Ныряй скорей в мой тихий омут

Квартира Николая по-настоящему, без единой точечной придирки или замечания оправдывала своё назначение обиталищем аристократа. Впрочем, совершенно не имеет смысла её описывать, достаточно обозначить факт наличия отдельной, собственной ванной комнаты, все преимущества интерьера сразу встают на свои места: и ковёр персидский, и роскошная мебель из красного дерева, репродукции картин известных художников. (Избавлю от излишних описаний цвета обоев, наличия царапин на лакированных столах, подробностей обстановки и положения дорогой мебели в комнате, тут это будет смотреться затянуто и глупо). В комнатах Ставрогин жил один, с прислугой в виде мужчины чуть старше средних лет, который достаточно прилично выглядел в белой рубашке (чего сейчас определённо не хватало Николаю), с прилизанными назад волосами и фигурально обстриженными усами причудливой идеальной формы, а также женщиной, дебелой и хозяйственной, умевшей приготовить почти любое блюдо и протирать от пыли горизонтальные плоскости безостановочно. Когда молодые люди зашли в квартиру, прислуга была тотчас же отослана по своим делам, какими бы они ни были, главное, чтобы происходили за пределами жилплощади, под предлогом чрезвычайно важного разговора, требующего секретнейшей конфиденциальности. Пётр и Николай, не задерживаясь нигде, тотчас же прошли в спальню. Без лишних слов и выражений, которые и вовсе звучали бы некстати, они немедленно, не заходя в другие комнаты и даже не сняв одежду свалились ничком на ставрогинскую заправленную покрывалом кровать. Ставрогин лежал на правом боку, облокотившись на согнутую руку, опирающуюся на шею. Перед тем как лечь, он снял фрак, и в одном жилете и с галстуком бабочкой в совокупности со своей физиономией, содержащей и нахальную улыбку, и пошлый, пожирающий взгляд выглядел, как самое совершенное и всепоглощающее воплощение эроса. Костюм просто изумительный, для полного вхождения в образ не хватало ободочка с заячьими или кошачьими ушками, чтобы перевоплотиться в человека, нарочито напрашивающегося на бурные страсти. Ну вот он их и надел. Удивительное и уму непостижимое совпадение, откуда их подлинное происхождение - неизвестно, но лежали они на прикроватной тумбочке. Тем более уже никого это не интересует, теперь аксессуар смотрелся как будто бы аутентично принадлежащим к голове Николая. К ободку были странным образом приделаны маленькие, изящные и утончённые кошачьи ушки тёмного, глубочайшего цвета, какой обычно присутствует во вселенной, на мантии чёрного платья бесконечных расстояний, усыпанных разноцветно-блестящими бриллиантами галактик. Точно такого же оттенка были растрёпанные кудри, такие притягательные для незабвенных тактильных ощущений, чёрные дуги тёмных бровей и расширенные зрачки Николая, сделавшие его похожим на нападающего котёнка, выглядывающего из укрытия. Верховенский лежал, разбитый вдребезги айсбергом ставрогинского пронзающего чересчур романтичного взора, наповал разрушившего все всплывшие в памяти и требующие внимания горизонты его планов. Все чувства и эмоции потонули в неизмеримой толще необьятного океана страсти. Сейчас его мысли были заняты лишь одни Ставрогиным, как через несколько пытливых и еле выдерживаемых минут ожидания Николай властно, после продолжительного влажного и многообещающего поцелуя, интенсивного лапания его тела за талию, спустится невесомым проведением ладони до ягодиц, затем сожмёт их всё с большей силой, в это время они будут перетираться разгорячёнными телами через мешавшую одежду, Николай возьмёт и схватит Петра в районе поясницы, скрутив руки и заломав их ему за спину. Затем с размахом бросит на кровать, с яркими и сумасшедшими танцующими огоньками в этих прекрасных зрачках, похожих на две крупных чёрных дыры, завлекавших в себя совершенно все предметы на этом свете. Но в тех чёрных дырах, что видел Верховенский, мог оказаться разве что лишь он сам, и прямо, видя своё отражение, и косвенно, растворившись в мании к греховному содействию именно со своим самым ненасытимым и желанным объектом, потому что на нём и основана природа возрождения и непосредственного существования этих чёрных бездн. После тяжёлого порыва, побудившего Николая опрокинуть свою пассию на постель, им овладело бы внутреннее запретное желание всецело отдаться самому низменному и недопустимому, что только можно сделать двум молодым мужчинам в кровати. Для начала Ставрогин бы только начал раздвигать бёдра Верховенского, привязывать тонкие лодыжки к... Ладно, Пётр пока что в своём "извращенном" по мнению Кириллова сознании опустил размышления и эротические фантазии, ведь в реалии картина будет намного более жестокая и развратная, чем любая его мысль в промежутке между половыми сношениями с таким же замечательным извращенцем Николаем. Поэтому нужно было лишь выжидать в предвкушении начала карнавала. Они до сих пор лежали на кровати в безмолвной тишине, созерцая лишь горячие, готовые к бурным страстям тела друг друга. Пётр неподвижно лежал, закрыв глаза, но обнажая взору густо посаженные тёмно-шоколадные ресницы, закинув ногу на бедро Ставрогина в месте повыше колена и держа, руку в кожаной серой перчатке на талии Николая, защищённой только тонкой тканью жилетки, рвано проводя ладонью по плавному и приятно хрупкому изгибу вогнутой формы. Николай же влюблённо оглядывал Петра, живописно растянувшегося и сбившего волнами его постельное покрывало, трогая его пшенично-золотистого цвета волосы, пьяняще пахнувшие пряной корицей с мёдом и мятой, в которых играли переливы огненных солнечных зайчиков, просочившихся через щёлку в плотных занавесах на окнах, предотвращавших бодрую атмосферу. Через некоторое время Верховенский каким-то казусом уснул, в неудобном положении головы, запрокинутой назад, и с упирающимся в легкодоступную тонкую шею носом Николая. Наверное роль сыграла бессонная ночь, ведь Ставрогин в отличие от него всё же проспал часа четыре; а может Пётр просто притворялся. Его "кожаная" рука остановилась на неиспользованных и обделённых полноценным вниманием в сексуальном плане ушках. Пётр мило почивал, подложив согнутую руку под голову. Николай сначала хотел его трясти до тех пор, пока он не очнётся и не образумится, но потом решил, что такой вариант будет провальным и Верховенский, проснувшись, подарит ему смачную пощёчину и дематериализуется вовсе. Поэтому Ставрогин решил по представившейся возможности сходить в холодный душ. Он зашёл в туалетную комнату, включив воду, импульсивно поменяв своё решение в пользу принятия горячей ванны с пеной. Снял жилетку и брюки, повесив одежду на крючок. Не будет лишним напомнить, что на нём до сих пор были кошачьи ушки и чёрный галстук-бабочка, ведь Ставрогин не удосужился предварительно посмотреть на себя в зеркало, мгновенно запотевшее от горячего пара. В таком экзотически-странном виде он переместился в кипящую лаву, с пузырящимися барашками мыльной пены. "Почему я не вижу недостатков в этом человеке? Политический интриган, лживый, смазливый мерзавец. Почему же он стал мне интересен тогда, на улице, ночью, даже прежде того, когда мы собственно промолвились первыми словами? Ещё и сам побежал за ним, ведомый внутренней посторонней силой. Вот зачем я с ним связался? Идиот." - думал Ставрогин, намыливая щёки и доставая складную металлическую бритву. Затем Николай вспомнил, что Пётр прямо сейчас мирно спит на его кровати, безнадёжно вздохнул, что будить его не захочется, и, держа одной рукой бритву, другой принялся мастурбировать. Он сейчас уже ни о чём не думал и был очень серьёзно сосредоточен на том, чтобы включить в работу оба необходимые полушария, ведь одновременно двигать левой рукой вверх-вниз с учащением темпа и правой плавно вести по лицу было чрезвычайно трудно, поэтому и действия происходили обрывочно и не циклично. Абсолютная концентрация внимания была направлена на собственное возбуждение и случилось так, что ненароком бакенбарды стали немного несимметричными, отчего Николай начал громко и нецензурно ругаться, не замечая этого. Пока происходила рискованная процедура, Ставрогин даже не заметил, как кое-кто тихо прокрался в помещение. - А вот и я, Николай! - Верховенский, положив руку на косяк, выглядывал из приоткрытой двери, немного скрывшийся из виду за висящим на ней полотенцем, со своей коронной, хитрой и широкой улыбкой, искренно посмеиваясь над Ставрогиным. Николай вскрикнул, поражённый впечатлением от увиденного. Бритва вылетела из его руки, оставив за собой немаленькую царапину на искажённом от страха лице и булькнула в воду, оставив характерное отверстие в высокой горе мыльной пены. Николай судорожно и инстинктивно потянулся скрыть в белых облаках уже свой собственный эрегированный олимп, что получилось почти удачно, хотя совершенно бесполезно, ведь Пётр уже хохотал над ним, лихорадочно плескавшимся в ванне, во весь голос. Потом, случайно задев ленту на шее, Ставрогин ужаснулся и только тогда нащупал ушки и бантик на себе, чуть ли не выкатив глаза, обомлел от смущения, покраснел, будто пион и взглянул на прыснувшего от восторженного смеха Верховенского, с совершенно опрокинутой и свирепой физиономией. - Тебя жизнь вообще ничему не учит, Ник? - сквозь смех, уже породивший слёзы, надрываясь выдавил Пётр, удерживающийся на ногах только из-за доминирующих принципов, как спасительных пружин, основанных на его положении, - дверь следует закрывать, голова ты нездравомыслящая! И опять ненужная, порабощающая стыдливость! Или безумный, алый румянец на твоих щеках - симптом чахотки, а не бесконечного смущения? Скоро ли вы кончите, господин магнат? Николая продирало от стыда и упоительного торжества гнева, он метался меж двух мыслей, или показать неучастливость и спокойствие от полного принятия действительности, или поддержать пострадавших амбицию и самолюбие, набросившись всеми перунами на источник стёба. Ставрогин уловил секундный мозговой выверт, предполагающий издевательскую выдумку не в пользу Петра. Сделав непринуждённое, но выдающее себя неестественными ямочками на щеках лицо Николай решил действовать. - Дорогой мой Пьер, подайте полотенце, прошу вас, - он мило, даже слишком театрально улыбнулся. Пётр сдёрнул с дверей белое полотенце, свернул получше, помня о законах физики и с самым наивно-доброжелательным видом и ангельской простодушностью швырнул в сторону Ставрогина, и притом в воздвигнутую Николаем белую гору пены. Ставрогин ожидал, что тот подойдёт и спокойно, как все адекватные цивилизованные люди подаст. Но Верховенский же не из таких зануд. Однако такой разрушившей все его хитроумные планы подлянки Николай даже не ожидал и потому не подготовился. Так как полотенце попало прямо по курсу на мужское достоинство Ставрогина, то вызвало незабываемые впечатления и непередаваемый взрыв чувств и эмоций у обоих юмористов. Верховенский согнулся в три погибели от смеха, а Ставрогин - от боли. Николай покрывал своего мучителя благим матом и держался за своё причинное место. Пётр не выдержал и уселся на мягкий коврик для ног, заливаясь слезами от смеха, в полном возбуждённом удовлетворении, чего не сказать о Николае. Хотя можно и поспорить: он бы не выдержал, поэтому пришлось продолжить и кончить (в обоих смыслах) начатое дело под безудержные, несвязные насмешки Верховенского. Тут Ставрогин увидел подходящий момент: Пётр схватился рукой (всё ещё в перчатках) за бортик ванной. Немедленно за этот проступок был задержан цепкой хваткой за запястье, которое действительно, как Пётр и предполагал, было тотчас же вывернуто с сопутствующей сильной болью, и когда Верховенский искривил положение тела после такого приёма, Николай схватил вторую его руку за локоть и потащил на себя. Пётр упирался категорично, мычал, кричал и осклаблялся, но Николай был непреклонен. Верховенский уже наполовину был в ванной, а рукава его чуть ли не полностью погрузились в кипяток, от которого всё тело Ставрогина уже горело красным огнём. Между тем на намокшее полотенце было вышвырнуто на пол, а голова Верховенского уже плескалась в воде, пуская пузыри и глухо возмущаясь. Ставрогин притянул остатки тела Петра, удобно взявшись в сгибе колен, которые при переносе так ударились, что Верховенский неестественно заорал в воду, однозначно потом будут соответственные следы. Полная картина сражения: сопротивляющийся и беспомощно дерущийся Верховенский, с водой и пеной во рту, вся его одежда сырая, тяжёлая и затормаживающая движения, будто оковы на руках заключённого, приговорённого к смерти, так что все его действия были медлительны и недееспособны; супротив него - абсолютно обнажённый Ставрогин, хоть и наделённый более свободными движениями, но его перспектива заключалась в том, чтобы Верховенский не оказался сверху в том смысле, что если Николай окажется под этим грузом полного комплекта сырой одежды, то ему уже будет не выбраться из этой ванной живым; чего он действительно алкал и жаждал каждой клеточкой своего тела и души и даже печенью в эту минуту - так это освобождения, и чтобы ушки не слетели. Поэтому Петру пришлось смириться с ролью беспомощного плескающегося в противной горячей воде утопленника, ни больше ни меньше, другого не дано, каждый новый вдох будет снисходительной поблажкой. Главное преимущество заключается в отсутствии палки для утопленников. Трость появится и ему откровенное светопреставление. Через неистовую битву Николай все-таки выбрался из ванной, конечно же с трудом, но медлить было нельзя, когда твой любимый заморыш барахтается в воде в попытках ускользнуть. Нет, так дело не пойдёт, надо его топить. Ставрогин поставил руки Петру на грудную клетку и принудительно держал того под слоем воды. Когда Верховенский переставал пускать пузыри, тогда уж Николай нехотя смирится и даст тому глотать воздуха. Потом он заметил, что кипяток уже начал потихоньку остывать, а пена и вовсе исчезла, в этом случае пришлось добавить горячей воды, и сейчас уже повернуть вентиль до упора. Также следовало добавить и взбить руками новую порцию мыла, причём обязательное условие - между делом заехать Петру по носу. Наконец-то Ставрогин смиловался над Верховенским и за шиворот приподнял его в сидячее положение. Потоки воды каскадами потекли с его одежды. - Ну что, интересно наблюдать, как я мастурбирую? - заносчиво оскалился Николай, поправляя ободок. - Не то слово, - хихикнул Пётр. - Имей ввиду, что мы ещё не закончили. Ставрогин начал экспансивно рвать его одежду, которая так слиплась и снять её было уже почти невозможно. Клетчатый пиджак еле-еле соскользнул с плечей, а Верховенский наблюдал с упоительным наслаждением ушастого Николая с бабочкой, такого несдержанного, злого, несоответствовавшего своему образу и бесившегося оттого, что каждое движение, каждый новый сдвиг сырой неподатливой ткани требовали недюжинных усилий. Он добрался до рубашки, отошёл и отдышался, бросив на пол выжатый пиджак и жилет. - С тобой одни проблемы, - выдохнув, произнёс он. - Неправда, - Пётр обидчиво воспротивился и начал сам расстёгивать пуговицы, с небольшой заминкой избавился от рубашки. С брюками было сложнее: снимать их в воде было совершенно бесполезно. - Может, если надо снять штаны, то я, наконец, вылезу отсюда? - с надеждой спросил Верховенский. - Ещё чего, сбежишь ведь, - Ставрогин стоял, презрительно оглядывая глубокую лужу, зародившуюся после потока воды, созданного плюханьем Петра в ванну в самом начале. Николай подошёл к нему, задумчиво почесал рукой подбородок и схватил Петра за лодыжки, притянув к себе, тем самым разворачивая его поперёк ванной, причём тот благополучно ударился головой о стену. Получилось весьма неловкое положение для Петра: если бы он не положил затылок на другой бортик ванной, то пришлось бы опустить её в воду, что было бы совсем отвратительно. Да, лучше выбрать боль в шее, чем задохнуться, с этим не поспоришь. Задняя его часть опиралась на боковину, ближнюю к Николаю, значит Пётр как бы повис над ванной и не задевал воды. Боль резко отдавалась в шее и ягодицах, распространяясь мурашками по телу. А Николай тем временем расстёгивал прилипшие брюки своему многострадальному партнёру и спускал вниз в течении длительного времени. Когда он стянул их до согнутых колен, то Верховенскому нужно было поочерёдно поднять ноги не теряя равновесия. Штаны были сняты и отброшены в сторону, и Пётр тоже в кои-то веки после всех пережитых проблем стал полностью обнажённым. Николай без предисловий намылил пальцы и сунул их в него, плавно разводя и растягивая, затем закинул его ноги к себе на плечи, что было гораздо удобнее, чем положение на полу. Три пальца уже свободно проходили в отверстие, четвёртый пихать и мучать Петра не было смысла (пока что), ему итак было трудно удерживать статичное положение с двумя лишь точками опоры, что было видно по изящно и живописно напрягшимся мышцами торса и пресса с отпечатками ставрогинских зубов. Исходя из этого, Николай сменил пальцы своим фаллосом. Вдобавок, чтобы не обделять итак натерпевшегося Петра, он быстро и в ритм двигал рукой по его стоявшему жезлу. Какое-то время он нагружал изнемождённого, прогнувшегося от неспособности закинуть голову Верховенского резонансными движениями с обеих сторон, что уже почти довело его до эйфории. Николай под конец так агрессивно и неразмеренно врезался в его возбуждённое дрожащее от неудобного положения тела, боли в еле держащей шее, так ещё и ягодицы неприятно скользили от быстрых толчков Николая по влажной и мыльной боковинке ванной. Верховенский представил, как будто его жарят на шампуре над котлом в аду, ведь душный, плотный пар от горячей воды поднимался и оседал конденсатом на коже спины. Ставрогин эякулировал, вышел из Петра и как можно быстрее и эффективнее способствовал в этом ему. Верховенский висел в своём положении, пошатываясь и протянув обе руки вдоль боковой стенки, где была голова, тем самым давая себе дополнительную, очень даже основательную поддержку. Вот тут Ставрогин и решил сделать пакость. Предварительно убрал с плеч ноги Петра, и, уже дерзко улыбнувшись, зная о результате своего действия, поднёс руки к талии Верховенского где отчётливо прорисовывалась каждая мышца. Пальцами он решительно, непредсказуемо, с двух сторон, ткнул Петра в бока, что было в его положении последней каплей и причиной потери равновесия. Верховенский пронзительно вскрикнул, Ставрогин яростно засмеялся, но Пётр, падая задним местом в ванную, не растерялся и захватил с собой занавеску. Занавеска, мирно висевшая в сложенном положении, теперь ушла в пучину пены и кипятка вместе с побитым в нескольких точках Верховенским и висящей "на соплях" перегородочной палкой, к которой она крепилась. В итоге абстрактная "палка" в этой сцене всё-таки появилась, как по пророчеству. Она "снизошла с небес, ниспосланная высшими силами в минуту непреоборимого отчаяния и сокрушила негодяя". Николай грохнулся с криком на пол, поскользнулся на жилетке Петра и с ноем разложился на коврике. Пётр сидел весь в пене и рассматривал новые синяки, оглянулся на упавшего "низвергнутым с Олимпа" Николая, в который раз за этот час усмехнулся. - У тебя удача на палки всех калибров и размеров, - опять оказавшись в господствующем положении раздухарился Пётр. - Если не прекратишь, я тебе так накостыляю, что эта самая палка у тебя сзади невзначай окажется, - с яростью и угрозой заорал Ставрогин с пола. - Ну давай, я завязываю, а ты ко мне залезаешь? - равнодушно предложил Пётр, включая душ вместо полного напора воды. - Хорошо, но пока что не будем ничего лишего, я уже играл в твою игру, для начала ты в мою сыграешь, - поправляя всё те же натерпевшиеся разных механических воздействий ушки серьёзно произнёс Николай. Для удобства воду в ванной они наполовину спустили. Конечно она была достаточно большой и вместительной, но два сильных мужчины и её могли развалить впрах, каким бы то ни было образом, поэтому осторожность никто не отменял. Молодые люди тотчас же решили встать в позу для взаимной стимуляции, даже не задумываясь, что в локации "ванна" это единственный способ удовлетворения друг друга. Пётр разместился вверху и повис напротив мужского достоинства Николая, уже находясь в таком заведённом состоянии и экстазе, будто бы под афродизиаками, что чуть ли не начал удовлетворять Ставрогина до того, как он перестанет ёрзать и наконец достигнет удобного положения. Самому же Николаю было легче: только двигать Верховенского вверх-вниз и больше никаких усилий прикладывать не нужно. Он взял в рот сразу после Петра, уже страстно и нежно скользившего языком по его скипетру. Николай тоже не отставал и грубым движением притянул к себе Верховенского, погрузив стержень на всю глубину разом. Тот же был немного польщён такой резкости и начал двигаться с большой амплитудой от самого основания и полностью отстраняясь, тут же заново схватывая губами, остановившись на головке, зажав по периметру и проникнув в уретру, легко, плавно скользя, продолжал, втягивая щёки и проводя языком, назад вытаскивая медленно и затяжно, затем снова увеличивая темп; казалось, что такие движения были именно тем, что Николай желал и считал самым наиприятнейшим наслаждением. Ставрогин действовал в своём стиле: больше прикладывая язык, проводя размеренно, вдоль, по окружности, потом взяв до основания, затем защемив сначала губами, потом подключив зубы для пущей важности, на что Пётр неразборчиво промычал. Водил по всей полости рта, при этом передвигая языком, обращался, как с самым сладким ягодный леденцом, вспоминая, как в детстве, когда ешь леденец, всегда возьмёшь и проведёшь губами по вкусной карамели, и на них остаётся влажный, слюняво-сладкий след. Они не доводили себя до оргазма, закончив чуть ли не на грани специально, тем более, что у Ставрогина был бы уже третий, а ему ещё проявлять мстительную инициативу в постели. Николай провёл языком по промежности Верховенского, обводя с боков и нащупывая отверстие, проходя по кругу, не жалея слюны и прикусывая стенки, протискиваясь внутрь, со страстью и негой. Верховенский обомлел от такого аморозо, приподнял голову, ахнув в блаженстве и закатив глаза. Пётр хотел продолжить убежать Николая, но тот отстранился, шлёпнул его раза два по ягодицам, где начали проступать красные следы, и приказал встать. Теперь они стояли в полный рост, в ванной под горяченным душем. Николай положил руки Петру на плечи и скрепил их у него за спиной, и испепеляя того томным взглядом. Верховенский обхватив ладонями талию Николая, ощупывая, как в первый раз. В ванной комнате было чересчур жарко и душно, благодаря висящему в воздухе водяному пару создавалось впечатление, что это влажная сауна. Капли воды оседали на алой покрасневшей коже раскалённым свинцом, плавно стекали по рельефам тел, изменяя направление и замедляясь на каждом изгибе, повторяя форму мышц. Николай поцеловал Петра неожиданно и резко притянув его к себе, стукнувшись зубами. Верховенский только поддавался своему напирающему искусителю, рвано кусавшему его, и прихватывающего губами язык. Пётр спустил руки и ласково зажал упругие ягодицы Николая, проводя вокруг, гладил его бёдра, движениями изучая все изгибы прелестного тела, не забывая продолжать непрекращающийся поцелуй. Ставрогин отстранился, снял мокрый ободок и уже сильно сжимающий "воротник", взяв в руки мыло, изрядно сдобрил им ладони, повернул Верховенского к себе спиной. Не удержавшись, провёл двумя пальцами по двум сторонам от позвоночника, постепенно спускаясь до поясницы, провёл круговыми движениями в районе крестца, зная о том что это движение иногда используют в эротическом массаже. Затем прошёлся ещё ниже, указательный палец очертил границу между ягодицами, и вошёл в уже сузившуюся дырочку. - Только не говори, что снова, - устало выдохнул Пётр. - Думаю, что нет, сейчас я захотел по-другому, - в какой-то лёгкой степени задумчивости, тоном инквизитора, выдумывающего пытку, сказал Николай. Верховенский поставил руки на скользкий кафель, но поза была все равно не слишком устойчивой, поэтому пришлось опуститься, опёршись на дно ванной и впереди положить предплечья на бортик, что в конечном счёте отдалённо напоминало коленно-локтевую. Ставрогин углубил свои мощи в виде четырёх пальцев, для начала растянув, двигая вперёд и назад, затем вошёл в резонанс, постепенно увеличил темп и на самой дальней точке амплитуды, резко вставил большой палец и всунул всю руку. Пётр вскрикнул пронзительным неестественным животным воплем. - Твою мать, что за ересь ты вытворяешь?! - заворчал с надрывом Верховенский. - Замолчи, - ответил Ставрогин, затем прибавил, - и мать мою не упоминай, иначе буду восхвалять по-твоему заплесневевшего либералишку Степана Трофимовича. Пётр проглотил ментальную таблетку от словесных излияний и заткнулся бы надолго, продолжив думать уже о своём отце, если бы Николай не начал буквально разрывать его изнутри. Тот как раз уже обосновался в новой среде и постепенно раздвигал пальцы, суставами упираясь в стенки, смеясь над корчившемся в экстазе Петром. - Прекрати уже, ради бо... - и тут он специально издал нечленораздельный гортанный звук, чтобы Николай не заметил того, что он хотел сказать. Ставрогин конечно же во всё горло рассмеялся, что нашёл себе аспект для манипуляции, к сожалению Верховенского. - Вот как значит, уже и в бога готов уверовать? - лукаво провозгласил он. - Нет, - беспрекословно и твёрдо отрезал Пётр. Николай согнул пальцы в кулак и начал разворачивать его во всех направлениях, двигая всё быстрее, Верховенский тихо, сдерживаюясь всеми силами, стонал. - А сейчас? - Пётр отрицательно покачал головой, закусив губу, - хорошо, ты сам напрашиваешься. Ставрогин достал руку, так, что четыре пальца были погружены до середины, что для растянутого ануса было не слишком критично. Большой палец он постепенно оттопыривал, стараясь создать свободное пространство. Николай подумал, смотря на отброшенную в сторону перчатку Верховенского, что было бы неплохо использовать её для пущей боли, так как несмазаная кожаная материя произвела бы незабываемое впечатление, но сейчас одна его рука была занята и возможности взять предмет не было. Тогда пришлось действовать по старой схеме, работать с тем, что есть, а в данном случае это была вторая ладонь. Николай в создавшийся промежуток вставил ещё четыре пальца так, что большие были снаружи. Верховенский понял, что происходит и уже громко похабно заныл. Теперь смеялся Ставрогин, неспешно раздвигая ладони в разные стороны. Чем дальше, тем сильнее кричал Пётр. Николай остановился. - Скажи мне: "Господи, упаси меня от пыток телесных", и я, так уж и быть, закончу тебя мучать. Вода, ручьями стекавшая с лица и волос Верховенского, смешалась со слезами и посолонела. Пётр зафиксировался на мысли неизбежности в признании. - Давай. Николай продолжил движение. - Говори это. Боль адовой резью отдавалась в проблемном месте. - Или порвать тебя на две части? Тяжкое испытание. Не выдержать. - Господи, упаси меня от пыток телесных, - ударяя на каждый слог, спокойным и обыкновенным голосом протянул Пётр, если бы он это прошептал, то пришлось бы повторить, а двойное, умноженное унижение он вынести не мог. Он не считал низостью ни то положение, которое принимает в данную минуту, ни коитус с притягательным мужчиной: для него сущее оскорбление признаться в вере в бога. Николай честно выполнив условие, вытащил ладони. Верховенский встал и повернулся к нему лицом. - Ты поступил как самый низкий, пошлый подлец, как самая настоящая мразь, охотно сидящая в своём мерзком, противном порочном болоте и носа оттуда не показывает, потому что оно поглотило её с концами и бесповоротно. Ты будешь гореть в аду за такие безнравственные действия. Ты совершаешь их постоянно, но психологический удар наносишь в первый раз, и удивительно умело, и на поражение, пронзая в самую чувствительную точку, - Пётр вдруг разразился оскорблениями, смотрел горящими очами прямо в душу Николая, - вот поэтому ты мне надобен. Я увидел в тебе это, моё чутьё не подвело. Делай сейчас, то что захочешь. - Я хочу видеть тебя в постели, привязать, как меня тогда, в подсобке, и отомстить. Хочу чтоб ты сладко и болезненно стонал, когда будешь лежать на кровати без малейшего шанса двинуться, терпеть наказание, мучаться, как и я. Теперь я сменю свою роль сабмиссива и буду наслаждаться зрелищем, контролируя ситуацию и зная, что всё в моих руках, так как теперь быть на грани потери сознания и в постоянном напряжении при счёте каждого нового удара буду не я. В твой рот не будет засунута тряпка, я хочу слышать воспроизводимую мной мелодию. И да, конечно же ты наденешь ушки с бантиком. Пётр исподлобья дерзко смотрел на Николая. На его лице проступила саркастично-довольная улыбка, а в глазах нельзя было прочитать ничего, но было понятно, что на дне этих чёрных, недостижимых бездн таится эзотеричное "нечто". Загадка опутывала эту личность тяжким туманом, где видно не дальше своего носа, но в самом его выразительном лице, в каждой его чёрточке мелькала глубокая двусмысленность, чьим рабом и подчинённым безвозвратно предстал Николай. Ставрогин при виде такого лица у самого близкого конфидента, кем неисправимо становился Пётр с каждым проведённым вместе часом, подумал бы, что этот человек уже мысленно распоряжается его судьбой. Для Николая это означало только покушение на жизнь, а именно, ему представлялось кровавое и жестокое расчленение жертвы хотя бы и на собственной кровати. Для начала каким-нибудь несуразным, сравнительно крупным лезвием, к примеру топором, отрубаются конечности, непременно для начала конечности. Потом можно взять орудие поменьше, это может быть любого размера нож, к примеру столовый, и постепенно отрезать... Нет, слишком омерзительное кровавое месиво, мысли Николая ушли не в то направление. Ну в худшем случае по такому лицу он предполагал склонность после кровавой процедуры провести акт каннибализма. Возвращаясь к вопросу, а что же такое на самом деле распоряжение судьбой человека, Ставрогин схватил себя на мысли и остолбенел. "Существовать, зная о том, что твоя жизнь уже не представляется самому себе, несравнимо хуже даже самой кровожадной расправы над материальным телом. Когда ты являешься зарезанным заживо, это лишь несколько минут невыносимой боли, но приходит понимание в начале процесса, что через эти самые несколько минут смерть настигнет. Но что же представляет собой распоряжение чужой душой? Один из самых главнейших постулатов, выведенных человеком - бессмертие души. Но может, случаются моменты, когда она уже не принадлежит своему телу, как вода, находящаяся в определённом сосуде. Например, как всецелое поглощение свободы действий другим человеком? И именно распоряжение жизнью и действиями. Он может руководствовать тобой, а ты слепо подвластен манипуляциям, и под страхом смерти выполняешь указанное. Разве не может быть случаев в истории человечества, когда солдаты, сами находясь под прицелом револьвера, уничтожают невинных? Или крестьяне, уничтожающие своих детей, в страхе от импульсивной реакции помещика? И это частные случаи. Эти люди не принадлежат себе, они могут быть убиты и сами, в любой момент. Так значит конкретная и однозначная погибель намного лучше, чем длительное, мучительное ожидание собственной смерти в любую минуту в течение долгих лет. Тем более, если на протяжении этого времени ты даже не можешь сам распорядиться своим существованием, находясь в извечном состоянии марионетки до конца жизни, не имея возможности это исправить. Мной могут искусно распоряжаться, когда я неосознанно подчиняюсь сам. Я могу оказаться лишь такой же кожаной перчаткой, какие он носит беспрестанно." Мысли ястребом пронеслись в сознании Николая, пока он тонул во взгляде Петра. Голова начала тяжелеть и кружиться, даже слишком прогрессивно, глаза мгновенно рефлектороно закрылись, ноги подшатнулись, Ставрогин неизбежно канул в бездну. *** - Ой, очнулся! - будто бы пробудил возглас Петра, - Я не знал, что у твоего оргазма есть побочные эффекты. На упаковках обычно предупреждения пишут. Ставрогин снова влился в жизнь. И снова юмор. Юмор, вытекающий из глубокого трагизма жизни. Но мрачные мысли на ум не приходили, потому что шутку Николай в этот раз оценил. И видимо он случайно упал в обморок и ударился задом о стенку ванной, так как соответственно там и болело. Стоял резкий запах нашатырного спирта. - На твоей упаковке тоже ни слова о последствиях. Значит не начнёшь цитировать Пушкина танцуя лезгинку на втором экстазе, и мне ничего не угрожает, - поддержал Николай, - Так сколько я был в отключке? - Пять минут примерно, я уж соскучился, благо всегда под рукой это, - Пётр гордо предъявил флакончик. - Ты своей дрянью воздух мне испортил. Идём в комнату.