Солнце

Бернард вливается в коллектив и берется исполнять свою деятельность охотно и со страстью. Всех впечатляет его талант, в соответствии с, как выяснилось, пылкой к творчеству, взвинченной натурой. Вдохновляют замысловатые мелодические партии, переполненные арпеджио, с явным стилистическим уклоном в сторону Джонни Марра. Ребятам удается почувствовать свою группу единым организмом. Бретт безусловно радуется приходу такого даровитого человека в группу, задумываясь о том, что благодаря нему однажды раскроется как сонграйтер. Мэт доволен, что группа наконец обретет свое звучание, не говоря уж о личной симпатии и своей инфернальной цели. Джастин наиболее нейтрален к его появлению. Он трагично шутит, что теряет свою функцию, ведь этот парниша может исполнять и ритм, и соло. Бернард думает, что ему у всех еще следует чему-то поучиться. Явление Бернарда, однако, выпало не на самый лучший период жизни Бретта: он несколько хандрит, что отношения с его парнем и ритм-гитаристом группы Джастином ухудшаются. И пока Бретт выясняет отношения, пытаясь вызвать ревность у Джастина всеми методами, то Мэт, как основатель группы на пару с ним, особо заинтересован в кандидатуре нового участника. Последний складывает ложное впечатление, что замашки Андерсона говорят о его лени и не полной заинтересованности в развитии группы. В силу отсутствия любовного опыта, Бернард не может в полной мере понять, отчего Бретт так переживает. Первое время Батлер был очень осмотрителен. Он побаивался, не окажется ли Мэт жестоким и надменным. Бретт-то знал, как от него отмахнуться, болтал что-то невнятное и уходил пить чай, а Бернард терялся. Мэт убеждал его, что никто из участников не имеет подводных камней, называя себя простой тусовкой аутсайдеров. И ведь спустя какое-то время Бернард и вправду начал спокойнее относиться к его черному юмору, постепенно приобретая иной взгляд на вещи. Бернард начал привыкать к характерам ребят, что означало, что им удалось его заинтересовать. В один ноябрьский день Мэт и Бретт кутались в пледы, курили и попивали чай в своей все еще мрачной при дневном свете комнате. На фоне сладостно пел Брайан Ферри, окрашивая их существование в моменте сейчас теплыми красками. За окном шел град, отбивая ритм тикающим часам в коридоре. – Я восхищен и восхищения своего не скрываю. С таким человеком далеко можно уехать, – рассказывал Бретт. – Это наша золотая жила. – Да, да. – Справедливо будет признать, что играет он лучше всех нас вместе взятых. – Именно это я и хотел сказать. Конечно, унизительно, по крайней мере, для меня. Я осознаю, что если б не был таким ленивым, то, может, и стал бы играть хоть чуточку, как он. Теперь, чтобы я не делал, я всегда буду смотреться дилетантом на фоне таких, как он. – По-моему, ты хотел быть как Моррисси, а не Марр. И если владение гитарным мастерством заставит почувствовать тебя лучше, то скажу, что всегда есть, куда расти. В том случае, если ты изначально посеял семена. Но в тебе посеян писательский талант, так почему бы не продолжать этим заниматься? – Ты мудро говоришь, – но спустя минуту Бретт сказал: – Что я испытываю? Смущение? Страх за будущее? Резких перемен в жизни не надо бояться, ведь так? Сейчас все серьезнее, чем было когда-то. – Подожди, куда тебя понесло. – Хотя, вру. Безумно скучаю по матери. Я еще не отошел от этого. – Ты просто еще морально не окреп, – Осман вздохнул. – Думаешь, судьба дала мне Бернарда за все пролитые слезы? – Дала нам, и ради будущего нашей группы. Для того, чтобы каждый из нас понимал, кем является, и кем может стать. Чтоб и ты понял, кто ты есть. Не вешай нос, Бретт, гордо смотри вперед. – Я думаю, все будет хорошо, – с детским оптимизмом сказал Бретт. Мэт улыбнулся и потряс его за плечо. – Ты такой наивный. Во всем. Я б тебе, знаешь, что посоветовал? Поехать к Джастину и поговорить. – Я не только это имел в виду, – Андерсон нахмурился. – Что еще? – Я говорю в целом о людях, которых считаю важными в своей жизни. О маме, о Бернарде, о Джастине. Вообще, Мэт, я сказал ему, что только можно. Я исчерпал себя в домыслах, как это комментировать, – несмотря на это, он свободно перешел к конкретной теме, – ему все одно. Как будто две сизые пташки приземлились на могильный камень, ознаменовывая конец нашим отношениям. – Так трагично. – Не то слово, – Бретт поднялся с пола, чтоб посмотреть в окно и перевести дух. Град все также отстукивал ритм, и он потратил несколько минут на созерцание этого явления. – А у тебя как с Берном, – прерывая паузу, пассивно спросил он. – Ты проводишь с ним время чаще, чем я. – А, знаешь ли. Начнем с того, что получше, чем у тебя с Джастином, – Бретт опустил взгляд. – Да не обижайся ты. Бернард замечательный, умеющий слушать парень. Ты это и так понял? Что ж, я б тебе многое сейчас о нем сказал, но ты ответишь, что и так уже «прочитал» его, лучше меня. – Что я не знаю о нем? Он что-то скрывает? – Бретт с интересом повернулся к Мэту и облокотился на подоконник. – С самого начала знакомства. Я думаю, он гей. – Да не может быть, – Бретт с театральным видом закатил глаза. – Смотри, как у него происходила фаза принятия того, что ты носишь женские блузки. – Да что такого в женских блузках? – Он сначала засмущался, а потом странно так улыбнулся. Я его заподозрил. Сходите с ним в H&M и прикупите одежды, – Бретт рассмеялся. – Не смеши меня, а скажи, в чем суть. – Если б он был стопроцентным гетеро, не думаю, что связался б с нами. Так что наша взяла. – Выглядит как пассив, а действует твердо и решительно. – Ну вот, ведь ты тоже так думаешь. – Впечатление обманчиво, – сказал Бретт в себя. Засчет возникшей тишины в комнате он услышал, что град закончился. – Он, кстати, отреагировал на мою последнюю шутку. – На какую? – в ответ Бретт услышал что-то непристойное. – Неожиданно. Возможно, Берни не возжелает больше с тобой разговаривать. – Кто его знает, – Мэт потянулся за новой сигаретой. Вечером он думал повидаться с Бернардом. Он хотел забрать его с учебы, но тот отказался, ссылаясь на дождь. Батлер отговаривал его, не желая, чтоб тот промок, но Османа это не пугало. Они договорились встретиться уже у него дома. Бернард дожидался друга, возясь с гитарой на краешке своей кровати. В один момент подойдя к окну, он увидел рассекающего лужи велосипедиста в темном дождевике. Плащ вздымался от дующего в лицо ветра. У Бернарда это вызвало некоторые ассоциации. У того оказалась отличная чувствительность к взглядам – продолжая ехать, он посмотрел вверх и поймал взгляд Батлера. Последний спустился вниз, поспешно повернул ключи в замочной скважине и приоткрыл дверь. – Хэй, Берни, открывай, а то я весь вымок. – Входите, ваше величество, – произнес Батлер. Осману это очень понравилось. – Там начинается гроза. – На этот случай я отговаривал тебя заезжать ко мне и терять время. – Бу, тебе жалко что-ли, сколько я у тебя пробуду? – Вовсе нет, – Бернард машинально посмотрел вверх на часы. – Я правда не хочу показаться навязчивым, но я не успел бы уже до метро. – Мэт, я понял. Я вообще рад тебя видеть. Так что, заходи уже скорее, – Бернард взял у Мэта дождевик, чтобы повесить сушиться. Тот едва держался, чтоб глупо не пошутить*. – Вот, – Мэт выдохнул. – Теперь ты понял мою сложную ситуацию. Я тебе купил пирожных. – Правда? – Да, Берни! – Бросаю все... Сейчас будем пить чай, – сказал Бернард. Довольные они отправились на кухню. Выполнена она была в деревенском стиле, что указывало на консервативность жильцов дома. Посередине дубового стола стоял подсолнух в вазе, и Мэт, увидев его, скрыл свою улыбку тыльной стороной ладони. Бернард достал из подвесного ящика две чашки, поставил кипятиться красный в белый горошек чайник. Мэт понаблюдал за его быстрыми действиями, но потом вернулся к рассматриванию обстановки в поисках еще чего-то интересного. Взгляд упал на пачку мятных конфет на столе. – Ты любишь мятные конфеты? – Никогда не любил, – ответил Бернард, приподняв плечи. Скоро Мэта от раздумий отвлек вопрос, доставать ли для чая молоко, и он ответил отказом. – Это как, без молока? – возмутился Бернард. – Намекаешь на то, мол лучше с пирожными? – Ты проницательный. – Но ты не знаешь, какие пирожные. – Я буду, значит, ты тоже, – добавил он и достал молоко. «Звучит, как название группы**. Группы, у которой тоже своя политика», подумал Мэт, и не стал противиться. Спустя время Бернард снял кипящий чайник и наполнил чашки душистым травяным отваром, затем разбавленным для сливочного вкуса. Мэт поблагодарил парня, взял чашку и принялся греть руки. – Невероятно, что ты помнишь о моих предпочтениях, – Бернард откусил апельсиновое пирожное. – Я же, наверное, только один раз об этом сказал. – Стыдно было б это не учитывать, – Мэт почесал подбородок. – Даже такая деталь несет в себе определенное значение. Мы в группе уважаем вкусы друг друга, – «Ладно, мне просто захотелось сделать тебе приятное. А тебе походу не захотелось, ведь добавлять молоко в чай таки было не лучшим решением», подумал он. – И какое же? – Наверное, ты наслышан, что вкусы и предпочтения человека позволяют узнать, какой у него характер. – Я понял, о чем ты, – ответил Батлер и не стал расспрашивать, что о нем говорит его любовь к апельсинам. С едой и напитками они отправились в комнату Бернарда. – Я бы хотел показать тебе свои тексты. Не отнесись к ним серьезно, я не профессионал, как Бретт. Большинство из них я написал на последнем курсе института. – Дай взгляну, – немедля ответил Батлер, чтобы скрыть собственное невежество. Он сам имел дилетантские навыки в поэзии и ее структуре, поэтому в основном мог сказать только общее впечатление. Вчитываясь, он обнаружил, что это были наполненные иронией стихи, неумело, но в точку шутящие над политическим режимом или другими персонажами, действующими карикатурно. Причем, написаны они были достаточно хорошо, чтоб вызвать некоторые сомнения. – Это Шекспир? – Нет, это я, – Мэт усмехнулся. – А, – только и сказал Бернард. – Достаточно хорошо. – Бретт бы сейчас вслух вопрошался «И как это воспринимать? Комплимент? Оскорбление?». В отличие от него, я не забиваю себе голову... – сказал Мэт, изображая для смеха пародию. – Мне понравилось, – Бернард почувствовал вину за неумение выражать чувства. – Могу прочитать вслух, если не веришь, что это я. – Я не против. Мэт продекларировал пару своих стихов в своей манере выделять голосом особо сатирические места, что начинала прослеживаться язвительная насмешка. Выслушав, Бернард отбросил свои сомнения и заулыбался в конце, что заставило Мэта возгордиться собой. – По секрету от Бретта, значит, пишешь. И ведь хорошо получается. – Почему сразу по секрету. Я уверен в том, что все из нас пробовали писать стихи, – Бернард помедлил. – Ну, хотя бы срифмовать пару строчек. Есть у тебя, что мне показать? – Ох, к сожалению, нет, – ответил Бернард. – Последний раз я писал что-то в пятнадцать или шестнадцать лет. Я решил оставить это дело и полностью посвятить себя гитаре. Возможно, когда-нибудь вернусь к этому. – У тебя не получалось? – Я бездарность, если речь заходит о поэзии, – совершенно спокойно сказал Бернард и приулыбнулся. – Ой, ну подожди так говорить. Я думаю, ты хороший мальчик, – вырвалось у Мэта, – способный. – Что ты имеешь в виду? – со смущением сказал он. – Да, обязательно вернись к этому, – Мэт решил закончить произнесенную вслух мысль. – Без поэзии жизнь скучна. Бернард потянулся за чаем, в то время как Мэт старался не задерживать взгляд на нем, чтоб себя не выдать. В комнате было уютно и тепло, но возможно это тепло Осман ощущал только от нахождения рядом с объектом его симпатии. Только ему не нравился розмарин на подоконнике. Скорее всего, инициатива поставить его туда принадлежала не Бернарду, ведь он живет с родителями. «Так хочется взять тебя за подбородок и поцеловать, мой солнечный мальчик. Но, чтоб тебя не пугать, мне придется, ой, как повременить». – Слушай, тебе понравился хоть один из моих стихов? – Конечно. Я не думал, что ты пишешь. – Я хочу, чтобы ты его спел. Ты не возражаешь? Я просто хочу убедиться, что талантливый человек талантлив во всем, – Бернард просто не понимал, что он от него хочет. – Терпеть не могу свой вокал. – Уверен, ты себя недооцениваешь. Давай, я задаю грув, а ты начинаешь выделывать свои причудливые гитарные штучки и петь. – Это будет ужасно, и я тебя предупредил, – подумав, сказал Бернард.

На последней парте ряда ближе к двери Он сидел и мечтал о свержении империи. Шепот, шелест страниц, разногласия в спорах... Утонул в политических разговорах. Рядом будущая жена, ты ль похож на себя? Революции жаждет этот мир от тебя. Их слова для тебя как причина для ярости – Застрахован ли кто-то от этой напасти...

После того, как Бернард закончил петь, он был несколько взволнован. К своему несчастью, он понял, что стих вызывает у него неоднозначные эмоции. – Хорошо получилось. Мы сыгрались, – сказал Мэт и похлопал в ладоши. – Сам видишь, что не идеально. – Да успокойся. Мягкий тембр мне по душе. Когда-нибудь это станет модно, – оправдал Мэт его не поставленный, слабоватый вокал. В начале года Осману довелось отговаривать Андерсона, который также хотел прятаться на сцене за гитарой, когда у него не получалось спеть, как Моррисси. Мэт называл это чушью, требующей практики. Бретт уже был определен как вокалист, по крайней мере, как лицо группы. К тому же, он и вправду был способен, умел пропустить что-либо через себя и несколько раз у него получалось спеть так, что трогало за душу. – Когда-нибудь такие стихи станут модными, – пытался пошутить Осман. Батлер молчал. – Ну что ты, ну нормальный у тебя вокал, – Мэт сам занервничал. – Недалеко до Пола Веллера***. Может, ты и есть новый Пол Веллер. – Ты намеренно ужасно льстишь мне сейчас? – покраснел Батлер в ответ. – Просто говорю, как есть, – шумно вздохнул тот. На самом деле, Мэт и вправду пытался вселить надежду в Бернарда. – Спасибо, что согласился. – Мне очень приятно, на самом деле, Мэт. Спасибо за твои искренние слова. Быстрое биение сердца о многом говорило. Мэт расчувствовался, видя перед собой обезоруженного Бернарда, которого так легко смутить, и сам стал ощущать недомогание от нахождения с ним в одной комнате. Его решением было отложить свои не самые приличные желания до более спокойных времен.