воспрял духом. Было десять вечера, когда девятисотый привёл себя в порядок, надел самую простую чёрную рубашку с высоким воротом и чёрно-серый пиджак с брюками, попрощался с Эмми, спустился в холл «Обсидиана», сел в машину и прежде, чем выехать, позвонил детективу Риду. Рид не брал трубку. Он вообще в последнее время не брал телефон, если ему звонил напарник, и Ричард прекрасно понимал причину такого поведения. Они почти перестали общаться после последнего Рождества, в которое они с Рейчел оставили Гэвина праздновать одного, отправившись на яхту коллеги Марстон, приглашавшего Эмми, но получившего взамен двух молодых людей, украсивших вечер. Ричард тогда сказал напарнику, что ему не место на подобных мероприятиях среди высших кругов общества. Сейчас он хорошо понимал, как ужасно вёл себя по отношению к такому честному и искреннему человеку, как детектив Рид. Он вспоминал, за что любил друга, вспоминал о его простоте и весёлости, которые никогда не иссякали в нём, вспоминал о том, как Гэвин принял его в свою семью, как познакомил его со своими подругами, которых девятисотый поначалу презирал, вспомнил о совместной работе с ним. Как о мог быть таким надменным и жестоким? По дороге к Джефферсон авеню Ричард побывал в нескольких кофейнях и мексиканских ресторанчиках. Несмотря на ссору с напарником, он всё ещё хорошо помнил про его любовь к хорошему тако на свежем воздухе и к чёрному кофе с двумя кубиками сахара. Девятисотый упорно продолжал названивать напарнику в надежде, что тот всё же возьмёт трубку и выслушает его. Гэвин упорно продолжал игнорировать звонки девятисотого в надежде, что тот отвяжется от него. Во дворе девятнадцатиэтажных домов было довольно темно и пусто. Маленькие незаметные снежинки падали из густых туч, заволокших тёмное синее небо, где виднелось слабое свечение луны. Ричард шёл по аллее прямиком к дому напарника, не оглядываясь по сторонам, хотя на плохо освещённой детской площадке явно кто-то был. Андроид поднялся на шестнадцатый этаж, подошёл к двери и позвонил. В глубине квартиры не слышалось даже шагов. Он ещё раз позвонил, но и в этот раз всё было тихо. Тогда он настойчиво постучал, надеясь, что хоть тогда Рид поймёт, насколько важно было девятисотому поговорить с ним. Но дверь всё равно никто не открыл. Ричард тяжело вздохнул. Он отложил пакет с кофе и тако на пол, присел на одно колено и достал из кармана отмычку — да, он предусмотрел, что к нему в этом доме отнесутся именно так, он знал, что заслуживает этого, а потому не жаловался. Андроид так увлёкся процессом взламывания дверного замка, что не услышал шаги позади себя. Только чья-то возникшая тень на полу и двери осведомила его о присутствии кого-то рядом. — Тебе фонариком не подсветить? А то что-то херово у тебя выходит взламывать мою квартиру, — прозвучал голос за спиной Ричарда. — Детектив Рид! — радостно воскликнул Ричард, поднимаясь с колена. — Вы не брали трубку, мне никто не открывал, и я... — Зачем приперся? — небрежно спросил Гэвин, выпуская тёмное облако дыма в лицо андроида. — Я хотел извиниться, детектив, — виновато опустив глаза, сказал он. — А что такое? У пластикового болвана тоже есть совесть? Или тебе что-то от меня нужно и теперь ты прибежал выпрашивать прощения за своё свинское поведение? Знаешь, я не пример для подражания и не образец добродетели, но ты, конечно, смог превзойти даже меня по степени ублюдского нрава. Я думал, что уж большей сволочью быть нельзя, но у тебя... — Детектив, я прошу у вас прощения, — с печально поникшим взглядом прервал его Ричард. — Поверьте мне на слова, я был сурово наказан за своё поведение, — как-то жёстко добавил он, — теперь я всё осознал и раскаиваюсь. Они молча смотрели друг на друга. Сигарета в зубах детектива медленно тлела и сверкала ореолом подожженного табака. В конце коридора на этаже мерцала и скрипела старая лампочка. Она бросала зеленоватые отблески на бледное лицо андроида, омрачённого чувством вины и стыда перед человеком, по которому он сильно скучал в глубине своего сознания. — Это что у тебя там, кофе и тако? — вдыхая вкусные ароматы, наполняющие воздух и исходившие от небольшого бумажного пакета в руках девятисотого, поинтересовался Рид. — Да, чёрный кофе с двумя кубиками сахара и острый тако с курицей на сырной лепёшке, — скромно улыбнувшись, сказал Ричард. Гэвин окинул его скептическим взглядом. — Это для меня? — Конечно для вас, детектив! — со страдальческим выражением лица ответил андроид. Ему этот скепсис со стороны лучшего друга был как самый грубый укор. Как он мог сомневаться, для него ли это? — Ну простите же меня! Я знаю, как мерзко для вас было моё существование последние полгода, знаю, каким невыносимым было моё поведение.       Я был самолюбив, циничен, груб, надменен. Я совершенно забыл о нашей дружбе и об обещании самому себе быть всегда преданным вам, быть подле вас.       Я знаю, что теперь я жалкий и не заслуживаю вашего уважения, но я не прошу любить меня, не прошу доверять мне, не прошу принять меня как друга. Я знаю, что всего этого уже не вернуть.        Я прошу у вас прощение, к которому обязывает не только моя совесть, но и мой разум. Детектив внимательно всмотрелся в изменившееся лицо напарника. Не было в нём ни самолюбия, ни надменности, ни того простодушия, которым он всегда прикрывался, не было хитрости и злого умысла. Это было серое печальное лицо с такими же серыми безжизненными глазами, в которых не было прежних искр и таинственности. Это был кто-то сражённый и брошенный на самую бездну отчаяния и одиночества. Кто-то, кто был гоним из-за слабости перед своими пороками. Это был кто-то, похожий на него самого двумя годами ранее. Это был андроид, ставший ему другом, когда все отвернулись, и теперь он был таким же покинутым, слабым и несчастным. — Да не за что тебя прощать, с кем не бывает, — легко бросил Гэвин, отводя глаза в сторону, чтобы не видеть той жалкой улыбки счастья на сером лице напарника, улыбки, которая могла в ком угодно пробудить добрые чувства. И всё же, как бы детектив не хотел избегать всех этих эмоциональных моментов, он не мог избежать объятий, в которые его заключило дрожащее тело девятисотого. — Детектив, вы самый лучший человек из тех, кого я когда-либо знал. Заслужить ваше прощение для меня теперь величайшее счастье, — искренно признался Ричард. Таким он жалким был теперь, когда лицо его выражало только печаль и несчастную искру радости, что детектив не мог более на него злиться или держать обиду. Он выдернул из его бледной дрожащей руки бумажный пакет, и пока они спускались на первый этаж и шли по заснеженной аллее, распаковывал тако. Девятисотый не задавал вопросов. Он только послушно шёл рядом с напарником, благодаря судьбу за такую снисходительность к своей мерзкой особе. Гэвин прошёл на пустующую детскую площадку и сел на широкие качели, швырнув сигаретку в мусорку. Кофе и острый соус тако окончательно смягчили его душу и он теперь наблюдал за своим вернувшимся другом, ища причину такой странной перемены в нём. Ричард облокотился на перекладину между столбами, держащими качели, и следил за медленно кружащимися снежинками, виднеющимися в белом свете уличного фонаря. — И... что с тобой стряслось, что ты пришёл ко мне с извинениями и вот этими своими неловкими объятиями? — отпивая глоток крепкого кофе, поинтересовался Рид. Девятисотый поднял к нему печальный взгляд. — Рейчел ушла от меня. Меня сразил паралич, и я в продолжение нескольких часов изнемогал от боли, с которой ничего не мог сделать, — сурово произнёс он. — Я же сказал, что заплатил сполна. Гэвин чуть не поперхнулся. — Рейчел бросила тебя?! — удивлённо воскликнул он, пошатнувшись на месте. — Да, детектив, — и Ричард рассказал всё, что произошло с ним за весь этот день, вплоть до каждого испытанного им чувства. А когда закончил свой рассказ, спросил у напарника совета. Рид серьёзно задумался и пока не покончил со своим спонтанным перекусом, не произнёс ни слова. — Твоя владелица, конечно, может советовать, что хочет. Может считать, что тебе нужно вернуть Рейчел, что вам необходимо всё наладить, и вся эта хрень... Но я скажу иначе.       Тебе стоит забыть мою сестру, потому что то, что она сделала, даже мне кажется жестоким. Не хочу рассуждать о самом поступке и том, что между вами произошло, я же не морализатор там какой-то, но, Ричард, тебе надо вернуться к прежней своей жизни.       К этим своим дурацким чайкам на террасе, наброскам, бессмысленным рассуждениям об океане... Потому что, как мне казалось, они пробуждали в тебе жизнь. По крайней мере, чайки не могли бросить тебя, потому что ты кормил их, а это уже чего-то да стоит.       Поживёшь так пару месяцев, а там гляди... встретишь какую-нибудь порядочную женщину, как я когда-то встретил Мэри. Посвятишь её в своё прошлое, свои мысли и страхи, расскажешь о недостатках, и если она останется после этого, поймёшь, что теперь она останется навсегда.       А там уже выложишь ей свой «план побега», скажешь о сбереженных деньгах — которых, к слову, у тебя будет уже больше, чем сейчас — и когда она согласится, сбежишь вместе с ней в Канаду или купишь небольшую яхту и отправишься на Корсику или вроде того... — Но почему вы думаете, что она согласится бежать со мной? — Потому что если бы Рейчел любила тебя, она бы согласилась бежать ещё в день своего совершеннолетия, потому что знала, что ты принадлежишь этой Марстон и не можешь быть до конца свободным. Чёрт побери! Будь я на твоём месте, а Мэри на её, мы бы уже были на пути к Италии или Франции. Ричард почувствовал такое внутреннее просветление, какого не чувствовал очень и очень давно. Он наконец-то был свободен от всех своих мрачных мыслей. Рейчел больше не была для него единственной. Её любовь наконец приобрела для него ясное лицо, его собственные чувства теперь казались ему притворными. Быть может, жизнь ещё сулит ему счастье? Быть может, он ещё успеет насладиться любовью, но теперь настоящей, преданной и простой. Чувством, не завязанным ни на чём материальном. Чувством, строящимся на нём самом, на его личности, на его индивидуальности. В действительности он не был один. У него все ещё был настоящий друг и любящая мать, которая желала для него только лучшего. Спустя час детектив Рид пожал напарнику руку и попрощался. Следующий день был рабочим, ему нужно было выспаться. Ричард поплёлся к машине и в продолжение всего пути до «Обсидиана» думал о подаренной ему надежде. Думал о том, что ни один он отчаивался, ни один он впадал в печаль и уныние, поддавшись горю, ни один он оказывался в таком ужасном положении. Мысль о том, что у него были близкие люди, готовые помочь ему справиться с потерей, успокаивала его. По прибытию домой девятисотый сразу же встретил Эмми, она словно ждала его. Женщина тут же осведомилась о результатах поездки. — Мы помирились с детективом Ридом, — с довольной улыбкой заявил Ричард, он чувствовал себя несравненно лучшим образом. — А что... девушка? — с каким-то странным интересом спросила Марстон. — Ничего. Мы с ней не виделись, и надеюсь больше не увидимся. Во всяком случае, в роли любовников, — Ричард говорил спокойно, он был уверен, что так для него будет лучше, потому что верил на слова напарнику – человеку, никогда не предававшему его. — Мы поговорили с детективом Ридом. Он посоветовал мне оставить мысли о Рейчел.       Она не любит меня так, как я любил её всё это время. Она не хочет меняться вместе со мной, не хочет видеть меня таким, — андроид задернул рукав рубашки и показал шрамы. — Я найду своего человека позже, когда наступит время, когда встречу порядочную и верную женщину, взрослую умом, быть может, не такую ослепительно красивую — второй такой нет — но добрую и чуткую сердцем.       Я полюблю её иначе, научусь любить по-другому, теперь, когда знаю гораздо больше, смогу уберечь себя и её от ошибок, которые я совершил в прошлом, и мы будем счастливы. Я наконец-то узнаю настоящее счастье, — глаза андроида отражали свет ламп и светильников гостиной, от чего казалось, что в его сияющем взгляде заключена целая вселенная. Это был мечтательный живой взгляд. В нём бушевал свободный и непокорный океан. В нём искрили молнии среди тяжёлых туч. В нём солнце сияло, освещая неизведанные земли. В нём парили птицы, рассекающие водную гладь и взмывающие к сапфировому небу. Взгляд этот был олицетворением свободы, силы и непоколебимости. Эмми закатила глаза и тяжело вздохнула. — Скажи мне, Девятка, — вернувшимся жёстким голосом начала она, — что сложного было в задаче затащить девчонку в постель, м? Тебе не хватило денег, чтобы купить её любовь? Не хватило силы, чтобы принудить её? Может, ты недостаточно платьев купил за мой счёт? В чём заключалась истинная причина? Ты не смог завладеть ею из-за каких-то там шрамов? — Эмми, я не понимаю... — дрогнувшим голосом возразил Ричард, отступив на шаг. — Я спрашиваю, неужели так сложно было уложить эту малолетнюю стерву на лопатки и наконец дать мне возможность написать код для восьмисотого? Или что же, ты решил, что я заброшу цель своей жизни? Может быть, ты собирался пользоваться моими деньгами вплоть до моей смерти? А потом что? Переписал бы моё имущество на себя? Ха-ха-ха! — она рассмеялась таким жутким и пробирающим смехом, что девятисотый невольно вздрогнул и побледнел. — Что же, если ты не можешь сделать это сам, придётся тебе помочь. Иди за мной, — таким повелительным тоном сказала женщина, что Ричард не мог ни повиноваться. Эмми прошла в свою спальню и остановилась около кровати. — Я готова была подождать возвращения этой рыжеволосой идиотки, но если теперь ты и сам решил забыть о ней, то я потороплюсь, — женщина начала раздеваться. Делала она это абсолютно бесчувственно, как что-то необходимое, но не вызывающее при этом ни единой эмоции. Андроид остолбенел от наполняющего его медленно ужаса. — Чего же ты стоишь? — удивлённо спросила Эмми. — Раздевайся. Ричард задрожал всем телом и побледнел так, что в тёмной комнате почти истощал белое свечение. Он не понимал, что происходило. Он погрузился в состояние, когда всё животное начало трепещет, когда все инстинкты напрягают своё внимание, сосредотачиваясь на происходящем, на каждом движении вокруг, каждом звуке, каждом запахе. Когда тело цепенеет в угоду ужасу, охватившему каждую конечность. Эмми нахмурилась и подошла к андроиду вплотную, когда на ней было только лишь бельё. — Ты оглох? — холодно произнесла она, блеснув своими блекло-голубыми глазами. — Эмми, прошу... — шептал девятисотый, боязливо опуская глаза. Худые женские руки начали небрежно стягивать с него пиджак, тут же упавший на пол, разрывали пуговицы рубашки, откинув и ту в угол комнаты. Наконец её длинные костлявые пальцы легли на ремень и расстегнули пряжку. Ричард перехватил её руки и аккуратно отстранил от себя. — Эмми, не надо этого, пожалуйста, вы для меня как мать, я прошу... Оглушительная пощёчина прервала его мольбы. Его щека заныла от боли, и кожа жглась и кололась. — Соберись! И хватит ныть! Мне нужен твой опыт, чтобы прописать пятую версию. Значит, ты будешь исполнять то, что я тебе прикажу, — Марстон вытащила ремень из брюк андроида, расстегнула ширинку и сдернула брюки на пол. — Ты знаешь, что нужно делать, — равнодушно произнесла она и, оголив свою сухую неприятную фигуру, легла на постель. Ричард медленно ступал по холодному полу, дрожа от страха. В его висках пульсировал тириум. Каждый новый удар раздавался как удар барабанной дроби перед казнью. Всё его существо сжалось и забилось в угол механического тела. То, что ему нужно было сделать, противоречило всей его сыновей любви, над которой теперь собирались надругаться. Это ужасное действо, к которому его принуждала Эмми, противоречило всей его природе. Но он был послушным андроидом. Она его в этом убедила пощёчиной. Он должен был таким быть. Но он не мог, не мог так поступить, не должен был повиноваться. Девятисотый подошёл к краю кровати и взглянул на обнаженное тело владелицы. По его щеке скатилась слеза. — Мне долго тебя ждать? Или может хочешь, чтобы я распространила в полиции информацию о том, что твой напарник до сих пор употребляет? Что скажешь? Может быть, заодно испортить жизнь его подруге, той, что работала в программе реабилитации, как думаешь? — бездушно вопрошала Марстон, наблюдая, как ломается под этими её угрозами андроид. — Я много знаю об этом Риде, о его поездках к Аддерли. Знаешь, ведь в одну из таких поездок он мог бы и не вернуться... — Ричард испуганно поднял на неё глаза. — Случайная ошибка в программе беспилотника на дороге, и такси, в котором ездит твой напарник, разбилось вдребезги. Какие пышные проводы будут в департаменте... Девятисотый не сдержал шумного рыдания. Он опустился на постель и бессильно навис над женщиной, довольно улыбающейся произведённому результату. — Ну, ну, хватит, не хватало, чтобы твоё пристрастие к слезам унаследовал Коннор. Представь, что перед тобой твоя рыжеволосая подруга, и расслабься. Мне не нужны эти неловкие и неаккуратные попытки, что не принесут никакого результата. Ты же знаешь, что для того, чтобы уйти отсюда, тебе придётся получить полноценное физическое удовлетворение? — улыбнувшись сказала Марстон. Рука её коснулась всё ещё горевшей щеки андроида и нежно провела по ней. — Ты не уйдёшь отсюда, пока не получишь удовольствие, слышишь? Ричард трясся. Его захватила истерика, которую он изо всех сил сдерживал. Он не мог допустить смерти напарника, не мог позволить, чтобы из-за его слабости пострадала Мэри. Она была единственной любящей женщиной в жизни его лучшего друга. Она была всем для него, как Рейчел некогда была всем для девятисотого. И он исполнил то, что приказала ему Эмми. Исполнил сквозь слёзы, сквозь боль от рушившегося внутреннего мира, от множественных ошибок. Он касался губами человека, которого считал матерью, человека, которого любил совершенно иначе. Он должен был получить удовольствие с человеком, разрушившим его жизнь, разрушившим последнее достоинство, что оставалось в нём. Несмотря на слова напарника, на его собственное решение, он теперь думал только о Рейчел. Она его спасение. Всегда была этим спасением. Она избавление от всех страданий. Она свет во всём этом непроглядном мраке его жалкого существования. И при мыслях о ней ему становилось легче, эта больная любовь к девушке, так ранившей его сердце, спасала его. Он чувствовал, что это последнее, что он сможет вытерпеть, а потом он покончит со всем. Больше никаких разочарований, никаких предательств, обманов, никакой боли. Только покой. Как только всё закончится, он покончит с собой.