Натянешь меня?

Признаться честно, я и не помню, сколько у нас длится вся эта химия. Считать часы, дни и месяцы в мои тридцать с чем-то немного теряет смысл, но я всё равно чувствую, что не могу удержаться от романтического ужина по поводу нашей годовщины (без года четыре или четыре с половиной месяца — извини, рядом с тобой мне не до чисел в календаре). Конечно, сет роллов, две бутылки шампанского и водку в морозилке трудно назвать стандартным романтическим ужином, но уж прости меня такого. А уж бутылёк смазки на нижнем ярусе журнального столика — вишенка на торте, глазурь на куличе и прочие сравнения. Как маленький мальчик перед приходом одноклассницы Маши в гости хожу по квартире и проверяю порядок. Несколько раз натыкаюсь на оставленные Тёмой вещи — ну кто едет на горнолыжный курорт и забывает взять запасной комплект термобелья? Звонок в домофон заставляет подпрыгнуть в панике, несмотря на то что я несколько минут назад уже был готов тебя встречать. Подбегаю к входной двери, всматриваюсь в зеркало шкафа-купе и спешно растрёпываю чёлку — ну, чтоб не было ощущения, что я ждал тебя тут весь день и два раза уже помыл голову. Успеваю открыть дверь прежде, чем ты нажимаешь на дверной звонок. — Проходи, Антон, — стараюсь говорить как можно более не подозрительно. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич! — вижу, как тушуешься от желания поцеловать меня: осматриваешь прихожую, вслушиваешься, стараясь понять, ходит ли по квартире сын, а потом быстро клюёшь в губы и сразу же отпрыгиваешь от меня. — Антон, тебе несложно провести занятие в гостиной? У нас некоторые трудности. — А, да вообще без проблем, мне лишь бы горизонтальная поверхность была, — говоришь это, а я почему-то так и хочу добавить, что ты и без неё вполне себе хорошо справляешься, — ну, чтобы писать. — Да, там есть стол, всё нормально. Ты проходишь прямо к залу, а я же задерживаюсь в прихожей, закрываю дверь и последний раз кидаю взгляд на своё отражение. — Не понял! — говоришь это, в ступоре остановившись в дверном проходе. — Диван, еда, шампанское. Что непонятного? — Почему не предупредил? Я же немытый после уника, а мы сегодня на физре упахались как кони, да и просто приоделся бы, — начинаешь без остановки лепетать что-то на своём. — У меня есть душ и одежда, представляешь? — подхожу к тебе со спины, кладу подбородок на плечо и практически невесомо провожу языком по твоей шее. Солёная. — Я очень надеюсь, что в сете есть Филадельфия,— поворачиваешься ко мне, — иначе мы с тобой будем повторять графики функций. А я пошёл мыться, а то воняю как козий камамбер. — С тобой можно? — Нет! — чуть ли не визжишь. — Мне и прошлого раза хватило. Все ещё обижаешься на тот раз, когда я ввалился к тебе в душ. Тебе же понравилось, но ни одним своим словом стараешься не выдать это — зато о твоих настоящих эмоциях за тебя говорит всё, кроме рта. Каждый раз удивляюсь тому, что именно это смутило тебя до жути. То есть садиться мне на лицо, когда в другой комнате сын, — нормально, давать выебать себя в рот в туалете дешманского клуба — замечательно, принимать кулак собственной задницей — дайте два, а потрахаться с водой внутри — уже извращение? Сам же усаживаюсь на разложенный диван и пытаюсь понять, какой включить фильм. Понятное дело, что ни мне, ни тебе нахуй не нужен этот фильм, но это всё-таки обязательная составляющая всех романтических вечеров — я так в кино видел, а не сам выдумал, правда. Топаешь мокрыми ногами, наверняка оставляя на паркете воду. Слышу твои шаги в соседней комнате, а потом уже раздаются хлопки — хозяйничаешь сам в моём шкафу, выбирая себе одежду на вечер. В гостиную же заходишь в одной лишь рубашке, которую я погладил на понедельник и предусмотрительно повесил подальше. Хлопок мокнет на твоём влажном теле. Я уверен, что тебя такого можно смело помещать на обложку журнала — ты точно поднимешь им продажи (или члены). Вообще всё, что с тобой связано, может вызвать неописуемый восторг. У меня так точно, и я убеждаюсь в этом с нашей первой встречи. — «Иллюзия обмана»? Серьёзно? — смотришь то на телевизор, то на меня. Ведёшь бровью и ухмыляешься, но всё равно кидаешь мне быстрое «включай» и падаешь на разложенный диван. — Там Вуди Харрельсон, нельзя упускать возможность посмотреть на такого сексуального мужчину! — еле уворачиваюсь от подушки, которую ты в меня кинул. — Фу, он же старый! — Ты и про меня так скажешь через несколько лет, да? — Ну если ты облысеешь, то да, скажу. О, ещё хуже, если у тебя будет залысина прямо на макушке и ты будешь стараться прикрыть её волосами. Фу, мерзость! — А как же «и в болезни и в здравии»? Не работает в случае залысины? — Именно! — Сейчас впаду в тоску и напьюсь с горя, — двигаюсь ближе к тебе и скольжу по твоей голени. Идеально, сука, гладкой. Надо будет уточнить, когда ты, чертёныш, это успел сделать. — Вот и что ты творишь со мной? — Ничего запрещённого, — говоришь своим фирменным интимным полушёпотом. Мне кажется, что сейчас мы с тобой похожи на двух главных героев какого-то фильма в ситуации, когда их чувства накалены до предела и остаются считанные секунды до страстного секса. Обычно на таких сценах пищит весь кинозал, но сейчас готов запищать я. — Арс, я есть хочу. Да, точно как в фильме: если между героями химия, то один из них точно даст заднюю. — Тебе только бы пожрать. Даже сейчас, — показательно дую губы. — Ладно, открывай тогда коробки с роллами, а я за бокалами для шампанского. — Зачем? Тут две бутылки, нас двое, всё сходится. — Как алкаш, будешь из горла? И этот человек мне говорил что-то про Вуди Харрельсона. С тобой тепло. Люблю, когда ты лежишь рядом и вставляешь свои глупые комментарии во время просмотра. Только когда ты начинаешь нести откровенный бред, а я с него смеюсь, как с лучших моментов в шоу «Импровизация на ТНТ», то понимаю, что тепло мне не только от тебя — градус сделал своё дело. Смотрю на тебя и не могу перестать вглядываться в твои захмелевшие глаза. Ты пьян не меньше моего: щёки покрыты румянцем, волосы в полном беспорядке, а тело горячее-горячее, что, кажется, в местах нашего соприкосновения на моей коже останутся ожоги. — Ты всё допил? — слова тянешь и смеёшься в конце. — А то у меня, ну, уже ничего нет. — Нет ещё. Но там немного осталось. А ты уже ещё хочешь? — Нет, — икаешь, — только не сейчас. А то я начну творить всякие глупости. — Как и всегда? — Ты! — снова икаешь. — Неправда. Я вообще-то серьёзный человек! Дуешь губы и чуть ли не хнычешь от обиды непонятно на что. Бормочешь себе под нос что-то про меня зануду — я на это лишь усмехаюсь, выключаю титры первой «Иллюзии обмана» и ищу вторую часть. — Там, кстати, Вуди Харрельсон с волосами будет. Слышишь, Антош? — обращаюсь к тебе, пока воюю с онлайн-кинотеатром. Молчишь. — Антош, ты живой там? Снова молчишь. Вообще молчание от пьяного человека всегда пугает. Ставлю уже включённый фильм на паузу и со страхом оборачиваюсь к тебе. Картина маслом: ты своими глазищами смотришь на бутылку из-под шампанского, а потом обхватываешь горлышко двумя пальцами и рассматриваешь получившееся кольцо. Потом подносишь его ближе к лицу и смотришь на меня через него. — Очко, — икаешь. Я понимаю, что это не специально, но всё же этот звук и твой внешний вид изумительно сочетаются. — Да, прям как твоё после фистинга, — уворачиваюсь от летящей в меня уже второй диванной подушки. — Я понять не могу, — убираешь руку от лица и снова смотришь на кольцо из пальцев, — это больше твоего члена в ширине или нет? — Серьёзно? Ты над этим так усиленно думал? — Блять, а ты можешь так сразу сказать? — делаешь серьёзный вид, но вкупе с твоими розовыми щеками и пьянющими глазами это выглядит немного нелепо. — Ну… не могу. Не то чтобы я измеряю свой член, да и прямо так в него и не всматриваюсь. — У тебя есть линейка? — чуть ли не подпрыгиваешь от своей дурацкой идеи. — У Тёмы есть наверное, а тебе зачем? Туплю с минуту, и только потом до меня доходит, что ты собрался делать. — Нет! Не смей измерять мой член линейкой сына, придурок! Голова кружится, когда я пытаюсь поймать тебя за руку. Ты, хоть и не менее пьяный, оказываешься проворнее и вскакиваешь с дивана, направляясь в другую комнату. — Если принесёшь ебаную линейку, я засуну тебе эту бутылку в задницу! Обещаю! — не понимаю, откуда эта мысль в моей голове и как она вообще сорвалась с языка. — Како-о-ой ты у меня экспериментатор, — начинаешь меня передразнивать. Почти похоже, только я не икаю через каждое слово. — Ой, фантазёр, точнее. — Вставай раком! — указываю пальцем на диван. — У-у-у, я тако-о-ой Кристиан Грей, ты не поймёшь моих увлечений, — твоя актёрская игра достойна «Золотой малины». — Давай-давай, активнее. Снимай трусы, заползай на диван и выгибайся. Всё, что ты любишь. Видимо, все ещё думаешь, что я шучу, потому что хихикаешь себе под нос и подчиняешься моим указаниям — стягиваешь с себя бельё, стараешься походить на игривую кошечку (на деле — обнюхавшийся валерианки котяра) и мурлычешь, прогибая спинку. В итоге не можешь удержать равновесие, заваливаешься набок, но быстро встаёшь в коленно-локтевую. Я не лучше: тянусь до журнального столика за смазкой и несколько раз хватаю ладонью воздух вместо нужного бутылька. Немного трезвею, когда обнаруживаю себя за нанесением смазки на горлышко бутылки. Но рациональные мысли улетучиваются так же быстро, как и появляются, поэтому я приставляю смазанное стекло к твоему входу и надавливаю. Пропускаешь без сопротивления. Ха, ещё бы. — Ну что, больше моего члена? Ваше экспертное мнение? — спрашиваю и одновременно с этим, будто невзначай, надавливаю ещё сильнее. — Блять, Арс, придурок! — вместо ожидаемой реакции начинаешь дёргаться, и я вообще не понимаю почему. — Антош, ты чего? — Там, блять, ещё осталось ёбаное шампанское! Ты свою взял, а не мою! — сам подаёшься вперёд и соскакиваешь с бутылки. Мышцы твоего входа не успевают сократиться, и из тебя вытекает немного шампанского. Блять. Хочу инстакс или полароид, чтобы запечатлевать такие моменты — когда всё происходящее кажется или нереальным, или скриншотом из самого ебанутого порно. А с тобой так каждый раз. Не зря придумали пледы. Я без страха испачкать диван откладываю бутылку подальше, а сам приближаюсь ближе к тебе. Собираю языком капли алкоголя, стекающие по твоей промежности. Трезвым ты бы точно завизжал от стеснения, но сейчас лишь стонешь и не сопротивляешься. Мне нравится. Легкими поцелуями поднимаюсь к самому вкусному. Широкими движениями языка оглаживаю чувствительную область, а потом проникаю внутрь. — Расслабься, — ненадолго отстраняюсь и шлёпаю тебя по ягодице. И снова не сопротивляешься. Ладно, для твоей чувствительной трезвой души такое было бы точно пыткой: из расслабленного отверстия мне в рот вытекает шампанское. Нравится, мне пиздец как нравится-нравится-нравится, и я запускаю ладонь в собственные боксеры. Сам тоже кайфуешь — заводишь свою руку за спину, дотягиваешься до моего затылка и, зацепившись за волосы, вжимаешь меня в собственную промежность. Господи, как хорошо, что тебе сейчас не до моего оргазма — кончаю позорно быстро, и это лучший комплимент тебе. Вытираю собственную сперму с ладони прямо о многострадальный плед. — Трахни меня, — стонешь и виляешь бёдрами. — Антош, я уже… — Блять, да не членом, — не даёшь мне договорить, — бутылкой. Последнее слово говоришь тихо. Трезвеешь, что ли? — Ты уверен? — Пожалуйста, Арс, блять. Хочу, — вижу, как ты начинаешь себе дрочить. Твоё «хочу» — мой закон. Ловлю какое-то дежавю: снова смазываю горлышко бутылки и снова прижимаю его к твоему входу. Двигаю аккуратно, максимум до места, где ширина чуть больше моего члена. Решено: покупаю полароид. Вложу фотографию того, как трахаю тебя бутылкой, под чехол телефона, чтобы она всегда была рядом. То, что мы творим сейчас, — пиздец. Ты тоже полный пиздец, потому что у меня от твоих крышесносных и пошлых движений бёдрами навстречу бутылке голова идёт кругом. Но никакая фотография не заменит настоящих эмоций от того, как ты на моих глазах извиваешься в оргазме: твои ноги разъезжаются, а спина прогибается ещё сильнее (теперь уже больше похоже на кошечку). — Я больше никогда не буду с тобой пить, — то ли бормочешь, то ли стонешь. У нас ещё водка в морозилке, напоминаю.