A string of paper cranes (Вереница бумажных журавликов)

Удивительно, но именно Дин Жун заболевает после их возвращения на пограничную заставу в Хэтао. Долгая зима в этом регионе почти закончилась, так что немного не повезло, что Ван Чжи, проснувшись однажды утром, обнаруживает, что человек рядом с ним трясётся в лихорадке и не в состоянии ответить. (Они вернулись в столицу, встретив здесь Новый год, и оставались до празднования дня рождения Его Величества — довольно долгий визит, но, конечно, не нежелательный. Милая улыбка на лице Дун-эр и её крепкие объятия стоили всей той работы, к которой Ван Чжи неизбежно придётся вернуться на посту губернатора. Тан Фань был, как всегда, обманчив в своих словах и очевиден в своих действиях, утверждая, что он разочарован тем, что Ван Чжи не прислушался к его предупреждению, но на самом деле он был очень рад, что тот вернулся. Ну, конечно, Ван Чжи вернулся. Его друзья собирались вступить в брак. «Командующий Ван такой мягкосердечный», — сказал Дин Жун, когда они остались наедине в гостевой комнате дома Суй. Он никогда не упускал возможности быть невыносимым, поэтому Ван Чжи не видел другого выбора, кроме как поцеловать его, чтобы заткнуть ему рот. Дун-эр вошла к ним как нельзя в более необычное время, потому что всё в этой девушке было откровенно необычным, и предложение о новой партии в вэйци застряло у неё в горле. — Дун-эр, — начал было Ван Чжи, но он всё ещё сидел на коленях у Дин Жуна, поэтому девушка убежала с громкими извинениями за то, что помешала. Наступившая тишина была наконец нарушена, когда Дин Жун в ужасе прошептал: — Небеса! Сколько нам ещё здесь оставаться? Ван Чжи так сладко рассмеялся при виде его порозовевших ушей, переполненный такой нежностью, что прижал Дин Жуна к кровати, чтобы загладить прежнее смущение от того, что их застукали. Следующие несколько дней прошли спокойно. Дун-эр ни словом не обмолвилась о том, чему стала свидетельницей, а когда Ван Чжи спросил, почему, пока они готовили завтрак для другой пары влюблённых пташек, она просто пожала плечами и ответила, что это не та новость, которую ей следовало сообщать. Действительно… Эта девушка, должно быть, первая, кто, узнав секреты Ван Чжи, не спешила ими воспользоваться. В любом случае, Ван Чжи не собирается вечно хранить отношения с Дин Жуном в секрете, особенно зная, что Дун-эр могла видеть красную нить судьбы, а глаза Суй Чжоу постоянно устремлялись вниз во время разговоров с Ван Чжи. Он хочет показать Дин Жуна всему миру: смотрите, это единственный человек, который бросил мне вызов и всё ещё дышит, смотрите, это человек, который защищает меня, это человек, которому я доверяю свою жизнь. Но этот визит был неподходящим временем для обсуждения такого вопроса. В этот визит Ван Чжи собирал маленькими частицами — а после того, как увидел совершенно влюблённое выражение лица Суй Чжоу в тот знаменательный день, то и большими порциями — счастье, чтобы взять его с собой на север. Он уехал довольно поспешно после повышения по службе, неудавшегося переворота и душераздирающего предательства, возможно, чтобы как можно быстрее вывести Дин Жуна из поля зрения Его Величества, возможно, чтобы поскорее уехать из города, в котором он вырос и потерял так много, но вернулся он с чем-то новым, возможно, со свежим взглядом. С чем-то ценным. С чем-то, что держал в руках осторожно, как неоперившегося птенца. После богатого угощения он беседовал с Его Величеством наедине. Сначала о деловых вопросах и отчёте о делах, с которыми Ван Чжи столкнулся в Хэтао, но как только он закончил свой доклад, император улыбнулся. — Как и ожидалось. Ты не подвёл меня. Ван Чжи поклонился ниже. — Этот покорный слуга никогда бы не осмелился. Её высочество была следующим человеком, кого посетил Ван Чжи, хотя она не задержала его надолго, узнав, что он уезжает на следующий день и ещё не подготовился к отъезду. Приняв в подарок традиционные ойратские сладости, Ван Чжэньэр посмотрела вниз и обнаружила, что от лодыжки Ван Чжи к кому-то в другом конце императорского города тянется целая красная нить, такая же, как и её собственная. — Ван Чжи, — мягко сказала она. — Ты счастлив со своим выбором? — Да, Ваше Высочество, — ответил Ван Чжи, чувствуя, что сейчас по-детски расплачется. — Ван Чжи очень счастлив. — Глупый, — пожурила она со знакомой материнской любовью, улыбаясь вместе с Ван Чжи. — Продолжай служить Его Величеству в Хэтао. Когда будешь скучать по мне, помни, что мне бы хотелось, чтобы ты жил хорошо. Ван Чжи, ты понимаешь? Он встал на колени и низко поклонился, серебряная шпилька в виде летящего журавля сверкнула в его волосах. — Да. Ван Чжи понимает, Ваше Высочество. Последней группой людей, которую Ван Чжи увидел перед тем, как вместе с Дин Жуном отправиться в обратный путь в Хэтао, была его маленькая команда нищих-шпионов. Прощаясь с ними у ворот, Ван Чжи отметил, что рост Сяо Ницю уже почти сровнялся с его собственным — Уюнь, конечно, хорошо их кормил весь последний год. В этот раз Ван Чжи оглянулся, пока его повозка катилась вперёд, и смотрел так долго, как только мог, пока его семья в императорском городе не перестала махать руками и не начала медленно расходиться. — Хватит, — Ван Чжи взял Дин Жуна за руку. — Что нас ждёт в Хэао?) Возможно, в конце концов, не так уж и удивительно, что Дин Жун заболел, учитывая, сколько работы и информации им нужно было наверстать, чтобы быть в курсе всего. Дин Жун не любит болеть — кто вообще любит болеть, кроме женщин, которые бегали за эксцентричным доктором Пэем? — не только потому, что головная боль и сонливость делают его жалким и непригодным для работы, но и потому, что это заставляет Ван Чжи беспокоиться. Обеспокоенный Ван Чжи — не самый лучший вариант, потому что несмотря на беспокойство, он понятия не имеет что делать. — Баобей, это всего лишь простуда, — ворчит Дин Жун, когда врач уходит — будто он не в состоянии сам диагностировать что-то настолько простое, — но заключение знающего и не настолько ослабевшего, чтобы сидеть в постели, эксперта, немного успокаивает Ван Чжи. Хочется надеяться. — У тебя жар, — хмурится в ответ Ван Чжи, и черты его красивого лица искажаются. Дин Жуну хочется разгладить его, но руки тяжёлые и непослушные. И ему приходится сохранять собственное лицо спокойным, потому что Ван Чжи наклоняется и целует его в лоб. — Мой дорогой Жун-эр, поправляйся скорее. — Я заразный. — Дин Жуну кажется, что он разочарованно стонет, когда Ван Чжи не отступает — это должен быть его собственный голос, потому что Ван Чжи бы никогда не издал столь противный звук. — Оставайся в своей комнате, пока я не выздоровею. — А кто позаботится о тебе? — отзывается Ван Чжи с раздражающей уверенностью человека, который знает, что уже победил. — Ты не можешь встать с кровати. И я никому тебя не доверю. — Дуцзюнь, — напоминает Дин Жун, и ему почти жаль, что Ван Чжи выпрямляется, будто от удара. Но это единственное, на что он ещё способен, единственное задание, которое он может выполнить, хотя с каждой минутой все больше впадает в бред. — Дуцзюнь, у вас есть работа, — снова начинает он как можно мягче, несмотря на напряжение в горле. — Ваш покорный слуга будет ждать вас здесь. Рот Ван Чжи кривится. — Ждать меня. — Да, господин, — обещает Дин Жун и позволяет Ван Чжи поцеловать тыльную сторону своей ладони, прежде чем тот делает размеренный вздох и выходит из спальни, закрывая за собой дверь. Частный дом Дин Жуна погружается в своего рода покой, он подобен убежищу, если бы он был щедр на определения, но, должно быть, именно так Ван Чжи воспринимает это место — и его самого. Пока солнце уверенно сияет на небе даже за серыми облаками, он то засыпает, то приходит в себя, не в силах делать что-либо ещё, хотя в какой-то момент находит в себе силы выпить воды из чашки, стоящей на стуле рядом с ним. (Идёт снег. Но это не тот мягкий снег, который наконец-то украсил северную границу. Здесь, в Запретном городе, дует холодный ветер, и это больше похоже на метель, чем на что-либо ещё. Дин Жун, одетый в тёплый мех, стоит у ворот перед дворцом Цянцин. Рядом с ним стоит женщина, её рука лежит на его руке, но он никак не может понять, кто она. Потому что Ван Чжи тоже здесь. Но это не его командующий, не его губернатор, медленно и мучительно бредёт по морозу, оставив Дин Жуна позади. Нет, это Ван Чжи в бежевом халате мальчика, ещё не покинувшего службу у Её Высочества. Как же холодно. Так холодно. Дин Жун хочет броситься к Ван Чжи, накинуть плащ на его маленькие плечи, привлечь его к себе, чтобы в его объятиях тому было безопасно и тепло, но он не может сдвинуться с места. Он может только смотреть, как Ван Чжи стоит на коленях в снегу и просит прощения за преступление, о котором Дин Жун ничего не знает. Через каждые три шага Ван Чжи кланяется. — Ваш покорный слуга заслуживает смерти за свой проступок. Через каждые три шага сердце Дин Жуна разбивается чуть больше. Когда он пытается закричать, с его губ не слетает ни звука. Только завывающий ветер и бледная фигура Ван Чжи, спотыкаясь бредущая всё дальше и дальше. — Не оставляй меня, — умоляет Дин Жун, но Ван Чжи не слушает. Ван Чжи не слышит его). Почувствовав прикосновение к своей шее, Дин Жун просыпается, его рука крепко обхватывает запястье Ван Чжи. Тот лишь слегка улыбается, ожидая, пока напряжение выветрится из Дин Жуна, чтобы поплотнее натянуть одеяло на его плечи. Ещё не настолько стемнело, чтобы зажигать свечи — либо Ван Чжи действительно закончил сегодня работу рано, либо решил отложить её ради Дин Жуна. — Мне кажется, твоя лихорадка немного уменьшилась, — замечает Ван Чжи, совершенно не беспокоясь о том, что Дин Жун, даже будучи больным, может сделать что-нибудь предосудительное. — Ты сможешь съесть немного супа? Дин Жун смотрит на него ещё некоторое время, пока не выбирается из холодных лап своего сна, и кивает. Он пытается сесть, и Ван Чжи помогает ему, упираясь коленом в кровать, когда наклоняется над ним. — Ван Чжи, — слетает с его губ прежде, чем он успевает удержаться. Нет других причин, кроме того, что ему нужно было это имя, чтобы прийти в себя. — Я здесь, — мягко отвечает Ван Чжи, присаживаясь рядом с ним с миской тёплого супа в руках. — Молодец. После тебе нужно выпить лекарство. Он даже не колеблется, прежде чем поднести ложку супа ко рту Дин Жуна. (Это ведь работа слуги, не так ли? Намного, намного ниже статуса Ван Чжи. С каких это пор губернатор должен носить в своих глазах столь явное беспокойство, да ещё и в отношении человека с положением Дин Жуна?) Дин Жун настолько погружается в свои мысли, всё ещё немного замороженный видениями в своём подсознании, что даже не реагирует, когда Ван Чжи опрокидывает ему в рот маленькую чашу с горьким лекарством. (Но что бы Ван Чжи не сделал для него сейчас? Чего бы Ван Чжи не отдал ему, свободно, без каких-либо условий? Единственное, что стоит на пути «всего» — это династия Мин, и Ван Чжи верит, что Дин Жун никогда больше не подумает о вторжении на эту территорию. Это был последний раз. Дин Жун больше никогда не будет снова стоить Ван Чжи так дорого.) — Дин Жун, — зовёт Ван Чжи, прижимая ладонь к его щеке, большой палец задерживается прямо возле уха — Вернись ко мне. Именно это прикосновение Ван Чжи — знакомое и надёжное — спасает Дин Жуна. — Господин. — Горло Дин Жуна чувствует себя немного лучше, хотя речь всё ещё кажется более утомительной, чем обычно. Он позволяет Ван Чжи снова себя уложить. — Мой бедный Жун-эр, — бормочет Ван Чжи, снова поправляя одеяло. — Что такого ты увидел, что так тебя напугало? Пытаться сейчас пересказать подробности сна — всё равно, что зачерпывать воду растопыренными пальцами. — Было так холодно, — это всё, что может сказать Дин Жун. (Дин Жун не сомневается в Ван Чжи.) Ван Чжи понимающе хмыкает. Он начинает ритмично поглаживать грудь Дин Жуна, как будто пытаясь убаюкать его, чтобы тот уснул, на этот раз с уверенностью, что Ван Чжи здесь, рядом с ним. — Зима закончится, — уверяет его Ван Чжи. — В нашем доме тепло. — Слишком тепло, — ворчит Дин Жун, его веки тяжелеют, но он радуется, когда слышит смех своей родственной души. — Лихорадка тоже пройдёт. Разве ты не говорил мне, что это всего лишь простуда? Как мой Дин Жун может быть свален с ног такой глупостью, как простуда? (Абсурдно, но Дин Жун вспоминает, как в детстве он думал о том, что хотел бы уйти в сиянии славы. Героем на поле боя, служащим Его Величеству до самого конца. Возможно, он уже перерос свою театральность. Он просто хочет, чтобы было тепло, когда он уйдёт). — Я заразный, — повторяет Дин Жун то, о чём уже раньше предупреждал. — Ты не сможешь меня заразить, — приказывает Ван Чжи, и Дин Жун не может ослушаться. — К тому же. Ты же не хочешь, чтобы я ушёл. — Работа? — бормочет Дин Жун. — Неблагодарный, — ругает его Ван Чжи без всякого осуждения. — Я останусь, пока ты не уснёшь. Потом я буду работать в кабинете. Дин Жун кивает. Ван Чжи встаёт, чтобы зажечь свечи, а затем снова успокаивающе кладёт руку на грудь Дин Жуна. Он говорит — не о делах, о более лёгких вещах, не обращая внимания на то, что Дин Жун отвечает коротко. Ван Чжи рассказывает ему истории, легенды — о Боге-кролике, который благословил их любовь, о мосте из сорок, о звёздной реке, над которой висит луна. В каждой истории, Ван Чжи будто даёт обещание, в каждой вселенной. Как? Почему? Потому что, любовь моя… Потому что любовь.