Солнце

Дни становились длиннее, длиннее и встречи. Этот коллектив предвещал что-то хорошее, но все по-прежнему сомневались в себе и, не торопясь, подходили к делу. Однако в марте ребята отыграли в каком-то захолустном пабе и, несмотря на волнение, остались вполне довольными собой. Бретт все верил в то, что Джастин вернется. Бретт припоминал день, когда в один из мерзких понедельников у них с Бернардом в одно и то же время кончилась учеба. После нее они решили встретиться и пойти в кафе. Сначала они молчали, но медовые пирожные и латте делали их общение легче. В один момент заиграл Боуи, причем поставили не одну песню, а целый альбом «The Rise and Fall of Ziggy Stardust...». Это стало их общей темой и спровоцировало непринужденное общение. На продолжительное мгновение все проблемы стали невесомыми. К апрелю Мэт считал, что он смог завоевать доверие и стать хорошим другом гитаристу. Сначала все шло своим чередом, но, кажется, после того, как Батлер отлучился от вечернего чая зимой, вернулся он другим человеком. Последующие дни меньше болтал без повода, стал холоднее и закрытее. Причину он так и не понял, и ему потребовалось больше времени, чтоб видеть от него былую моральную отдачу. Несмотря на это, по окончанию зимы, Бернард стал больше доверять ему, хоть изначально был больше расположен к Бретту. Тот немного ревновал, что Бернард скорее пойдет обсуждать важные вопросы к Мэту, а не к нему. Хоть Бернард, как и Бретт, был озабочен идеей союза в стиле Моррисси и Марр, он разговаривал вне репетиций об этом не с вокалистом, а с басистом. Как у двух близких друзей, у Мэта и Бретта на пару было одно видение группы, и принимали любое решение они вместе. Раньше и Джастин участвовал в этом, но ему было больше безразлично; теперь и Мэт иногда стал относиться к словам Бретта с апатией. – Если ты считаешь нужным, то спой так, – отвечал Мэт. – Давай сделаем тут крещендо? – сказал Бернард. – Ты долго тянешь эту ноту, а потом я вступаю, – Бернард продемонстрировал рифф. – Вот с этим. У Бернарда всегда был неподдельный живой интерес к музыке. Нескольких реплик, нескольких действий хватало, чтобы в этом убедиться. Это стремление создавать музыку вдохновляло всех, заражало всех, и заставляло не опускать руки, во времена, когда хотелось все бросить. – Хочешь, чтобы я тянул «again»? – Бернард кивнул. – Давайте, включаемся, ребята, – молодой коллектив еще раз сыграл место в песне после припева. Бретт последовал совету. – Смотри, а классно вышло! – крикнул он Батлеру, сыгравшемуся с Гилбертом. Кричащая гитара принимала монотонный звук барабанов. – Ладно, вышло неплохо, – сказал Мэт. После соло Бретт приказал всем сыграть песню снова с этим дополнением. Близился день рождения всеми признанного одаренного музыканта. Осман не мог оставить его без внимания, потому что был влюблен. В свою цель. Однако со стороны он выглядел как самый, что ни на есть, обычный влюбленный. Чаще принимал ванну при свечах, начал расчесывать волосы, на один раз чаще стал чистить зубы. Вытряхнул свой пыльный матрас перед тем, как развалиться на нем и мечтательно смотреть в потолок, поставив пластинку Siouxsie and the Banshees. Сегодня он ночевал в родительском доме, потому что у матери на днях также был день рождения. К тому же, он давно хотел сменить обстановку и отправился повидаться с семьей. В дом, где тебя любили по-настоящему. Где слова о любви что-то значили. Мэт припоминал один эпизод: «Ты закинешься клубничным экстази перед входом в клуб. Тебя проведут на танцпол твои друзья, проделавшие то же самое. Спустя время музыка станет громче, ритм станет отдаваться по всему твоему телу. Начнутся те минуты химического блаженства. Тебя подхватит толпа, ты окажешься в центре танцпола. Ты начнешь проецировать лучи любви на все вокруг. Любой скажет тебе, что любит тебя. С кем-то из них ты захочешь уединиться, крепко прижаться друг к другу, ощутить его энергетическое поле, почувствовать его жизненную силу, поцеловать, где только можно. Закончишь ты поцелуем смерти на шее, потом вернешься в зал с электрическим взглядом, погрузишься в симфонию тел с новой силой, и под утро, когда эффект начнет ослабевать у всех, кроме тебя, поплетешься домой». Мэт продолжал вести ночную жизнь, но начал пренебрегать этим. Репетиции стали приносить ему большее удовольствие, и после них он предпочитал отправиться домой и почитать книгу. В другой раз он отправлялся домой к Бернарду, где они ночь напролет негромко слушали музыку, иногда обмениваясь репликами насчет того, что Мэт прочитал. Ему было просто приятно находиться с ним. Это и травмировало одновременно. К сожалению, он понимал, что однажды это кончится. Сейчас Мэт сидел за столом, наслаждаясь домашним вафельным тортом с дикими ягодами. Торжество было тихим и формальным, в кругу немногих родственников. Отец Мэта ушел из семьи, когда ему было двенадцать. Он тоже был особым энергетическим вампиром, и, по словам матери, «пил кровь всей семье». Он не присутствовал на празднике. Среди гостей от одного Мэта мать хотела слышать не поздравления, а то, что у ее ребенка все хорошо. Это был тип любви под названием «родительская любовь», чего Мэту не хватало. – Твой брат сказал, что у тебя появилась девушка, – сказала мать. Все за столом с интересом посмотрели на Мэта. – Ричард, – обратился он к брату. – Да? – Я не говорил тебе этого. Ты и вправду так подумал? – Ричард ехидно улыбнулся, как умел улыбаться и Мэт, и вся его семья. – Вообще-то, нет. Если вам нравится думать так о человеке, который просто привел себя в порядок, то думайте. – Реагируешь, будто это что-то плохое, – сказала мать. Две тети подхватили ее слова. – Потому что это несколько разные вещи, – после его слов возникла тишина, но мать ее прервала. – Просто хотелось сказать, что ты выглядишь лучше. И мы все рады, что ты выбросил ту идиотскую рубашку и перестал выглядеть как клоун. – Мам. Я не выбросил ее, а передал в другие руки. Я купил новых, вот одна из них на мне, – Мэт встал и продемонстрировал на себе новую атласную рубашку пурпурного цвета с рюшами. Все переглянулись между собой. – Хорошая рубашка, племянник! – сказал ему один из дядей, поправив на носу очки. – Ладно, носи, если тебе нравится, – сказала мать. На следующий день Мэт проснулся на матрасе, что был еще меньше, чем у него дома. Ему приснился сон, связанный с недавними событиями, и он проснулся счастливым и вдохновленным. Он не полез с целью найти лист бумаги в ящик комода, потому что его брат еще спал. Он принялся писать новый стих на обрывке бумаги, что нашел на полу. Его почерк не был крупным, и он предположил, что сможет уместить свой поток мыслей на этом клочке. Хотелось написать от души, а не от рассудка – в любом случае, его мозг еще не проснулся.

Пробирались сквозь руины Новостроек в конце города. Пили кофе, едя в метро, Ты рассматривал мои родинки. А я любовался твоими веснушками, Умилялся швейцарским часам на твоем тонком запястье, Что ты надел сегодня, чтоб не потеряться во времени, Ведь мы проводим вместе больше времени, чем надо. Так давай убежим от этой суеты. Уедем в Амстердам наблюдать поля из тюльпанов. И, стоя на мосту, подарю красненьких три, Потому что тебе довелось родиться весной. Ну и потому, что ты такой милашка, Позволяешь мне играть с твоими волосами, Но во всем знаешь чувство меры и такта, А я-то знаю, что ты мой И я люблю, что ты со мной.

Мэт вновь представил недавно прожитый пейзаж в голове, когда писал это. Они пили кофе, когда мартовский холодный воздух обдувал их у станции метро. Зря они собрались ехать в другой конец города, когда погода начинала портиться. Бернард был в джинсах и синей рубашке, и Мэт подумал, что ему больше идет красный, но решил не говорить ему об этом. Их прогулки всегда приобретали какой-то смысл. Осман больше любил бесцельно прогуливаться с Бреттом, но с Бернардом так не получалось. Мэт просто смирился с этим, и довольствовался тем, что в интересы Бернарда вообще входит времяпровождение с ним. Последняя строчка стиха едва уместилась. «Слишком много искренности в одном стихотворении», – подумал Мэт, «Не думаю, что это к лучшему, и вообще можно кому-то показывать». Листок он сохранил, положив в верхний карман рубашки. Мэт поднялся на кухню, чтобы сделать себе кофе, стараясь не разбудить никого. В пять тридцать утра никто в его семье не просыпался, а он в это время обычно не начинал, а заканчивал бодрствовать. Тем не менее, он очень сбил режим вчера, поэтому сейчас настраивал себя на то, чтоб не вернуться в постель обратно. Поставив турку на плиту, он присел на стул в целях собраться с мыслями. Заметив календарь на стене, Осман перевернул лист. Тридцатое апреля. Поскольку Бернарда рядом не было, он представил его сидящим на стуле напротив и... читающего в газете утренние новости. Ведь необходимо делать хоть что-то полезное. Он решил в мыслях разыграть диалог с ним. – Ого, как скоро, – начал он. – Что скоро? – спародировал он Бернарда. – Твой день рождения, дорогой, – в ответ он выждал паузу, потому что Бернард в таких случаях отмалчивался, а затем продолжил. – Ты уже думал о том, что хочешь получить на двадцать лет? – Впрочем-то, ничего. Было бы неплохо новую гитару, – Мэт решил, что скорее всего так и есть, и почесал затылок. – Мне нравится твоя улыбка, – добавил он, не зная, что еще сказать. Затем он счел весь этот разговор глупым и решил не продолжать. Он встал со стула и вернулся к процессу приготовления кофе. Днем, после ужина в доме Бернарда, он имел возможность разговаривать с ним настоящим. Они планировали завтрашний день. – Должен признать еще раз, что твоя мама вкусно готовит, – сказал Мэт, придя в комнату. – Хм, спасибо. Я передам ей. – Так вот. Предлагаю пойти в Кенсингтон-парк, как в первый раз, когда мы все встретились. Потом пойти в какой-нибудь бар или клуб, по твоему усмотрению. – Мне не принципиально. – Тогда пойдем в клуб. Потанцуем. – В клуб? – В гей-клуб. – Ах, да. Мне в реальной жизни ежедневных встреч с геями недостаточно. – Нетерпимый к участникам группы. – Я пошутил, Мэт. – Да, понял, что ты пошутил, – сказал Мэт в порядке вещей. – Может, пойдем в нормальный клуб? С женщинами? – Мы пойдем в гей-клуб, – настаивал Осман. – Мэт, – Бернард нахмурился. – Какие претензии, если ты сказал, что тебе не принципиально. – Хотелось бы наслаждаться компанией женщин, а не озабоченных мужиков. – Ну вот Бретти пойдет с нами, чтоб тебе не было так одиноко, – Так шутить не рекомендовалось. – Ладно, пойдем в клуб «для всех». Мы два самых, что ни на есть, гетеросексуальных парня на земле, – Бернард покосился на него, сдерживая смех. – И тебе смешно с этого? Бернард улыбнулся. Заместо одного лучика из облака вышло целое Солнце. Как же Мэт любил, когда он улыбается. Сначала он по-дружески похлопал его по спине, но захотел обнять. Мэт посчитал, что тот не против, и ничего не выдумает. Он задержал руки на его спине. Оба рассмеялись, но вскоре умолкли. Бернард не убирал его руки. Он замер. Мэт хотел прижаться к нему чуть больше, но не рискнул. Это не сковывающее дыхание объятие было комфортным для обоих. Бернард почувствовал, как захотел положить ему голову на плечо, но подумал, что для него это было бы слишком и после шутки Мэта, и вообще. Ситуация была абсурдной. Мэт почувствовал его волнение и неспешно отстранился. Мэт никогда не обнимал его дольше, чем тот хотел. – Я в это не верю... – прервал тишину Бернард. – Думаешь, я в это верю? И Бретт в это не верит. Мы с тобой два таких странных парня. Бернард встал с кровати, не поворачиваясь к нему. Он встал у окна и провел рукой у лица. Мэт так и не понял, что он сделал: почесал нос или утер выступившие слезы. Осман был из тех, кто считал слезы показателем слабости. Он считал, что плакать можно только на свадьбе, на похоронах или когда ты пьян. Либо, если ты такая чувствительная натура, которая не сможет успокоиться, пока глаза не выделят секрецию, но тогда он старался поддержать, что он умел, и предотвратить это. Так что, он всегда сдерживал себя от слез и не очень-то любил, когда до них доходило дело у других. – А зачем идти в какое-то обозначенное заведение, – Мэт перевел тему. – Можно устроить полноценный поход по кабакам. Как на это смотришь? – Ты знаешь, до этого у меня были идиотские дни рождения, – отдаленно начал он, но Мэт все понял. – Бернард, я уже наметил в голове офигенный маршрут. Это будет лучший твой день рождения.