Солнце

Ближе к назначенному времени двое парней вошли в заведение. Тусклый, но не напрягающий глаза свет, исходящий из пестрых подвесных светильников, озарял дубовые стулья и столики. Верхняя часть стен была оформлена тускло зелеными обоями, увешанными старыми фотографиями в рамках, а нижняя отделана деревом. В одной из рамок была фотография Джеймса Дина у автомобиля. – Мне всегда нравился здешний интерьер, – сказал Бретт. Парни повесили свои длинные черные пальто, затем сели у окна и стали дожидаться товарища. – Отличный выбор, главное – уют. Мэт отдал предпочтение бордовой атласной рубашке викторианского стиля и черным кашемировым брюкам. Несмотря на его неловкий готический стиль, он был странно притягивающим. Темные волосы до плеч, челка, постоянно спадающая на левый глаз, и надменный взгляд, оценивающий каждого посетителя паба, придавали ему слегка неотесанный вид. Последним человеком, отметившим его ястребиный профиль, был отец Бретта. Тогда он также сказал, что имперское, отдаленное бледное лицо Мэта указывает на его принадлежность к королевской династии. Сам Мэт уверял, что он вполне обычный парень из простой семьи. Такого человека не заметить было сложно. Бретт оделся попроще, уступая другу, но выдерживая стиль. Тщательно выглаженную белую рубашку из хлопка украшал синий галстук-ленточка, низом он выбрал черные брюки. Зачесанная на бок русая челка открывала вид на большие голубые глаза, которые порой так отстраненно взирали на происходящее, что, казалось, слезятся. Если Мэт походил на императора, чья династия пала, то Бретта можно было принять за андрогинного принца, который бы не противился стать принцессой, облачи его в бархатное платье. А еще он иногда смешно подергивал носом. – Пожалуйста, посдержаннее с высказываниями сегодня, – попросил он Мэта. – Мы должны произвести на него положительное впечатление, чтоб он на сто процентов захотел в группу. – Ты уверен в том, что он настолько хорош? – усмехнулся Осман. – Я так чувствую. Я думаю, он полная противоположность первому кандидату. – Только без личных симпатий, Бретт. Я точно понимаю, какой группой мы хотим быть. – И я ведь не без картины. Недолго им пришлось ждать. Можно сказать, Бернард зашел почти одновременно с ребятами, что составляло целых десять минут до назначенного времени. Увидев их, он внутренне поблагодарил себя, что в последний момент не напялил растянутый голубой свитер мелкой вязки, иначе бы нелепо смотрелся на их фоне. Он хотел бы надеть любимую красную рубашку, в последний момент передумав, так как мог выглядеть в ней вызывающе, ведь неизвестно, насколько здорово ли среагируют парни на его внешний вид. Батлер ограничился проверенной черной водолазкой и такими же проверенными джинсами. В отличие от них он руководствовался здравым смыслом: «Я же иду в паб, а не на бал, кичиться – глупо». В завершение своего стиля недотроги он повязал бы в хвостик свои густые каштановые волосы, но они были слишком короткими для этого и составляли прекрасное каре. Бретт нисколько не солгал. Первым, кого заметил периферийным зрением Бернард, был человек аристократической наружности. Бернард еще мало разбирался в стиле, он имел только традиционные представления об одежде людей, но Мэта сразу определил, как выглядящего неотразимо. Ему не терпелось подойти и познакомиться с этими интеллигентными на вид ребятами. – Здравствуйте, – поприветствовал он их искренней, но сдержанной улыбкой. – Доброго вечера, – ответил ему Бретт, сдержанно улыбаясь. Бретта он счел не менее, а даже более красивым. Бернард чуть растерялся, мимолетно припомнив свой комплекс о внешности. В отличие от этих бледнолицых молодых людей, он был неотесанным лебедем, чье лицо подвержено веснушкам. Он никогда не считал и не мог назвать себя красивым, в утешение считал себя симпатичным. Он верил словам матери, что говорила ему, что он еще не оперился, «Когда ты занимаешься музыкой, твоя душа цветет, постепенно преображается и наружность, а за спиной вырастают крылья. То есть, ты обретаешь уверенность в том, что ты делаешь. Наверняка, потом захочешь выглядеть подобающе», правда, он не до конца их понимал. – Привет, я Мэт. Ты ведь Бернард, да? – не дал ему витать в облаках Осман. Внутри Мэт возгордился, что угадал вчера, что он окажется ирландцем. Мэт считал ирландцев милыми и обаятельными ребятами. – Да, – аккуратно подтвердил он. – Садись, Бернард, – сказал Бретт, на что тот с радостью подсел ближе к нему. В своей черной водолазке он вписывался в эту туманную, интеллигентно-мрачную атмосферу. По радио заиграли Television. – Раб-а-даб-даб! Три парня пришли в паб! – торжественно провозгласил Осман. – Значит, намечается что-то незаурядное. Рассказывай, как твое настроение? – В целом, ничего. А у вас как? – Тоже. Правда, я совсем не выспался, – признался Бретт. – Я вообще не спал, – Мэт то ли похвастался, то ли просто подметил факт. – Ох, – вздохнул Батлер. Бретту натура Бернарда уже понравилась, хоть тот показался ему очень тихим, прятавшимся за копной своих густых волос, сдержанным, но не застенчивым. Мэт еще не успел сложить свое впечатление, отсутствие очереди побудило его незамедлительно отправиться за выпивкой. – Берн, что будешь? – Пшеничное, – неуверенно ответил он. Мэт не удержался от шутки. – Боишься опьянеть? – Нет, в-вовсе. – А что, если я тебе предложу... – Мэт назвал какой-то замысловатый сорт пива. – Я не против, – согласился Бернард из-за вежливости, понятия не имея, что это. – За мой счет, – сказал Мэт любезно. – Спасибо, – поблагодарил Бернард, не зная, как расценивать эту щедрость, но решил посчитать для себя этот жест добрым знаком. – Бретт, а ты что? – По-традиционному, – ответил Бретт, подразумевая общий напиток. – Я тоже. А ты голоден? – снова обратился Мэт к Бернарду после небольшой паузы. – Нет, поужинал дома. – Ладно, – сказал Мэт и отправился к барной стойке. Когда он встал из-за столика, Бернард подсчитал, что тот около двух метров, при том, умудрился надеть каблуки! Бретт заметил, что парень несколько взволнован, поэтому решил задать ему несколько вопросов, чтоб создать комфортную атмосферу. – Откуда ты родом? – Мои родители мигранты из Дублина, но я живу в Лондоне всю жизнь, – сказал Бернард. – В Стэмфорд Хилле. – О, тогда ты живешь тут больше, чем я и Мэт, – поделился доводом Бретт. – А я родился под городком Хейвардс-Хит в Западном Сассексе. – М-м, – Бернарду ничего не дала эта информация. Никогда ему не было дела сидеть и вкрадчиво изучать карту Лондона. Друзей у него было немного, а сам он не очень любил гулять один. Ему неспокойно было думать, что он слоняется без цели. Любовь к новым местам у него появилась гораздо позже, а пока его любовью и лучшим другом была его гитара. Он мог запираться в своей комнате и играть до изнеможения. – Странное место для взросления. Нет кино, концертных площадок, никакой культуры, – Бретт сделал паузу. – Я рад, что оказался в Лондоне. За пару лет я здесь неплохо освоился. Мне всегда нравился Лондон. – Мне, если честно, тоже, – ответил Батлер и не объяснил, почему. Он не хотел разглагольствовать, даже когда ему предоставлялась возможность, предпочитая не говорить о себе, а вкрадчиво слушать собеседника. Также потому, что имел дефект речи в виде небольшого заикания при волнении, проглатывании окончаний слов и тихом голосе. – Он овеян каким-то ореолом романтики и трагичности, – дальше Бретт привел какую-то цитату из писем Оскара Уайльда и выразил к ней отношение. Сначала Бернард не понял, кого он цитирует, но на всякий случай сделал заинтересованный вид. Бретт, увидев расположенный вид собеседника и поняв, что ему дано слово, сказал еще пять-шесть предложений. – Поэтому я и люблю Лондон, – закончил он свою речь как детское сочинение. – Я думаю также, – Бернарда это в любом случае впечатлило. Бретт перевел свой мечтательный взгляд с потолка на него, а потом на вид за окном. Мэт вернулся с пивом и элем и подключился к разговору. Бернард еще раз поблагодарил его за освобождение в выборе напитка. С алкоголем беседа стала динамичнее. – В мире существует столько мест, стоящих посещения. Не понимаю, как можно пробыть всю жизнь на одном месте. – Умные люди разъезжают по миру, – добавил Бретт. – Вы правы, – согласился Бернард. Он сделал глоток пива. Фруктовые нотки напитка ему понравились, что означало, что Мэт угадал со вкусом. – Меня вдохновляют такие места, как Ангкор-Ват и Замок Бран. – Не удивлен насчет последнего, – перебил Бретт. – У вас заведено. – Да, я конкретно готую, – выразил Мэт причастие к субкультуре. Только сейчас до Бернарда дошло, почему он так выглядит. Он также заметил, что у того несколько подведены глаза. Его образ соответствовал телосложению и поведению, оттого и смотрелся как влитый. Батлеру всегда нравилось ощущение причастности к определенному виду жизни и взглядам, но ему никогда не удавалось до конца это прочувствовать. Он хотел бы быть панком, но был юн, когда волна популярности кончилась, и даже, если б успел, несмотря на склонность к бунтарству, никогда не был плохишом. Он хотел бы носить такие же цветастые рубашки, как Моррисси, но не был полон уверенности ежедневно отвечать обидчикам в школе на слова, что он выглядит как педик, и на то, что эти рубашки висят на его костлявом силуэте как на вешалке. Заметив на себе взгляд Бернарда, Мэт также принялся его рассматривать. Тот отвел глаза. «Неоперившийся лебедь», – подумал он. «Но пока туалетный утенок». – В каких местах ты чаще всего бываешь, Берн? – В центре, – Бернард хотел увернуться от ответа, не думая, что его хватит на рассказы. – Так как я из внутреннего Лондона, то и гуляю по окрестностям. – И вправду. Как мы тогда не встретились раньше, – сказал Мэт, намекая на многозначительность ответа. Бретт осуждающе посмотрел на Мэта исподлобья, и Бернард это заметил. Разговор шел неторопливо. Казалось, тема о музыкальных исполнителях дает раздолье для разговора, но Бернард продолжал больше слушать и кивать, чем рассказывать самому. Бретту нравилось обнаруживать столько общего, и он верил словам Берна, что тот завтра продемонстрирует свои умения на практике, а не на слове. На Мэта он тоже произвел впечатление лаконичными ответами на вопросы с небольшой отсрочкой. «Что за дурацкая анонимная манера говорить!», негодовал про себя Мэт. Правда, после пинты пива он стал несколько искреннее и более легок в общении, улыбка на его губах держалась дольше, а щеки покрылись слабым розовым румянцем. Тогда до него дошло, что тут дело не в неуверенности, а в отсутствии красноречия. Мэт мысленно попытался оправдать сдержанность Бернарда, называя это безупречной обаятельностью, что была свойственна и Бретту. После продолжительного времени беседы ребята все-таки проголодались и захотели заказать на всех пастуший пирог, но Бернард сказал, что вегетарианец. – Правда? И я тоже! – это вызвало уважение у Бретта. – Ну-ну, – возмущался Мэт. – Я вот по жизни не аскет. Вообще, Бернард, тебе можно было бы и не отказываться от мяса, на тебе не скажется, – Бернард помрачнел, потому что это было больное место. – Я не считаю себя аскетом, просто придерживаюсь принципа Моррисси, – смог произнести он, не дожидаясь слова от Бретта. – Бедный худенький мальчик, – с доброй насмешкой сказал Мэт. – Но ты же понимаешь, что схватить и утащить тебя с собой мне ничего не стоит? – Мэт, заткнись, – цыкнул Бретт. Батлер промолчал. И правильно сделал. Бретту было стыдно за грубость друга. Не дав Мэту сказать свою оригинальную мысль, судя по блеску в его глазам, что выражалась в замене мяса в пастушьем пироге на чечевицу, Бретт сказал: – Я вообще не так и голоден. Пока пробуду на сигаретах, а потом, может, схожу за веганским кебабом за углом. – Ну а что ты предлагаешь есть нам с Бернардом в это время? – возразил Мэт. – Бутерброды с маслом? – Я могу взять кебабов на троих. – Спасибо, Бретт. Но я лучше выпью что-нибудь, – сказал Бернард. – На голодный желудок много нельзя, – запротестовал Мэт. Выражение лица Бретта говорило само за себя, «Как ты задолбал!». Батлер нервно улыбнулся на заботу. – Будете орешки? – добавил Мэт. – Буду, – согласился Батлер. – Отлично, я возьму, – снова решил заплатить Мэт. Бретт предложил Бернарду сыграть в настольный бильярд. Бернард получил хорошее впечатление о нем, как о человеке, считал его очень милым и, в отличие от его друга, обладающего эмпатией, и определенно наслаждался времяпровождением с ним. Шуткам Мэта он чуть обижался, но в душе таки восторгался его находчивостью и остроумием, зная, что ему этому еще учиться. После трех партий, из которых в первой победу одержал Бретт, а в остальные две Бернард, Андерсон таки отлучился, чтобы купить кебабов. Мэт остался наедине с Бернардом, чему последний был не очень рад. – Где ты учился так играть? – удивился Осман после того, как Бернард выигрывал в четвертой партии. – Нигде. Просто понял тактику. Всегда как-то получалось, – пробубнил Батлер. – Вау, – только и сказал Мэт. – Я же говорю, что лучше на практике, а не на словах... – сказал Батлер в свою защиту. – Ты из тех, кто не говорит, а делает. – Да, – за весь вечер они наконец поняли друг друга. – Это, скажем-с, очень даже хорошо, – аристократично сказал Мэт. Несмотря на то, что обстановка стала несколько комфортабельнее, Батлер достал первую за вечер сигарету, продолжая игру и разговоры, и дожидаясь Бретта.