лютики и незабудки

Знал ли Тэхён, что такое боль? Настоящая, всепоглощающая. Не та, которая приходит с первым порезом пальца кухонным ножом. И не похожая на ту, что разбивает сердце на тысячи крохотных осколков, когда проходит первая любовь. Речь идёт о той боли, которая заставляет изгибаться. Из-за которой хочется вскарабкаться на потолок и прогрызть себе путь навстречу мнимой свободе. Его сухожилия перешли в движение, и он закричал, вцепившись скрючившимися пальцами во что-то под собой. Тэхён потерял связь с реальностью. Он забыл, где он был и что было до того, и что будет после. Черничный пирог, который он держал в руке, просто шлёпнулся под ноги и кто-то сказал: «О чёрт, твою мать». Это был первый черничный пирог за долгое время. Тэхён никогда не был сладкоежкой, но сегодня он получал удовольствие от мягкого бисквита и нежного кисло-сладкого повидла. И никакого мяса, которым, казалось, пичкали его день за днём. — Тэхён-и, малыш, — как сквозь вату в ушах услышал он, пытаясь сделать хотя бы один полноценный вдох. В висках поселилась рокочущая пульсация, натянувшая его нервы до предела. А потому, когда к нему кто-то прикоснулся — тело выгнулось дугой, как будто пытаясь соединить затылок и икры ног. — Расслабься, милый, попробуй расслабиться. — Пожалуйста, дорогой. Тонкие сильные пальцы зарылись в его влажные волосы, слегка оттянув голову. Перед глазами зажглась новая вспышка боли, окружающее стало казаться как то, что пропустили через мясорубку, — так на него подействовали цвета, и звуки, и очертания предметов. Стало слишком громко. Кажется, все волоски на теле встали дыбом, а сердце сначало нырнуло к пяткам, а потом поднялось по пищеводу, чтобы заткнуть горло пульсацией. — Детка, ты справишься с этим, — сказал кто-то, прижавшись носом к выгнутой от боли шее. — Ты такой сильный, Тэхён-и, щеночек. Такой стойкий. Тэхён всхлипнул, словно ребёнок захныкав. Крупные слезинки заструились вниз по щекам, оседая на губах, соскальзывая, чтобы оросить ткань футболки. — Золотце, — запыхтели на ухо. — Не плачь, пожалуйста. Ну же, хороший мой. — Он не твой, а наш, — вмешался голос, наполненный горячей ревностью. — Сейчас не время, остынь. — Тогда не говори глупости и не провоцируй меня. — А не то — что? — Цапну. — Цапнешь? О, Господи, посмотрите какая нелепица. — Сокджин. — Заткнись, Чимин-и, и не беси меня. — Дети, не ссорьтесь. Тэхён-и не игрушка, вы не должны его делить. Тэхён среагировал на своё имя, подавшись к тому, кто говорил низким приятным голосом. Запахло покоем и уютом. Если, конечно, они могут пахнуть. Но Тэхён готов поклясться, что покой пахнет можжевельником, а уют — свежей выпечкой. Боже, разве этого он хотел? Разве заслужил он подобных мучений? Даже обретение сверхобоняния никак не компенсирует ту боль, что ломает кости, и ту суматоху, в которой находятся его обострённые чувства. — Давай, ангел, расслабься и прими себя таким, какой ты есть. Просто отпусти всё напряжение, которое накопилось в мышцах, и представь, что ты свободен. По-настоящему свободен от всех условностей. — Очень умная речь, Намджун. — Конечно, ведь я довольно умный парень. — О, боги. Тэхён сгрёб чью-то одежду в кулак, прижавшись лбом к горячему телу. Челюсть заболела, и он ощутил, как вместо человеческих зубов, его рот начинают наполнять волчьи клыки. — О, кажется, он хочет тебя сожрать, ха. — Очень смешно. Может, хочешь занять моё место? — Чтобы меня облапывал молодой горячий оборотень? О да, я готов. — Господи, ну вы и придурки. Тэхён почувствовал, как открылась дверь. Он не увидел, не услышал, а именно, что почувствовал. Просто внезапно в комнате стало на одного волка больше. Запахло мускусом и ванилью, и шоколадной крошкой, и чем-то горьким, вроде корочек апельсина. Сладкий запах осел на кончике языка сахарной пудрой, и Тэхён облизнулся, обернувшись. Чёрт возьми, что происходит с его зрением? Почему так… Неудобно? Почему так резко и так много? — Чонгук-и, он сейчас напрыгнет на тебя, — говорит кто-то. — О, кстати, это Тэхён-и, знакомься. Тэхён опять реагирует на своё имя, по-звериному мотнув головой. Это отвлекло от новоприбывшего, и он совсем не заметил, как тёмное пятно превратилось в осязаемую фигуру, присевшую на край кровати, чтобы принюхаться. — Чёрт, да он пахнет всеми вами, — удивлённо бормочет незнакомец, не зная куда себя деть: то ли подползти ещё ближе, то ли обойти кровать и подступиться снизу, став коленями на пол. — Мы старались, — горделиво выпячивает грудь Чимин. — Я вижу, — хмыкают ему в ответ. — Но как он может пахнуть ещё и… Так… Офигенно?.. — Скажи. Сам бы сожрал и вам бы ничего не оставил. Тэхён не хочет, чтобы его жрали. Он скулит и пытается освободиться от чужой руки, которая всё перебирает и перебирает его волосы. — Вы его пугаете, идиоты, заткнитесь и лучше помогите ему почувствовать себя лучше. Мы стая или что? Тэхён не напуган. Ладно, напуган. И он вздрагивает, когда его плеча касается чужая конечность, а чужой нос буквально вжимается в щеку. Становится влажно и щекотно, когда горячий язык мажет по багровой от прилива крови коже. — Чонгук, веди себя прилично! — Я просто знакомлюсь. — Да конечно. Вижу я, как ты знакомишься! Не рановато ли? Держи свои милые татуированные ручки при себе. «Да, Чонгук», — думает Тэхён, вопреки своим мыслям, заваливаясь в чужие объятия. «Держи свои… Боже… Татуированные?.. Руки при себе».