Бумажные журавлики

Тело восстанавливалось долго. Растение стремится как можно быстрее вытянуться вверх, окрепнуть, повернуться к солнцу и цвести, распуститься, несмотря на ливни, нещадные ветра и бури, ураганы и прочие природные явления. Дилюк поднимает на ничтожно малое расстояние руку, пытается удержать ту на весу больше десятка секунд и вновь мертвым грузом валит на матрас. Не было понятно, реакция ли это организма на чуждую ему кровь или дело было в чем-то другом, однако Рагнвиндр к собственной тоске понял, что на завтрашний — как он планировал — день не встанет с кровати и не побежит вершить великие дела. Дилюк не знал, что подразумевалось под великими делами, однако решил — когда встанет с койки, тогда понимание и придет. А если не придет, он заставит его прийти. Как — тоже станет ясно тогда, когда он поднимется. Любой из возможных вариантов умозаключений парня сводился к тому, что он обязан прийти в себя как можно быстрее. Как вообще можно лежать на кровати, когда обещанная ему долгожданная поездка на море только и ждет, когда он окрепнет? Дилюк поджал губы и вновь попытался поднять руку, но уже на большее количество времени, чем получилось раннее. В сгибе локтя кольнуло и парень, зашипев, нехотя уронил конечность обратно. Врачи утверждали, что реакция организма вполне нормальная и очевидная. Да чего вообще парень ждал от самого себя? Вчера он свалился без сознания с открывшимся кровотечением, а сегодня сможет подскочить с кровати? Дилюк фыркнул. Да, ждал. Более того — требовал от самого себя не только подскочить, но и подпрыгнуть вверх и хлопнуть ладонями. Хлопнуть друг о друга в случае того, если у него это сделать получится. Самому себе по лбу — коли результат окажется провальным. — Не пытайся прыгнуть выше головы, — говорил ему Фред несколькими часами раннее. Однако Дилюк не мог согласиться с отцом, какими бы правильными в плане благоразумия его слова не были. Рагнвиндр не оставлял попыток разработать не то затекшие до ужасающей степени мышцы, не то вовсе атрофированные. Было страшно. Страшно — когда не знаешь наверняка, сможет ли тело выполнять те же функции, что и раньше. Страшно — допускать мысль, что встать с кровати ты так и не сможешь. Дилюк понимал, что вел себя достаточно глупо и, возможно, лишь накручивал себя, однако единственный вариант того, где он допускал, что может находиться в горизонтальном положении большее количество времени, чем день или два — на гробовой доске. Лишь недавно вырвавшийся из слизких лап костлявой Рагнвиндр не собирался в ближайшее время попадать в мертвенно холодные объятья снова, а потому, поджав от старания губы, вновь предпринял попытку привстать на кровати. Согнутые в локтях руки мелко дрожали от напряжения, однако Дилюк тяжело выдохнул и улыбнулся. Как велось издавна, отрицательный результат есть тоже результат, однако он смог его даже перевыполнить и поставить галочку перед пунктиком «принять сидячее положение». Рагнвиндр не мог не гордиться собой, хотя с детства его учили не допускать в себе заносчивых мыслей. Он заслужил — он гордится. Проблем нет. На следующий день из всех планов на верхнюю ступеньку взлетел пунктик «полноценно встать с кровати». На более нижних ярусах — на случай, если важнейший выполнить не удастся, — привстать, используя любые горизонтальные и вертикальные поверхности для опоры. Хорошо, Дилюк почти сразу свыкся с той мыслью, что без поддержки — как моральной, так и физической, — он не справится. Почти сразу, когда едва не проехал носом по напольным плиткам. Вариант костылей и прочих поддерживающих оборудований парень игнорировал. У него не сломаны кости, не порваны связки и весьма упертый характер. Ему не нужны были подобные вещи для постоянного на них хождения. Дилюку нужен был лишь толчок, возможность напомнить глупым мышцам то, как работать, ногам — устойчиво стоять на поверхности. Впрочем, вполне себе подходящей кандидатурой для реализации этого самого толчка являлся отец. Дилюк может опереться на него как минимум, как максимум — обхватить обеими своими его руку и, возможно, попробовать удержаться на деревянных ногах в прямом положении хотя бы десяток секунд. Попытка увенчалась успехом — Рагнвиндр удержался и был более чем благодарен Фреду за то, что тот не позволял себе большего, чем быть готовым в любой момент поддержать сына в том случае, если он станет падать. Лишившиеся опоры люди способны на многое, и мужчина давал возможность реализовать Дилюку это самое «много», лишив того опеки. В любом другом случае это выдало бы в нем ужасную отцовскую фигуру. В этом же — вопреки образовавшимся противоречиям любящего свое чадо человека. Зная Дилюка, навязчивая опека к тому же лишь рассердила бы его. Парень смог самостоятельно подняться и удержаться в вертикальном положении даже большее количество времени, чем планировал. Секундомера не было ни у Дилюка, ни у Фреда, однако первый надеялся, что чувствует счет времени правильно и перевыполнение плана — явь, а не наивная надежда. — Не перенапрягай свое тело, — мужчина все так же не помогая, а лишь наблюдая и готовясь в любой момент помочь сыну, внимательно проследил за тем, как тот самостоятельно опускается на кровать и, чувствуя приземление на мягкую поверхность, довольно хмыкает. — Оно восстанавливается. Мне уже легче, — Дилюк в подтверждение своих слов поднял обе руки и медленно, но уверенно согнул и разогнул те. — К тому же веских причин, чтобы я долго не мог прийти в себя, нет. — Однако мышцам нужен отдых между твоими… гм, восстанавливающими тренировками, — Фред оглянулся по сторонам и, устроив подальше отставленный врачом стул вновь подле койки, опустился на тот. — Ты в любом случае придешь в норму. Дилюк, кажется, слишком шумно вдохнул. Отец догадался о его переживаниях или сказал это совершенно случайно? — Мне нужно, чтобы это «в любом случае» наступило как можно раньше, — парень, натянуто улыбнувшись, поспешил сменить тему. — Я устал здесь находиться! Ни встать, ни выйти из палаты! — Не думаю, что врачи позволят тебе выйти из нее раньше положенного, как ты ни старайся. — Но я ведь уже в норме? — и с неохотой добавил. — Почти. — Дело не в этом. Врачи следят, как в твоем организме уживается… чуждая ему кровь. — И долго они будут следить? — Дилюк попытался не скривиться, однако самообладание подвело его. — А вот это мне неизвестно. Рагнвиндр вздохнул. Значит, выбраться из четырех стен его темницы он в ближайшее время не сможет.

***

Кэйа пребывал в томимом предвкушении несколько дней. За два курса химиотерапии стены временной палаты стали столь отвратными и неприятными глазу, что, казалось, даже воздух здесь иной, да такой, что и так тянущая боль в грудной клетке при вдохе усиливалась во сто крат. Воздух, конечно, виноват не был, да и парень понимал, что утрирует, однако это никак не отменяло того факта, что сидеть взаперти без какого-либо общения вживую ему надоело. Надоело томиться в ожидании дня икс, когда двери закрытой палаты распахнутся, и он сможет вырваться на свободу. Не оглядываться, не смотреть назад, лишь идти вперед, в обожании касаться каждой стены, картины, двери, диванчика и пуфика. Кэйа был готов сидеть под дверьми и выть, уподобившись волку. Побочным эффектом химиотерапии являлось нарушение роста волос и ногтей, однако парень был готов пожертвовать и последними, скрестись теми о дверь, желая надавить на жалость медперсонала, воззвать к совести, принудить выпустить его из заточения. Однако мучить и без того ломкие ногти не пришлось. Ожидаемый и успевший стать обожаемым день настал. Кэйа еще с утра не мог усидеть на одном месте, ходил по палате, высматривал окружающий вид из окна, отмерял количество шагов, за которые обходит помещение вокруг по диагонали и напрямую, отсчитывал и то, сколько плит на потолке — как оказалось, число тех ровнялось двадцати восьми. Когда к нему приставили капельницу, пришлось усесться на кровать и поумерить свое нетерпение, однако и так Альберих не мог не ерзать, возиться, через каждые пару минут перепроверять время, удерживая себя от того, чтобы начать отсчитывать и секунды до наступления долгожданного момента. Если быть честными, Кэйа не знал, когда точно сможет выйти. Мог предполагать, надеяться, но конечный результат никак не мог зависеть от него. Будет отлично, если этот момент наступит сразу после того, когда из порт-системы вынут иглу и курс химиотерапии будет официально окончен. Однако иной вариант, где все может сложиться таким образом, что Кэйю решат сразу после того отправить на анализы, проверки и прочие медицинские условности, никто не отменял. Альберих, конечно, не хотел бы этого, вот только нужными для этого полномочиями его никто не наделил. Чуть ниже ключицы кольнуло и парень, сморщившись, потер выпирающее место — там, где был вшит под тонкую кожу порт. Обычно дискомфорта данный факт его некого причастия к киборгам из будущего не вызывал, однако были такие редкие случаи, как и сейчас, когда место неприятно кололо. Чаще всего подобного рода реакция организма была на перенапряжение, однако за сегодняшний день Кэйа не успел сделать ничего такого, чтобы организм, пусть и слабый, устал. Неприятное колющее ощущение прошло быстро, однако Альберих продолжал машинально осторожно натирать кожу, — так, чтобы не задеть введенную иглу — и опомнился лишь тогда, когда касания подушечек пальцев к коже стали вызывать боль. Кажется, переусердствовал. Поспешив взять телефон, парень через фронтальную камеру до удивительного дотошно осмотрел кожу на наличие покраснений — что-что, а когда до свободы остаются считанные минуты, ну, ладно, чуть больше полутора часов, не хочется, чтобы время заточения увеличилось из-за случайных и непредвиденных факторов. К счастью, Кэйа вовремя одернул себя и не успел травмировать кожу. Как Альберих и думал, химия возымела весьма неприятный, однако ожидаемый эффект на волосы — те выпадали, расти же заново не могли. Кэйа сейчас — на шестьдесят пять-семьдесят процентов состоит не из воды, но из химозных препаратов. Факт был неприятен, однако скрыться, избежать его не представлялось возможным. Пока данная вынужденная мера увеличивает время его жизни, парень готов глотать химический яд порциями. Заказанные парики, должно быть, уже приехали на место назначения. Кэйа поднял руку и, почти невесомо проведя ладонью по макушке, лишь в очередной раз убедился в правильности принятого решения, когда отряхнул конечность от волосков. И, правда, почти не дрогнул и тогда, когда это самое решение пришло время воплощать в реальность. Парень отстраненно посмотрел на занесшего машинку для стрижки волос Кевина и, медленно кивнув, дал понять: все в порядке, так нужно. Не то что бы Кэйе пришлось долго следить за процессом собственного облысения, однако неприятное чувство тоски кололо где-то внутри каждый раз, когда он прослеживал взглядом за очередным опавшим на пол клоком волос. — Закрой глаза. Будет легче, — и Альберих вправду прикрыл веки. Он не мог сказать, что от совершенного действа стало намного легче, однако делать вид для явно беспокоящегося за приятеля Кевина нужно было. Кэйе легче не станет. Ему — да. Что ж, парики выглядели несколько лучше, чем парень предполагал. Ни разу не бравший в руки ножницы для исполнения подобного рода занятий парень потратил менее двух часов, чтобы изначальный результат короткого парика стал отдаленно напоминать его собственные волосы. Не понадобился и лак, который Никкелсон захватил с собой на всякий случай с париками. Теперешние его волосы на удивление не нуждались в фиксации, и Кэйа мог бы и порадоваться этому факту, однако если на вид он почти не отличался от себя прежнего, то искусственная жесткость материала парика не могла не напоминать Альбериху, что, прибегая к этому методу, он лишь бежит от действительности. Кэйа мог поблагодарить доктора Ньюсена за то, что тот, избегая худших опасений парня, сиюминутно не отправил его на многочисленные процедуры. Стоит отдать должное — Альберих никуда от них не денется, к тому же сдача анализов была запланирована уже на следующий день, однако он был благодарен главврачу и за это, ведь, урвавший в цепкие руки свободу, он был рад и тому, что целые сутки может распоряжаться своим временем так, как хочется ему и только ему. Собственно, первым пунктом его планов стал визит к одному весьма наивному аллергику.

Сообщение для: Дилюк

15:20. не спишь?

15:21. нет

15:22. в противопоказаниях к пище есть горячий шоколад?

15:22. а в противопоказаниях к пище есть горячий шоколад? Кэйа тихо рассмеялся — так, чтобы сильно не тревожить горло, и взглянул на время. Что ж, у него есть десяток минут, чтобы успеть найти Сидни до окончания ее смены. Управившись уже за восемь, парень бодрой походкой шагал к Рагнвиндру, держа в руках пару стаканчиков с горячим напитком, под подмышкой — упаковку маршмэллоу. У него не было подручных средств, чтобы скрасить пребывание Дилюка в чуждой ему палате внешне, однако приятную атмосферу горячим шоколадом и сладкими угощениями он вполне мог устроить. Однако… Кэйа не знал, почему вдруг остановился перед дверьми нужного ему помещения, в нерешительности перебирая ногами. Будто бы со стороны глядя на себя самого, Кэйа, никому не присягающий на верность, однако в тот же час, что оказался на свободе, торопящийся к Рагнвиндру, представлял собой если не наивное, то забавное зрелище верной собачки. А впрочем, плевать. Если принятие того, что он привязался к Дилюку — ключ к тому, чтобы в эту же минуту шагнуть внутрь палаты, он готов сделать это. Однажды едва не потеряв Рагнвиндра, он, уже свыкнувшийся с мыслью, что больше его не увидит, сейчас не имел ни малейшего весомого аргумента, почему стоит себя одергивать, быть палкой в сближении с Дилюком. Более того, он уже выдал собственное волнение волной своих же сообщений, которые не успел удалить, прежде чем их прочитал тот, кому, собственно, они были отправлены. Глупо, конечно, получилось, однако Кэйа не был уверен, что, даже знай он, когда Рагнвиндр придет в себя, стал бы удалять их. Иногда дать человеку понять, что ты беспокоишься о нем, важнее гордости или собственных принципов. Кэйа еще с минуту стоял перед дверьми, размышляя, что стоит сказать и как себя вести, однако, так ничего и не надумав, тяжело вздохнул и решил пустить все на самотек. Искренность эмоций в людях Альберих ценил больше всего. И навряд ли показателем неподдельности своих чувств является продумывание плана действий и красивых речей. Парень поудобнее обхватил стаканчики и дернул дверную ручку на себя, заходя внутрь палаты. Дилюк, в позе лотоса сидящий на кровати, перевел взгляд с собственных волос на вошедшего и проследил за меняющимися эмоциями на лице того. Кэйа коротко выдохнул, на секунды замерев и, слабо улыбнувшись краешком губы, поднял руку, акцентируя чужое внимание на стаканчике. — Надеюсь, у тебя нет аллергии на горячий шоколад? Дилюк забавно сморщился. — Не думаю, — и, перед тем как вздернуть нос, показал язык. Альберих, рассмеявшись, прошел к койке и, присев на край той, поставил принесенные сладости на тумбочку. — Не вредничай сейчас, идет? — и, дождавшись неуверенного кивка, медленно подсел ближе и просунул руки под чужие, обнимая за спину. Дилюк, в ту же секунду встрепенувшись, часто похлопал ресницами и, почти ощущая, как на бледных щеках собирается румянец, заторможенно приподнял руки, не зная, то ли предпринять попытку оттолкнуть, то ли не мешать, давая молчаливое согласие на объятья. — Некомфортно — скажи. Я перестану, — как доказательство своих слов Кэйа ослабил хватку на чужой спине и ненамного отстранился, давая понять — в руках Рагнвиндра возможность в любой момент оттолкнуть, уйти от, возможно, нежелательной близости. Дилюк медленно моргнул и, кивнув, опустил ладони на чужие плечи и мягко на те надавил. Он надеялся, что виной мягкости своих движений являлась общая слабость организма. — Спасибо, — чуть тише промолвил рыжеволосый, наблюдая за тем, как Кэйа в действительности незамедлительно отсел дальше. — За что? — Рагнвиндр всегда казался Альбериху жутким мерзляком, что у последнего могло вызывать ассоциации лишь с подобием ледяного изваяния, однако в тот короткий миг вдруг ощущая ладонями тепло чужого тела, Кэйа понял, что маска Дилюка как холодного человека начинает ломаться как внешне, так и внутренне. И, заметив легкий румянец на чужих щеках, лишь усмехнулся. — За сдержанное обещание, — Рагнвиндр, сделав усилие, подтянул затекшие ноги к себе и, обняв колени, устроил подбородок на них же. — Ты глупый. — Прямо сейчас во мне химии больше, чем мышц и тканей. Дыхну на тебя — и другим останется лишь слагать почести о бедняжке Кэйе Альберихе, — Дилюк, безучастно рассматривающий палату до сей секунды, медленно повернул макушку в сторону парня и, подавшись вперед, наигранно угрожающе приподнял верхнюю губу. — Импонирует такой расклад? — Какие мы грозные! — темноволосый взметнул брови вверх и, старательно сдерживая улыбку, поднял в смирении руки. — Сдаюсь. — Правильное решение, — Дилюк гордо вздернул нос под аккомпанемент не сдержавшего хохота собеседника и секундами позже так же растянул губы в глупой улыбке. С Кэйей было… просто. — …а она такая: «Дорогуша, у тебя ведь совершенно нет чувства прекрасного», — Кэйа фыркнул и, подбросив маршмэллоу в воздух, поймал ту ртом. — Мне кажется, что чувство прекрасного ценится в оригинальности. — Согласен. Если бы для творчества существовали четкие стандарты, все человеческие творения были бы… под копирку? Не думаю, что захотел бы идти в музей, где все картины идентичны друг другу. — Угу. М-м, правда, оригинальность некоторых личностей не понятна даже мне. Малевич буквально начиркал квадратик и тот принес ему бешеную популярность! — Начерти ромб и станешь вторым Малевичем, — Дилюк отпил горячего шоколада и спрятал улыбку за стаканчиком, когда в очередной раз попытавшийся поймать ртом маршмэллоу Кэйа в том не преуспел, и сладость оказался на полу. — Я за оригинальность! — Альберих взметнул указательный палец вверх и, видимо, совершенно не учась на своих ошибках, вновь подкинул зефирку в воздух. Дилюк задумался и, молчаливо наблюдая за Кэйей, подал голос лишь спустя минуту: — Самочувствие не изменилось? Все же ты много времени провел в закрытом помещении. Альберих недолго помолчал и, нервно улыбнувшись, пожал плечами. Он не замечал в себе изменений ни в лучшую сторону, ни в худшую. В одном из вариантов он должен был быть расстроенным, в другом — обрадованным. Однако ни одна из ситуаций не вызывала никаких чувств. Это пугало, однако Кэйа мастерски игнорировал в себе столь нелицеприятные ощущения. Притворившись, что все в полном порядке, он не поможет самому себе в выздоровлении, однако временное притянутое за уши спокойствие будет гарантировано. — Порядок. Все хорошо, — и, краем глаза подметив, как Дилюк вскидывает в недоверии бровь, натянул на лицо широкую улыбку и повернулся к рыжему. — Хэй, продолжишь, и я посчитаю, что ты переживаешь! — Ты невыносим, — Рагнвиндр скорее из принципа раздраженно цыкнул и бросил в лицо нагло ухмыляющегося Альбериха подушку. — Я напомню тебе это, когда будем на побережье Провинстауна. Не упусти прекрасной возможности утопить такого невыносимого меня! Дилюк часто похлопал глазами и, вдруг резко подавшись вперед, не смог сдержать дрожи в подрагивающих уголках губ, что растянулись в глупой улыбке. — Ты что, серьезно уже распланировал поездку? — М-м, верно, — явно довольный собой Кэйа вздернул нос и, искоса понаблюдав за тем, как быстро меняются эмоции на чужом лице от радости до недоверия и обратно, хохотнул. Дилюк, теряясь, жест ли это обманчивости иль радости, собравшись с мыслями, быстро протараторил, опережая самого себя из будущего, что абсолютно точно посчитает пришедшую идею крайне сомнительной: — Прямо сейчас. Поехали прямо сейчас, — Рагнвиндр не знал, насколько большой силы воля внутри него проснулась в тот момент, когда он старался выдержать чужой удивленный взгляд на себе и не отвернуться. — Какие мы нетерпеливые, — Кэйа хмыкнул и, поняв, что открыл для себя новое увлечение в лице выведения на эмоции Дилюка, позволил себе выждать достаточно много времени в тишине, прежде чем отрицательно качнуть головой. — Не получится. Рагнвиндр в непонимании свел брови и, не желая отпускать мимолетное ощущение по-детски глупого счастья, поспешил возразить: — Получится! Темноволосый склонил голову и, покачав той, с тихим вздохом встал с кровати. Дилюк встрепенулся и, посчитав, что тот собирается уйти, привстал на коленях и хотел было открыть рот дабы остановить, оставить подле себя — Кэйю или стремительно ускользающую из рук возможность воплотить в жизнь маленькую детскую мечту, Рагнвиндр не разобрался, — как Альберих вдруг замер сам. — Иди сюда, — Кэйа, до того неторопливо шагающий в противоположную от койки сторону, остановился подле подоконника и, повернувшись лицом к Дилюку, призывно вскинул брови. — Что? — Рагнвиндр не знал, что им двигало, когда он, не разобравшись, однако приподнялся на слабых руках и свесил ноги с кровати. — Ты слаб, но торопишь события. Пройди ко мне, докажи, что за столь короткий срок восстановился. Дилюк сощурился. С ним играют, верно? Видимо, не сегодня он перестанет потакать забавам приятеля — Рагнвиндр проглотил ругательства вместе с судорожным выдохом, когда, усилием воли не держась за изголовье кровати, поднялся с той же. Ноги будто прошибло током и парень, сжав губы в тонкую полоску, зажмурился. — Издеваешься. — Лишь хочу убедиться, что ты не станешь балластом в поездке, — Дилюк в плохо сдерживаемой ярости нахмурился, на что Альберих лишь улыбнулся шире и призывно раскинул руки в разные стороны. — Ну же, давай. Голос чужой сквозил довольством и рыжий, сморщив нос, сделал первый неуверенный шаг навстречу — с мыслью о том, что, дойдя до Кэйи, он ему врежет, кажется, даже дрожь в ногах поутихла. — Ведешь себя как ребенок, — Альберих надул в расстройстве губы и, приняв наигранно скучающее выражение лица, подавил искусственный зевок за прижатой ко рту ладонью. — Ребенок может сильно ударить, — пара шагов, Рагнвиндр сморщился от резкой боли в коленях. Кэйа не мог не заметить того и, нахмурившись, в раздражении дернул губой. — Прекрати, — Альберих был уверен, что таких людей, как Дилюк — до собственной глупости упертых, — не проймешь словами, уговорами и обещаниями. Показать на примере то, как может обернуться собственное упрямство стоило, однако Кэйа не мог знать, что Рагнвиндр окажется еще большим глупцом, чем представлялось ему. Шаг, второй — Дилюк не может терпеть боли в ослабленных мышцах, понимает, что не может стоять дальше на крупно дрожащих коленях. Урок пройден, собственное напрасное упорство принято во внимание, когда Рагнвиндр ощущает, как кренится вперед и инстинктивно пытается ухватиться в попытке удержаться на месте хотя бы за что-то. Стойка капельницы в нескольких шагах левее — не достать. Табуретка низка — не дотянешься, упадешь раньше. Койка — далеко. В момент оказавшийся рядом Кэйа — близко. — Не тебе говорить о невыносимости, — чужие руки обхватывают предплечья, останавливают падение, скользят вниз к подмышкам, подтягивают выше и прижимают к себе. Дилюк хватается за чужую футболку, руку, понимает, что стоять дальше не может, отпусти сейчас его Альберих — он встретится с полом. Падение, должно быть, уже не будет настолько же болезненным, каким представлялось возможное прежнее, однако даже так перспектива разжимать хватку собственных пальцев уже на предплечье не прельщала. — Не могу, — рваный вдох, разъезжающиеся колени сводит судорогой, — стоять. — Немножко постоишь, — Кэйа крепче к себе прижимает, однако Дилюка тянет вниз, ноги предательски не держат. — Видишь, к чему приводит упрямство? — Либо отпусти, либо дай сесть! — Рагнвиндр до боли — своей или Альбериха — неизвестно, — стискивает чужую руку, нижние конечности ужасно болят, хочется почувствовать твердую горизонтальную поверхность, однако крепко держащий Кэйа возможности ни на это не дает, ни на уже весьма привлекающее — упасть. — Впредь не совершай глупостей во вред себе, — Дилюк жмурится, Альберих ведет руками вбок, обвивает спину, делает несколько широких шагов, прежде чем глухим скрипом пружин под весом опустившегося на матрас Рагнвиндра отдается койка. Дилюк шумно не то выдыхает, не то хрипит, жмурится, морщась и обхватывая ноги, сжимая икры, колени, ступни, пытаясь остановить судороги. — Сожми пальцы ног, — Кэйа присаживается на корточки и, задрав обе чужих штанины до колена, аккуратно, но торопливо ощупывает мышцы икр. — Сейчас же. Рагнвиндр сдерживается от того, чтобы боднуть Альбериха. Будем честны — плохо слушающимися, подверженными судорогам конечностями он бы вряд ли смог сделать это. Дилюк кивает и, жмурясь, послушно поджимает пальцы ног. Так же и рук, стискивая в тех одеяло — машинально. Парень не знает, проходит ли пара десятков секунд, минута иль две, когда болезненные ощущения начинают утихать. В любом случае после осознания этого проходит не менее полутора минут, когда Дилюк, наконец, может судорожно выдохнуть от облегчения и вскоре понять, что, в попытке скрыться от боли, он сильно нагнулся вперед, сложился веером, вжал голову в колени. Замечает он и то, что некогда сжимающие одеяло руки сейчас там не находятся. Поднимает макушку — футболка Альбериха в районе плеч помята, растянута, сами плечи — сжаты собственными пальцами. — Сильная хватка, — Кэйа, усмехаясь, ведёт плечами и слабо морщится, однако от хватки чужих рук не уходит, ровно как и не отвлекается от массирования чужих икр. — Сейчас больно? — Нет, — Дилюк сглатывает. — Как ты это сделал? — Пару лет назад маме подарили абонемент на занятия по массажу, — Кэйа прекращает массировать покрасневшие от стимуляции ноги и поднимает взгляд на Рагнвиндра. — Даривший не знал, что у нее слабые руки. Мама настояла на том, чтобы прошел курс я. Зачем — не знаю. За все время пригодилось лишь сегодня. — Я не стану благодарить, — Дилюк, так же опуская взгляд вниз, дергает раздраженно губой и запоздало понимает, что до сих пор сжимает чужие плечи. Отдергивая руки, отворачивается. — Из-за тебя это и произошло. — Оу, а я думал потому, что ты — редкий упрямец. Дилюк хмурится, резко разворачивается, заносит руку над Альберихом и, не успевая оставить желанный подзатыльник лишь на секунду, поджимает губы, когда собственное запястье перехватывают. — Хочешь драться? — Кэйа метает взгляд вбок и, успевая сжать в другой руке уже вторую чужую, с некоторыми усилиями перехватывает обе одной своей. Рагнвиндру явно слаживающийся расклад не по нраву — тот взбрыкивается. Альберих слабо морщится от несильного удара в собственный бок и, резко подаваясь вперед, давит на чужой торс, принуждает опуститься на спину. Дилюк от неожиданного соприкосновения спины и матраса часто хлопает глазами, вновь предпринимает тщетную попытку ударить пяткой по чужой ноге, спине, боку — на что именно придется удар не так важно. Кэйа прижимает запястья к кровати где-то сбоку от чужого бока и, нависая сверху, бегло осматривает чужое лицо. В чужих глазах — явное непонимание происходящего. Альберих нарочито медленно наклоняется ниже, терпит удар чужой пятки по колену и, щурясь, опасно — по мнению Дилюка, — заносит руку над лицом того. Рыжий хмурится, открывает рот и, явно, из уст его не стоило бы ждать лестных слов, если бы секундой позже он не распахнул в удивлении глаза — Кэйа улавливает момент и щелкает чужой нос. — Мне кажется, сейчас ты чу-уточку слабее меня. Оставь драку на потом, сладкий. Альберих не может сдержать громкого хохота, когда видит, как стремительно краснеет чужое лицо. В ярости или смущении — не понятно. Дилюк, видимо, терять времени не собираясь, приподнимается на локте и пальцами свободной руки прихватывает чужое ухо, нещадно тянет вбок и ухмыляется, едва слышит, как заходится в ойканьях темноволосый. — Не стоит отвлекаться, дорогуша, — Рагнвиндр улыбается, на секунды сжимает ухо чуть сильнее и лишь после этого отпускает, довольствуется тем, как шипит тихо Альберих и потирает болезненно горящую кожу. — Не сверхпрогнозист, — Кэйа фыркает и корпусом разворачивается, устраивается в позе лотоса сбоку от все еще лежащего Дилюка. — Один один. Если тебя это успокоит, поехать прямо сейчас мы не сможем и по другой причине. Альберих краем глаза видит, как привстает Рагнвиндр и, догадываясь, что тот снова начнет возникать, хватает подушку и вжимает ту в чужое лицо, совсем несильно давя, принуждая молчать. — Старик Ньюсен никуда меня не выпустит, пока я не посещу нескольких… десяток врачей, — парень задумчиво переводит взгляд на Дилюка и, подумав, вновь наклоняется, резко убирает подушку и наблюдает за тем, как от неожиданной близости вздрагивает Рагнвиндр. Все верно, выводить рыжеволосого на эмоции — приятная вещь. — Ведешь себя как ребенок. Дилюк из принципа фыркает и не отказывает себе в удовольствии вновь пнуть чужой бок.

***

Кэйа едва слышно вздохнул и сдержал желание растереть неприятно колющую кожу на сгибе локтя. Стоящая перед ним, судя по бейджику, Бэтт явно не была специалистом. Стажер? Парень не помнил, чтобы вписывал свое имя в список добровольцев на обучение будущих медработников, однако посредством прикуса губы сдержать возмущенные высказывания удалось. Раннее врачам удавалось с первого раза безошибочно находить вену и совершать с ней необходимые манипуляции. Бэтт пришлось вводить иглу в ох-это-не-вена три раза, прежде чем кровь взять удалось. Напрасно уколотая кожа саднила, и Альберих не знал, мутит ли его от этого или от факта, что крови пришлось взять на порядок больше, чем, скажем, здоровому человеку, что решил раз в пять лет пройти медосмотр в погоне за галочкой перед пунктиком «работоспособный». Если ему не изменяла память, следующим обязательным к посещению врачом был нарколог. Парень дернул губой. Ньюсен, ты серьезно? Кэйа поднялся со стула и, поспешно схватившись за край стола, прикрыл глаза, пережидая головокружение. Неразборчивым шумом в ушах где-то сбоку щебетала Бэтт, и Альбериху не удалось бы разобрать в непонятном месиве из слов что-то определенное, даже если бы он захотел. Кэйа не любил это ощущение. Будучи человеком, для собственного душевного равновесия стремящегося держать все под контролем и не допускать малейших недосказанностей и прорех, это было очевидным. Спустя десяток секунд — или двадцать? — шум в ушах стал утихать и он, посчитав это хорошим признаком, приоткрыл веки. Темные пятна перед глазами рассасывались и парень, кивнув самому себе, направился в сторону дверей. Кэйа не считал, а на собственное ощущение течения времени не решался полагаться, однако «десяток врачей» растянулись в большее по сравнению с прежним количество необходимых для посещения, а приблизительные час-полтора незаметно продлились на три-пять как минимум. Но… нарколог так нарколог. Если память не изменяла, посещение его было последним на сегодняшний день. Мог ли парень счесть себя героем, когда во время пальпации почти не сморщился от болезненных касаний врача к венам? Доктор Джерри проводил осмотр достаточно аккуратно, Альберих отдавал ему должное — тот был специалистом своего дела, однако, казалось, даже касание пера к венам будет неприятным, что говорить о мозолистых толстых пальцах Джерри. В любом случае Кэйа решил, что смело может заносить себя в список героев Марвел.

***

Подушечки тонких пальцев проходятся по нитям вен, тягуче медленно пересчитывают складки на ладони, игриво царапают центр той и резко сжимают запястье. Из легких вырывается задушенный вздох, когда те же пальцы дразняще обводят, едва касаясь, часто бьющуюся жилку на шее, очерчивают ровную линию челюсти, подцепляют подбородок, принуждая опустить голову. Дилюк не слушается — покорным огонь, пусть и потухший, быть не может, — напротив, задирает макушку, расплывается в улыбке, слыша раздраженное цыканье. Склонившаяся над ним тень что-то обманчиво вкрадчиво шепчет на ухо, но парень слышит лишь неразборчивый шелест глухого голоса. Говорят, лишаясь одного органа чувств, остальные начинают работать по максимуму; чужая ладонь, накрывшая глаза, однако никак не способствует этому, руша факт в прах. Гул в ушах постепенно рассеивается, и Дилюк, напрягая слух, пытается разобрать чужие слова, однако, вздрагивая от очередного сжатия запястья и касания — к щеке или нижней губе? — распахивает глаза и рвано вдыхает. Зрение фокусируется достаточно долго, чтобы парень смог ощутить, как бешено бьется собственное сердце и как с осознанием чего-то недосказанного пульсируют виски. Это не был кошмар. До эротического не дотягивает; Дилюк — не подросток в пубертате. Так что это, черт возьми, было? Рагнвиндр обессилено опускается обратно на кровать — осознание того, что он, проснувшись, вскочил, приходит лишь секундой раннее. Койка отдается привычным скрипом, и эта тонкая нить реальности отрезвляет, способствует фокусировке на настоящем. Парень медлит, нервно перебирает пальцами собственные волосы, однако хватает край одеяла и задирает то. Не то что бы Дилюк допускал возможность того, что стояк вообще может быть, однако в голове делает пометку — на всякий случай, — что для того, чтобы он был в принципе, причин нет. Ни весомых, ни притянутых за уши. Было несколько обидно: Рагнвиндр не видел сновидений долгие недели, чтобы в эту ночь вселенная впихнула ему это? Получи, распишись, не благодари. Парень вздыхает и устало накрывает веки ладонью. Мелькает в туманном сознании тень, чужие абстрактные пальцы невесомо проводят по скуле, Дилюк вымученно воет и отдергивает руку, переворачивается на живот и вжимается лицом в подушку. Все это — глупость. Веки как назло не хотят слипаться; парень проверял, даже насильно жмурился, пытался уснуть, пока звезды в глазах не начинали резать их же — приходилось те открывать. Было ясно, что случившийся днем инцидент воспринялся парнем слишком остро. Острота эта, однако, никаким боком не могла соприкасаться с той картиной, что пришла в сновидении. Не было в действиях Альбериха того до раздраженно подергивающихся губ противного, выдержанного сотнями клишированных фильмов для взрослых эротического, и Дилюк не мог выявить первопричины собственного сна и теперешнего затруднительного — лишь для себя — положения. Чувствовал ли он вину за самого себя? Возможно. Мечтал ли поскорее забыть о сложившемся конфузе? Определенно. Хотел ли, чтобы сон стал реальностью? Рагнвиндр не умеет креститься, не догадывается даже, каким образом складываются пальцы при священном жесте, однако, погуглив, дабы понять хотя бы самые азы, обязательно перекреститься. Нет. Нет-нет, не для него этот удел. Дилюку и так хорошо, от подобных подарков судьбы он, пожалуй, откажется, отошлет по почте отправителю обратно. Возможно, даже напишет тому пожелания доброго сна и добавит мелким шрифтом: «Больше такой чертовщины не присылайте, спасибо». Оставшаяся ночь прошла без сновидений. Причиной тому — сбывшиеся молитвы Рагнвиндра и факт того, что заснуть тот смог лишь к утру. А то — в два часа дня, мсье, спасибо — встретило его неприятной вибрацией телефона под ухом. Дилюк, не разлепляя глаз, пошарил рукой вокруг, под собой, отдернул одеяло и прощупал поверхность кровати, и лишь после вымученно вздохнул и заставил себя подняться. Телефон, как оказалось, поднырнул под покрывало. Путем выстраивания несложных логических цепочек парень пришел к выводу, что самостоятельно затолкал тот туда во время своих ночных махинаций с единственной целью — заснуть. Звонила Дженнифер. Дилюку не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы с досадой осознать, что та его потеряла. В общем-то, в том, что Рагнвиндр мог на долгие часы пропадать из всех мессенджеров, не было удивительным — девушка знала, как действует на Рагнвиндра химия; несмотря на то, между друзьями существовало негласное правило: можешь не появляться в сети хоть двадцать три часа из возможных двадцати четырех, однако с пробуждением отписаться друг другу необходимо. Дженнифер не требовала полного отчета о самочувствии, планах, настроении и состояния в целом, могла принять даже короткое: «все окей», отчего в груди кольнуло стыдом — Дилюк не написал и этого. Пусть он и проснулся лишь сейчас, однако Колти, в девяноста девяти процентах случаев получающая сообщения от парня не позднее одиннадцати утра, сейчас, наверняка, не находила себе места от переживаний. Дилюк хотел было разблокировать телефон, как краем глаза заметил на стоящей подле кровати тумбочке то, чего раньше на ней не было. Парень принял сидячее положение, свесил с койки ноги и почти не поморщился от соприкосновения тех с прохладными плитами кафеля. Стаканчик с горячим шоколадом судя по всему стоял давно — напиток успел остыть, пусть Рагнвиндр и пытался найти обхватившими вещь пальцами тепло. Он не сразу обратил свой взгляд вновь на тумбочку но, через пару минут, а то и через десяток то свершив, обнаружил на месте раннее стоящего стаканчика записку с выведенными на ней размашистыми буквами — пишущий их человек явно торопился.

«ну ты и спать, конечно»

***

Кэйа торопливо высыпал на ладонь пару таблеток Лирики и запил водой. Кости нещадно ломило еще со вчерашнего вечера, однако парень до последнего оттягивал прием препарата, пусть от боли в теле и хотелось выть, лезть на стену, царапать ноги, запястья, обои, железные прутья больничной койки — особой разницы не было. Как и любой другой препарат Лирика вызывала привыкание; Альберих не горел желанием к проблемам от рака приплетать еще и зависимость таблетками. Боязно было и от факта, что, привыкнув к эффекту препарата, через некоторое время организм перестанет воспринимать его как обезболивающее. Подобных Лирике таблеток Кэйе не прописывали, а значит, столкнувшись с нежелательным эффектом привыкания, он останется и с ломящей болью в теле. Неприятненько. Парень не знал, утрирует ли, однако не лучшее состояние духа подогревали и недавние слова Ньюсена: «Пока мы не можем отследить первопричин ухудшения твоего здоровья. Очевидно, что организм отторгает вводимый препарат. Состояние нестабильное, мы должны следить за изменениями в тебе вдвойне тщательнее». Кэйа не понимал, как со всем этим умудрился уговорить главврача на то, чтобы временно отлучиться из клиники, однако над причинами согласия Ньюсена не видел причин размышлять. Принятие Лирики должно было возыметь эффект на организм в кратчайшие сроки. Парень мог лишь надеяться, что многочисленные побочки препарата обойдут его стороной. Свалиться без сил посреди дня или утерять координацию? Быть может, упасть в обморок? Какой большой, а, главное, приятный выбор!

Сообщение для: Дилюк

13:21. это становится традицией

13:21. не спишь?

Послание прочитано, вопрос проигнорирован. Что ж, у Рагнвиндра, судя по всему, не лучшее настроение. И не то что бы это остановило уже направившегося к нему Альбериха. Боли как таковой уже не было, и недавнее ужасное состояние отдавалось теперь лишь покалыванием маленькими иглами где-то под кожей, колючей травой по босым ногам. — Я так понял, ты вознамерился меня игнорировать? — Кэйа не счел необходимым приветствие. Дилюк, укутавшийся в одеяло и находящийся спиной к парню считал так же, не обратив внимания на вошедшего никоим образом. Альберих перебросил стаканчики с какао из одной руки в другую и где-то на подкорке сознания отметил, что ощущались они правильно, что эфемерное тепло на кончиках пальцев было отнюдь не от горячего напитка. А впрочем, бред. Кресло подле койки отдалось глухим скрипом, когда на него приземлился Кэйа и, не рассчитав силы, откатился на том назад и едва не въехал в стойку капельницы. Впрочем, Альбериху не стоило особых усилий с удивленного выражения лица принять привычное умиротворенное, растянув губы в улыбке. Он подкатился обратно и, перекинув одну ногу через другую, сделал вид, будто все было спланировано раннее. Дескать, я что — я ничего. — Думаю, я не жалею, что перестал называть тебя Мистером Колючкой, — молвил Альберих, недолго наблюдая за Рагнвиндром. Корпусом наклонившись вперед, Кэйа потянулся рукой вперед, желая отвесить рыжему щелчок по носу, однако остановился и рассмеялся, когда тот натянул одеяло поверх головы, полностью скрываясь под ним. — Лицо кислое. Ты — Мистер Тучка! Что, сон плохой приснился? Дилюку показалось, что внутренности прошибло током. Кэйе, глотнувшему теплый напиток — что бариста переборщил с сахаром в горячем шоколаде. Усилием воли Рагнвиндр сглотнул, прочистил горло и, попытавшись придать голосу отстраненности, буркнул: «Ага. Чушь приснилась». Если бы Дилюк верил в высшие силы, он бы определенно вознес руки вверх и поблагодарил богов за то, что с неприятно покалывающей где-то внутри воспоминаниями ночи прошло трое суток. Задай Альберих ему этот же вопрос раннее, он бы запаниковал и брякнул какую-нибудь глупость. Что-что, а в этом Дилюк не сомневался. Критично к самому себе, однако правдиво. — О? Знаешь, мириться с неприятными тебе вещами проще, если рассказать о них. — Обойдешься. — Как глупо поступаешь, игнорируя мою святую доброту! — Кэйа наигранно возмущенно фыркнул и пихнул собеседнику его стаканчик с напитком. — Ты ждешь, пока он остынет? — Может и так, — Дилюк принял сидячее положение и почти не удивился, когда понял, что его снова нагло рассматривают. — Что? — Долгие поездки нормально переносишь? Нет? — Вполне. Он не соврал. До Провинстауна приходилось ехать порядка пяти часов с учетом всех пробок и зигзагов бесконечных дорог, однако пусть Рагнвиндр и чувствовал себя отлично, спустя три часа задница начала болеть даже и от мягкого кресла такси. Желание выйти, размяться и развеяться все росло, и Дилюк не мог понять, почему ведет себя как ребенок. Не нужно было выслушивать ехидных замечаний Альбериха, чтобы самому понимать это. Впрочем, Рагнвиндр не предпринимал ни одной попытки воплотить свои желания в реальность; как можно останавливаться, когда впереди встреча с до предвкушающей дрожи на кончиках пальцев желанным видом на безбрежные воды океана? — Почему Провинстаун? — Дилюк перевел взгляд с окна на рядом сидящего Альбериха. — Он расположен на самой восточной точке штата; собственно, с него открывается лучший вид на океан, — Кэйа повернулся к Рагнвиндру следом и, лишь сейчас, под лучами ненадолго вышедшего за облака солнца, разглядел на лице того тусклые веснушки, на несколько секунд замолчал, задумчиво те рассматривая. Он ведь уже находился на близком к лицу Дилюка расстоянии, так почему не заметил их раньше? Может, на солнце они как-то по-особому выделяются? Чушь. — Я обещал тебе море, но, быть может, океан тоже сойдет? Рагнвиндр изогнул губы в слабой улыбке и, явно пытаясь ту сдержать, фыркнул и поспешно отвернулся. — Сойдет. — О, благодарю вас, — Дилюк не видел, однако Кэйа театрально опустил голову в поклоне. Пусть до пункта назначения оставалось ехать порядка двух часов, Рагнвиндр как ребенок не отрывал взгляда от вида за окном автомобиля, за тягуче медленно редеющими многоэтажками городов не оставляя попыток высмотреть океанскую гладь. За сим процессом в голове никак не могли появляться мысли о том, каким образом Фреду удалось уговорить Агату согласиться на поездку сына. Тот, правда, был несколько удивлен, когда, едва перейдя порог палаты Дилюка, парень налетел на него с просьбами прикрыть его перед матерью. Рагнвиндр младший не мог знать, что мужчина шел к нему с переполняющими голову мыслями о том, как бы предложить сыну временно пожить у него, однако Фред не дал повода Дилюку расстроиться, после нескольких «пожалуйста» согласившись посодействовать идее того. Парень не знал таких слов, какими можно было бы выразить свою благодарность отцу, однако Фред понял все и без того, лишь увидев в глазах сына намек на искру, прорезавшую дымку скуки и безжизненности, поддернувшую веки Дилюка несколько лет назад вместе с повязавшимся на шее того тяжелым камнем диагнозом «рак». Удивительным было и то, как факт отсутствия Рагнвиндра под надзором медперсонала одобрил Ньюсен, однако к чему забивать голову глупыми вопросами, ответы на которые не то что бы и интересуют? Дилюк не мог сказать, что, пусть и пребывая в Бостоне несколько месяцев, успел тот изучить тот от и до — единственной вылазкой парня за стены клиники с начала лечения стал поход с Агатой до кафе, — однако мог смело утверждать, что «зеленость» города не могла сравниться хотя бы вполовину с количеством растений в Провинстауне. Издали казалось, что многочисленные деревья плотной зеленой шапкой закрывали город, укрывали тот от чужих глаз, будто погружали в совершенно иной мир, недосягаемый человеческому глазу. И Дилюк был бы рад погрузиться в тайны этого измерения, если бы это не было настолько клишированной фразой. Рагнвиндр отвлекся от рассматривания городка и, бросив взгляд на Кэйю — кажется, тот этого не заметил, — задумался: продвинулось ли лечение парня, будь он в подобной благоприятной для больных легких среде? Ответ нашелся быстро. Если бы это могло ему помочь, Альберих навряд ли бы кис в клинике. Дилюк отвернулся так же быстро, как и повернулся, на что Кэйа лишь приподнял уголки губ и, прикрыв веки, покачал головой. Пожалуй, пока не стоит тому знать, насколько развито его периферическое зрение. То, как небольшими стайками стояли маленькие домики вдоль всего побережья, вызывало странное ощущение уюта. Дилюк не знал, было ли то задумкой архитекторов или все выпало на счастливую случайность, однако выполненные в практически одной и той же цветовой гамме постройки воспринимались так аккуратно и правильно, что парень не мог перестать восхищаться, кажется, всему вокруг. — Дилюк? — М? — парень повернул макушку и почти — он старался! — не вздрогнул от неожиданности, встретившись глазами с Кэйей, чье лицо было едва не впритык к его собственному. Дилюк в удивлении часто похлопал ресницами и свел брови, Альберих — торжествующе улыбнулся, успешно вытянув из рыжего еще одну эмоцию. — Ведешь се- — Как ребенок, ага, не продолжай, — Рагнвиндр сощурился и, успев вернуть темноволосому щелчок по носу, отвернулся обратно. — Дай ребенку порадоваться. Рагнвиндр не смог сдержать глупой улыбки, слыша, как смеется и Альберих. Заселение в гостиницу не стоило потраченных нервов и долгих часов выбора; не то что бы парни заморачивались с ним. Смысл, если в номерах они будут находиться лишь тогда, когда телом овладеет сон? Бог ему свидетель, Кэйа старался не отшутиться о клише с одним свободным номером и единственной кроватью на двоих. Он же свидетель и Дилюку — тот пытался унять желание отвесить подзатыльник Альбериху. Жаль только, того не подвела реакция и он успел увернуться. Видимо, пока побочки Лирики обходят его стороной. Рагнвиндр молча смотрел на простирающуюся водную гладь перед собой, вдыхая мерно вздымающейся грудью чистый воздух. Он не знал, что чувствует, стоя по щиколотку босыми ногами в воде, однако, присев на корточки и перебрав меж пальцев на удивление теплый песок, слабо улыбнулся и прикрыл веки, где-то внутри себя ощущая детский восторг, сейчас отдающийся горькостью на языке и болью в покусанных губах. I wanna be free as the winds that blow past me Clear as the air that I breath Young as the morning And old as the sea Во всех известных ему романах океан ассоциировался с вечной свободой, могущественной недосягаемой силой, понимаем на подкорке мутного сознания зачем и как. Мог ли он, скованный по рукам и ногам эфемерными нитями болезни, обязательств и надежд окружающих его людей быть свободным? Этого хотелось. До рвущей изнутри кожу боли хотелось. Зашуршал сбоку от него песок, разрезал застоявшуюся тишину шелест чужой одежды. Оглушающая тишина, кажется, распространялась лишь на Дилюка, с головой окунувшегося на самую глубину пучины собственных мыслей. — Иди сюда. Заболеешь, — Кэйа говорил тихо, будто боялся, что, повысив голос, застанет врасплох Рагнвиндра, напугает своим присутствием. Дилюк медленно моргнул и повернулся к нему. — Давно ты здесь? — Достаточно, чтобы понять, что у тебя не все ладно, — Кэйа взмахом руки поманил парня на себя и, дождавшись, пока тот подойдет, потянул того за запястье вниз, принуждая опуститься на песок рядом с собой. — Виноват кто-то или ты сам? — Сложно сказать, — Дилюк подтянул согнутые в коленях ноги к себе и устроил на тех подбородок. — Я вроде как должен быть счастлив, но не чувствую ничего. — Это необязательно должно быть плохо, знаешь? Иногда не чувствовать ничего лучше, чем… — Кэйа запнулся, не зная, какое слово подобрать. — Чем утопать в ощущениях? — Да. I wanna rest my bones in the Spanish sunshine The Italian coastline is calling me To be free as the birds that fly past me Light as the fish in the sea To be wise as the mountains And tall as the trees — После смерти я бы хотел переродиться и стать ветром, — Дилюк не знал, почему вдруг решил сказать это. Была ли это клятва бесконечной глади воды, кусающему щеки ветру или сегодняшнему дню, слова эти были важны для него. Именно здесь и сейчас. — Почему именно ветер? — Ветер свободен. Нет, ветер и есть свобода. — Разве сейчас ты не свободен? — При жизни все люди являются заложниками чего-либо. — Говорят, что любовь окрыляет. Может ли это значить, что она — свобода? — Она лишь загоняет людей в еще большие рамки. Так влюбленные люди являются заложниками своих чувств. — Получается, что свободным может стать лишь бессердечный человек? Дилюк медленно повернул голову в сторону Кэйи и, с пару секунд помолчав, немигающе на того смотря, кивнул. I wanna be sunny and bright as a sunrise Happy and full as the moon I'm fleeting like fireworks fading too soon — Получается, что так, — Рагнвиндр выдержал чужой взгляд на себе с удивительной легкостью и, ощутив накрывший с головой холодный порыв ветра, обнял собственные колени крепче, поеживаясь. Кэйа цыкнул и, накинув на плечи парня взятый с собой плед, пробурчал: — Говорил же, что замерзнешь. Дилюк глупо улыбнулся и, вновь устремив взгляд куда-то за горизонт, вдруг сказал: — Говорят, дельфины сопровождают суда в морях, потому что считаются перерожденными матросами, погибшими в море или океане. Знал? Альберих перевел взгляд на Рагнвиндра и, почти с детским любопытством понаблюдав за тем, как в свете заходящего солнца будто бы переливаются волны огненно-рыжих волос того, покачал головой. Ему вдруг бесконечно сильно захотелось запустить в них пальцы, перебрать пряди меж них, узнать, мягкие ли локоны на ощупь и, если да, то насколько. Сделать это хотелось для того, чтобы вытянуть из Дилюка еще эмоций, конечно же. — Нет.