Она будет моей!

***

      Когда на экране погас последний слайд презентации Адриана, в зале повисла тяжёлая, густая тишина. Инвесторы вполголоса переговаривались, перелистывали распечатки, обменивались взглядами — кто‑то кивал, кто‑то хмурился, кто‑то задумчиво постукивал ручкой по блокноту. Несколько секунд никто не решался начать аплодировать: атмосфера оставалась напряжённой после утреннего инцидента, и люди словно ждали сигнала — чьего‑то одобрения, какого‑то знака, что всё действительно обошлось. Первой захлопала Маринетт — громко, уверенно, глядя прямо на Адриана. Она встала и зааплодировала, и этот жест словно прорвал плотину: к ней присоединились коллеги из отдела дизайна, затем менеджеры среднего звена, а следом и остальные. Аплодисменты нарастали — сначала робкие, разрозненные хлопки, потом всё более дружные, гулкие, переходящие в овацию. Кто‑то даже присвистнул, кто‑то выкрикнул: «Браво!», кто‑то застучал ладонями по спинке кресла.       Адриан стоял на сцене, слегка склонив голову в благодарном поклоне. Он улыбался, но улыбка вышла натянутой — он чувствовал, что успех получился каким‑то половинчатым, запятнанным утренним скандалом. В памяти ещё живо стояли те издевательские слайды, смех в зале, ощущение полной беспомощности. Он бросил взгляд в первый ряд: Маринетт сияла от гордости, широко улыбалась и продолжала хлопать, её глаза светились искренней радостью за него. А рядом с ней Габриэль Агрест не аплодировал. Он сидел, сложив руки на груди, и смотрел куда‑то в сторону, будто происходящее его не касалось. Его лицо оставалось непроницаемым, но Адриан знал этот взгляд — холодный, оценивающий, почти презрительный. Когда овация начала стихать, Адриан произнёс:       — Благодарю вас за внимание и поддержку. Ваши аплодисменты много для меня значат — особенно после всех перипетий сегодняшнего дня. Я искренне ценю, что вы остались с нами и дали мне возможность показать настоящую работу нашей команды. Он сложил бумаги, отключил микрофон, убрал пульт в карман пиджака и спустился со сцены под последние хлопки и перешёптывания в зале. Кто‑то похлопал его по плечу, кто‑то бросил одобрительное «Молодец», но он едва замечал эти знаки внимания. Едва он ступил на пол, к нему подошёл отец. Габриэль Агрест двигался быстро, решительно, его шаги гулко отдавались в затихающем зале. Он остановился в двух шагах от сына, не глядя ему в глаза, и произнёс коротко, жёстко, без тени теплоты:       — Ко мне в кабинет. Сейчас. Адриан замер на мгновение, сглотнул. Он понял: отец недоволен. Неважно, что презентация в итоге прошла успешно, что зал аплодировал, что ключевые инвесторы одобрительно кивали — Габриэль видел дальше формального результата. Он видел слабость, уязвимость, момент, когда сын оказался под ударом, и кто‑то умело этим воспользовался. Видел, что ситуация вышла из‑под контроля, пусть и была быстро «залатана» стараниями Феликса.       — Да, отец, — тихо ответил Адриан, стараясь сохранить ровный тон.       Габриэль развернулся и направился к выходу, не дожидаясь сына. Адриан бросил быстрый взгляд через плечо — Маринетт уже спешила к нему — её шаги были быстрыми, почти бегом, юбка слегка развевалась при движении. Она протянула руку, будто хотела коснуться его плеча, поддержать, но Адриан едва заметно покачал головой и беззвучно произнёс губами: «Позже». Она остановилась так резко, что чуть не потеряла равновесие. Прикусила губу до лёгкой боли — это помогло сдержать рвущиеся наружу слова. В глазах защипало, но она моргнула, прогоняя слёзы, и кивнула в ответ, давая понять, что будет ждать. Её взгляд задержался на парне чуть дольше, чем нужно, — в нём читались тревога, поддержка и немое обещание: «Я рядом, даже если не рядом физически». Адриан глубоко вдохнул, расправил плечи и пошёл следом за отцом. В голове крутились вопросы: «Что он скажет? Будет ли обвинять? Потребует объяснений? Или сразу примет решение?» Он знал одно: разговор будет непростым.       Маринетт лишь слабо кивнула, глядя, как муж уходит на расправу. В груди сжалась болезненная тяжесть — ей отчаянно хотелось броситься вслед, закричать во весь голос, что Адриан не виноват, что кто‑то подстроил эту ловушку, что он столько ночей не спал, работая над этой презентацией, что его талант и преданность делу не заслуживают такого унижения. Но она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, заставляя себя остаться на месте. Она знала: такой поступок только поднимет волну скандала ещё выше, привлечёт лишнее внимание, навредит Адриану вместо того, чтобы помочь. Она двинулась по коридору, словно в густом тумане. Мир вокруг потерял чёткость: размытые силуэты коллег проплывали мимо, неясные обрывки разговоров доносились будто издалека, монотонный гул кондиционеров сливался в один бессмысленный шум. Только гулкий стук сердца в ушах звучал отчётливо, отсчитывая секунды, пока Адриан говорил с отцом. Каждая из них казалась вечностью. Маринетт не замечала, куда идут ноги. Они сами нашли знакомый маршрут — мимо ряда дверей с табличками «Бухгалтерия», «Маркетинг», «PR‑отдел», вдоль стены с корпоративными фотографиями, где улыбающиеся сотрудники позировали на фоне логотипов компании, через небольшой холл с диванами для гостей и кофейным автоматом, возле которого обычно толпились коллеги в перерывах. Знакомые детали, которые раньше дарили ощущение стабильности, теперь казались чужими и враждебными — будто сама атмосфера офиса пропиталась напряжением утреннего инцидента.       Она не заметила, как ноги сами привели её к их общему кабинету, не осознала, как рука машинально толкнула знакомую дверь. Маринетт опустилась на своё рабочее место — за стол у окна, где обычно раскладывала эскизы. Бездумно глядя в пространство перед собой, она машинально провела рукой по поверхности стола, нащупав след от кружки — вчера они с Адрианом действительно смеялись здесь, допивая остывший кофе, обсуждали финальные штрихи презентации, верили в свой успех. Теперь же стены, увешанные эскизами, образцами тканей и фотографиями удачных образов, казались чужими и холодными, будто всё, что они создавали вместе, было осквернено той карикатурой на экране. Свет настольной лампы отбрасывал резкие тени, а за окном медленно садилось солнце, окрашивая небо в тревожные багряные тона — как будто само время замерло в ожидании исхода разговора Адриана с отцом. Маринетт сидела неподвижно, уставившись в одну точку. В голове всё ещё звучал ледяной голос Габриэля, выпроваживающего сына: «Ко мне в кабинет. Сейчас». А перед этим — его же слова, брошенные ей с подозрением: «Это твоих рук дело? Отвечай немедленно! Ты подстроила этот позор?». Фраза крутилась в сознании как заезженная пластинка, царапая изнутри, множа чувство вины, которого не должно было быть. ММаринетт сжала в руках салфетку, сминая её в плотный комок. Мысли метались, наскакивая друг на друга, не давая сосредоточиться.       — Тишина здесь сегодня особенно тяжёлая, не находишь? — раздался вкрадчивый голос Феликса прямо за её креслом. Маринетт вздрогнула так резко, что едва не ударилась затылком о спинку кресла. В ушах зазвенело от внезапного осознания: она не слышала, как он вошёл. Ни щелчка замка, ни шороха подошв по ковру — только мёртвая, вакуумная тишина кабинета, которая вдруг лопнула. Переместимся к Адриану.       Они шли по длинному коридору в напряжённом молчании. Адриан следовал за отцом, чувствуя на себе взгляды сотрудников — кто‑то украдкой поглядывал из‑за мониторов, кто‑то нарочито отворачивался, делая вид, что занят работой. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Габриэль шёл впереди — спина прямая, плечи развёрнуты, походка чёткая, будто он маршировал на параде. Его тень скользила по стене, вытягиваясь и снова укорачиваясь в ритме шагов. Поворот. Ещё один коридор — уже более узкий, с приглушённым светом и портретами прежних директоров компании на стенах. Адриан невольно замедлил шаг, но отец резко обернулся:       — Быстрее, — бросил он через плечо, не сбавляя темпа. Адриан сжал кулаки, ускорился. В груди нарастало неприятное ощущение — смесь тревоги и раздражения. Он знал этот тон. Так Габриэль говорил, когда готовился разнести в пух и прах чью‑то карьеру. Наконец они достигли массивной дубовой двери с латунной табличкой «G. Agrest». Габриэль резко распахнул её, вошёл первым и жестом указал Адриану на кресло напротив своего стола. Сам он сел за стол, сложил руки в замок и несколько долгих секунд просто смотрел на сына — оценивающе, холодно, будто изучал экспонат в музее.       — Закрой дверь, — наконец произнёс он. Адриан молча выполнил приказ, затем сел, стараясь выглядеть уверенно. Но пальцы невольно вцепились в подлокотники кресла. Габриэль откинулся на спинку стула и медленно, с расстановкой, начал:       — Ты думаешь, я не заметил? — его голос звучал тихо, но от этого казался ещё более угрожающим. — Ты позволил ситуации выйти из‑под контроля. На секунду — но этого хватило. Ты дал слабину, Адриан. И если бы не Феликс, последствия могли быть катастрофическими. Он сделал паузу, сверля сына взглядом.       — Публичное выступление — это не спектакль. Это демонстрация силы. Ты должен был показать, что контролируешь всё: зал, инвесторов, даже воздух в помещении. А ты… — Габриэль чуть прищурился, — ты на мгновение потерял нить. И кто‑то это уловил. Кто‑то, кто ждал именно этого момента. Адриан открыл рот, чтобы возразить, но отец перебил его резким жестом:       — Молчи. Сейчас ты будешь слушать. Потому что следующий раз может стать последним. Я не позволю фамильной репутации рухнуть из‑за секундной слабости. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Где‑то далеко, за стенами здания, гудели городские улицы, но здесь, в этом кабинете, время будто остановилось — и Адриан отчётливо понял: отец не просто недоволен. Он разочарован. А это было хуже всего. Габриэль откинулся на спинку кресла, по‑прежнему, не отрывая взгляда от сына. Его пальцы медленно, ритмично постукивали по столешнице — словно отсчитывали секунды до приговора.       — Ты понимаешь, что поставил под удар не просто презентацию, а репутацию всей компании? — произнёс он жёстко. — Один неверный жест, один момент слабости — и хищники уже учуяли кровь. Инвесторы, конкуренты, журналисты… Все они ждут, когда Агресты дадут слабину. А ты им эту возможность почти подарил. Адриан выпрямился в кресле, стараясь не выдать внутреннего напряжения. Он глубоко вдохнул, собрал волю в кулак и наконец ответил — спокойно, но твёрдо:       — Отец, презентация прошла успешно. Инвесторы одобрили проект. Мы получили финансирование. Разве это не главное? Габриэль резко хлопнул ладонью по столу. Звук эхом разнёсся по кабинету.       — Успех — это не случайность, Адриан! Это результат полного контроля. Ты не можешь полагаться на то, что «всё как‑то само наладилось». Феликс спас ситуацию — но что будет в следующий раз? Ты будешь вечно прятаться за его спиной?       — Я не прячусь, — голос Адриана зазвучал чуть громче. — Феликс — мой кузен. Он помог, да. Но я сам справился с остальным. Я вернул внимание зала, я завершил выступление. Я взял ситуацию под контроль — пусть и не сразу. Габриэль прищурился:       — «Не сразу» — вот в чём проблема. В нашем мире нет «не сразу». Есть «сейчас» или «никогда». Ты должен быть безупречен с первой секунды. Без колебаний, без ошибок, без уязвимости. Адриан встал, опираясь руками о стол. Впервые за долгое время он посмотрел отцу прямо в глаза:       — Безупречность — это миф, отец. Люди не роботы. Да, я ошибся. На секунду растерялся. Но я исправил ошибку. Я научился на ней. И это делает меня сильнее — не слабее. В кабинете повисла тяжёлая пауза. Габриэль медленно поднялся из‑за стола. Несколько секунд он молча изучал сына, будто видел его впервые.       — Ты стал дерзким, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала не злость, а скорее… удивление. — Раньше ты бы просто кивнул и пообещал «больше так не делать».       — Потому что раньше я боялся тебя разочаровать, — тихо сказал Адриан. — А теперь я понимаю: чтобы не разочаровать — нужно быть честным. С тобой. С собой. И с командой. Габриэль сделал шаг вперёд, затем неожиданно усмехнулся — коротко, почти незаметно:       — Честность, значит, — Он провёл рукой по подбородку, задумавшись. — Хорошо. Допустим, ты прав. Ты исправил ошибку. Но скажи мне вот что: ты готов нести ответственность за последствия, если в следующий раз рядом не окажется Феликса? Готов ли ты отвечать не только за свои успехи, но и за промахи — по‑настоящему, без прикрытия? Адриан не отвёл взгляда:       — Да, отец. Готов. И я докажу это. Не словами — действиями. Габриэль ещё несколько мгновений смотрел на него, затем медленно кивнул:       — Посмотрим. Но запомни: я дал тебе шанс показать себя не как наследника фамилии, а как лидера. Не подведи. Он вернулся в кресло и жестом указал Адриану на дверь:       — На сегодня всё. Иди. И подумай над тем, что я сказал. Адриан молча вышел из кабинета. За дверью он на мгновение прислонился к стене, выдохнул и провёл рукой по волосам. Впервые он открыто противостоял отцу — и, кажется, это что‑то изменило.       Он закрыл глаза и прислушался к себе. Внутри разливалось непривычное ощущение — не облегчение, не радость, а что‑то более глубокое: тихая, твёрдая уверенность. Словно после долгой борьбы за право быть услышанным он наконец сделал первый шаг к признанию — не внешнего, а внутреннего. Адриан усмехнулся уголком рта. Да, отец всё ещё был строг, всё ещё ставил перед ним почти невыполнимые требования. Но в конце разговора в его взгляде мелькнуло что‑то новое — не просто раздражение, а… интерес. Признание того, что сын не просто послушный наследник, а человек со своим мнением. И это было маленькой победой. Но именно из таких побед складываются большие перемены. Он отлепился от стены и сделал несколько шагов по коридору, чувствуя, как напряжение покидает плечи. Раньше после подобных разговоров он бы ещё час ходил с комком в горле, прокручивая в голове фразы: «Надо было сказать иначе», «Лучше бы промолчал», «Он прав, я ошибся». Но сейчас всё было иначе. В груди теплилось странное, почти забытое чувство — гордость. Не за то, что он победил в споре, а за то, что остался собой. Он не сорвался на крик, не начал оправдываться, не отступил, но и не перешёл грань неуважения. Он говорил честно — и отец его услышал. Адриан расправил плечи, глубоко вдохнул и выдохнул. Воздух вдруг показался чище, легче. Он поймал взгляд проходящего мимо сотрудника — тот кивнул ему с едва заметным уважением, будто почувствовал перемену в атмосфере. Или это просто игра воображения? Неважно. Он достал телефон, машинально проверил уведомления и вдруг улыбнулся шире. В памяти всплыл взгляд Маринетт — тот самый, полный тревоги и веры в него. И теперь он понимал: она всегда видела в нём то, что он сам долго не решался признать, — силу и способность стоять на своём. «Может, я и правда готов к большему», — подумал Адриан, направляясь к лифту. Он впервые за долгое время ощущал не груз ожиданий, а предвкушение. Предвкушение того, что сможет доказать — не только отцу, но и себе — что достоин быть не просто наследником фамилии Агрест, а лидером, который принимает решения и несёт за них ответственность.

Тем временем у Маринетт.

Она резко обернулась, едва не опрокинув кресло. Феликс стоял в паре шагов — недопустимо, пугающе близко. Его лицо казалось маской из фарфора: спокойное, почти расслабленное, но в глубине зрачков мерцал тот самый недобрый, колючий огонёк, от которого по хребту посыпался ледяной крошево. «Как? Откуда? Я же только что была одна…» — пульс забарабанил в висках, выбивая рваный ритм. Страх липкой волной поднялся от желудка к горлу. Он не просто зашел, он материализовался за её спиной, как призрачная тень, выжидавшая идеальный момент.       — Адриана сейчас наверняка отец отчитывает за его оплошность, так что он не сможет прийти на помощь, — произнёс Феликс. Его голос был ровным, почти будничным, но Маринетт чувствовала, как его присутствие заполняет комнату, вытесняя из неё кислород. Каждое слово впивалось в сознание, словно игла. «Адриан… Погодите, к чему он ведет? Что он затеял?»       — А ведь он ни в чем не виноват, — Феликс резко дернулся к ней, и на его губах расцвела торжествующая ухмылка, от которой Маринетт захотелось сжаться в комок. — Ведь его презентацию испортил я.

Flashback

      Дверь тихо приоткрылась — едва слышно скрипнула верхняя петля, которую давно не смазывали. Феликс бесшумно скользнул внутрь, придержав створку рукой, чтобы она не качнулась лишний раз. Он замер на мгновение, прислушиваясь: где‑то вдалеке гудел лифт, доносились приглушённые голоса сотрудников, но в кабинете стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и едва уловимым гулом системы вентиляции. Феликс окинул помещение быстрым, цепким взглядом — как хищник, оценивающий обстановку перед броском. Взгляд метнулся к столу Адриана: ноутбук стоял на привычном месте, экран мерцал открытым файлом презентации. Голубоватый свет от монитора отбрасывал холодный отблеск на столешницу. Флешка всё ещё торчала в порту — маленький чёрный прямоугольник с серебристой гравировкой логотипа компании. Индикатор на ней едва заметно пульсировал зелёным, словно спокойное сердцебиение. На краю стола лежали разбросанные бумаги: распечатки графиков, стикеры с пометками, блокнот с торопливыми набросками. Рядом стояла чашка с остатками кофе — на стенках виднелись тёмные разводы. Всё выглядело так, будто хозяин кабинета вышел на минуту и вот‑вот вернётся.       Феликс усмехнулся уголком рта — едва заметно, но с явным удовлетворением. Всё складывалось даже лучше, чем он рассчитывал. «Слишком беспечно, Адриан», — пронеслось у него в голове. Он на секунду задержал взгляд на экране, быстро пробежав глазами по заголовкам слайдов. «Да, это то, что нужно», — мысленно подтвердил он.       Он достал из кармана собственный USB‑накопитель — компактный, матовый, золотистого цвета без опознавательных знаков. Поверхность флешки была шершавой на ощупь — специально, чтобы не скользила в пальцах. Движения были отточенными, выверенными: ни дрожи, ни паузы. Феликс аккуратно, почти нежно, вытащил флешку Адриана и вставил свою. Раздался тихий щелчок подключения — звук, который в тишине кабинета прозвучал обыденно, без лишней значимости, но для него означал маленький триумф. На секунду он замер, прислушиваясь к собственным ощущениям. В груди разливалась волна триумфа — холодная, расчётливая радость от удачно выполненного плана. Он бросил последний взгляд на экран ноутбука: презентация всё ещё была открыта, ничего не изменилось на первый взгляд. Но теперь данные с флешки Адриана были у него, а вместо них — носитель с модифицированными файлами, которые в нужный момент могут сыграть решающую роль.       Феликс сделал шаг назад, ещё раз окинул кабинет взглядом, запоминая расположение вещей — на случай, если придётся вернуться. Затем бесшумно направился к двери. Уже на выходе он слегка повернул голову, словно прощаясь с местом, где только что изменил правила игры. Ручка повернулась так же осторожно, как и в начале, и Феликс выскользнул в коридор, оставив после себя лишь едва уловимый запах цитрусового одеколона и тишину, которая теперь хранила тайну подмены. Феликс замер на мгновение, прислушиваясь, затем медленно потянул дверь на себя, стараясь, чтобы та закрылась без единого звука. Он уже почти достиг цели — оставалось лишь мягко нажать, чтобы замок щёлкнул едва слышно, — как вдруг:       — О, Феликс, — она улыбнулась, поправив очки на носу. Её взгляд скользнул по его лицу, словно пытаясь уловить что‑то неуловимое. — Вас ищет Габриэль Агрест. Кажется, хочет обсудить какие‑то срочные вопросы по презентации. Говорит, это не терпит отлагательств. Феликс на мгновение замер — всего на долю секунды, но тут же взял себя в руки. Внутри что‑то ёкнуло, но внешне он остался невозмутим.       — Уже иду, — он кивнул, поправляя манжету рубашки. Движение вышло естественным, отработанным годами самоконтроля. Улыбка вышла ровной, спокойной, без тени напряжения — ни один мускул на лице не дрогнул. — Скажите, что буду через минуту.       — Хорошо, передам, — секретарша кивнула и поспешила дальше по коридору, постукивая каблуками. Феликс проводил её взглядом, дождался, пока она свернёт за угол, и только тогда позволил себе короткий выдох. Но он не заметил, что дверь в кабинет то не закрылась, она осталась приоткрытой. Он расправил плечи, ещё раз глубоко вдохнул и направился к кабинету Габриэля, стараясь идти ровным шагом, не ускоряясь. Шаг — вдох, шаг — выдох. Спокойно, размеренно. Ни один наблюдатель не догадался бы, что под маской хладнокровия бушует ураган мыслей. По пути он мимоходом взглянул в зеркало на стене — отражение выглядело безупречно: идеально сидящий костюм, аккуратно уложенные волосы, спокойное выражение лица. Ничто не выдавало внутренней борьбы. Феликс слегка кивнул самому себе, будто подтверждая готовность к предстоящему разговору, и, остановившись перед массивной дверью кабинета Габриэля Агреста, поднял руку, чтобы постучать.

End Flashback

«Псих…» — пронеслось в голове. Она видела этот холодный расчет в его глазах и не могла пошевелиться. Ноги стали ватными, а кресло за спиной теперь казалось не опорой, а капканом.       — Подменил на флешке её на специально подготовленную, чтобы Габриэль рвал и метал. Чтобы Адриан был занят именно сейчас. Феликс склонил голову набок, наслаждаясь её ужасом. Маринетт видела в его взгляде пугающую гордость за проделанную работу. Он не просто совершил подлость — он выстроил целую партию, где все они были лишь фигурами. «Он сумасшедший… Он же просто чудовище, если смог так хладнокровно подставить собственного кузена», — пронеслось в голове, а перед глазами на миг всплыло лицо Адриана, растерянного и раздавленного гневом отца. От этой картины в груди кольнула острая, почти физическая боль, которая на секунду заглушила страх. Она смотрела на Феликса удивленным взглядом. За всем этим стоял он…       — Я всё подстроил ради этого момента, — прошептал он, и в этом шепоте послышался приговор. — Чтобы похитить тебя. Маринетт почувствовала, как по затылку пополз липкий холод. Каждое слово Феликса ложилось на плечи неподъемным грузом, выбивая почву из-под ног. Сначала она просто замерла, не веря своим ушам. «Что?.. Нет, это шутка», — пронеслось в голове. Но его взгляд — холодный, расчётливый — не оставлял места для сомнений. Кровь отхлынула от лица, губы пересохли. Она судорожно сглотнула, попыталась что‑то сказать, но из горла вырвался лишь тихое: — Что?.. Она попыталась подняться, но пальцы, вцепившиеся в подлокотники, задрожали, а ноги стали ватными, словно чужими. Маринетт сглотнула застрявший в горле ком и заставила себя посмотреть прямо в эти пугающе спокойные глаза.       — Ты… ты больной, Феликс, — голос сорвался на хриплый шепот, но она тут же попыталась придать ему твердости. — Ты разрушил всё, над чем он работал… ради чего? Ради этого безумия? Чтобы сделать что? Похитить меня? Ты в своем уме? Она резко оттолкнулась от кресла, пытаясь увеличить дистанцию, хотя в тесном пространстве кабинета это казалось невозможным. Спина упёрлась в край тяжелого дубового стола.       — Ты думаешь, это сойдет тебе с рук? — выдохнула она, чувствуя, как внутри закипает отчаянная, колючая ярость. — Адриан никогда тебе этого не простит. И я… Я никуда с тобой не пойду. Она лихорадочно оглядела стол в поисках хоть чего-то, что могло бы послужить оружием, но в поле зрения были лишь бумаги и тяжелое пресс-папье. «Думай, Маринетт, думай! Он не даст тебе просто уйти…» Маринетт инстинктивно метнула взгляд в сторону, туда, где на краю стола лежал её смартфон. «Один звонок. Одно нажатие, и Адриан узнает…» — эта мысль вспыхнула в голове, как последний шанс на спасение. Она резко, почти отчаянно дернула рукой, кончики пальцев уже коснулись прохладного корпуса гаджета, но… Мир вокруг схлопнулся в одно мгновение. Феликс срезал дистанцию с пугающей, неестественной быстротой. Прежде чем она успела обхватить телефон, его ладонь накрыла устройство, намертво придавив его к столешнице. Глухой удар дерева отозвался в ушах Маринетт громом. Она не успела даже вскрикнуть — его вторая рука жестко перехватила её запястье, впечатывая его в поверхность стола рядом с телефоном. «Нет… слишком быстро!» — сердце Маринетт пропустило удар. Холод его пальцев просачивался сквозь кожу, сковывая мышцы, не давая даже дернуться.       — Не стоит, Маринетт, — выдохнул он ей прямо в лицо. Его голос теперь звучал почти нежно, и эта интонация пугала в сто крат сильнее крика. Он наклонился так низко, что она видела собственное отражение в его расширенных зрачках — бледное, перепуганное, загнанное в угол.       — Адриан сейчас занят своим провалом. А ты… ты сейчас занята мной. Не порти момент ненужными жестами. Он чуть усилил хватку на её запястье, заставляя её замереть от боли, и медленно, с каким-то садистским изяществом, вытянул указательный палец другой руки. Одним коротким, выверенным движением он толкнул телефон к самому краю. Маринетт завороженно, с замиранием сердца наблюдала, как её единственная связь с миром скользит по полированному дубу. Секунда тишины — и сухой, окончательный звук удара пластика о паркет подвел черту под её надеждами. «Всё. Теперь никто не узнает, что я здесь…» — пульсировало в висках. Маринетт чувствовала, как по спине стекает капля холодного пота. Она осталась один на один с человеком, который просчитал каждое её движение еще до того, как она его совершила.       Феликс не спешил отстраняться. Напротив, он наклонился еще ниже, так что его холодное дыхание коснулось ее уха, заставляя Маринетт непроизвольно втянуть голову в плечи. Стук упавшего телефона все еще вибрировал в воздухе, подчеркивая их полное одиночество в этом огромном, внезапно ставшем тесным кабинете.       — Ты ведь умная девочка, Маринетт, — прошептал он, и в его голосе прорезались стальные, режущие нотки. — Не заставляй меня проявлять грубость. Это так не вяжется с моим образом… и с твоим хрупким видом. Он на мгновение ослабил хватку на ее запястье, но лишь для того, чтобы медленно провести кончиками пальцев по ее дрожащей ладони, словно изучая редкий и беззащитный трофей.       — Адриан сейчас раздавлен. Гнев Габриэля — это стихия, из которой его сыну не выбраться до самого вечера. Он заперт в собственном аду, который я заботливо для него вымостил. А ты… — Феликс сделал паузу, и его глаза сверкнули первобытным, хищным торжеством. — Ты — мой главный приз в этой игре. И поверь, я не для того потратил недели на этот сценарий, чтобы позволить тебе испортить финал своим упрямством. «Он наслаждается этим… Ему нравится видеть, как я задыхаюсь от страха», — пульсировало в голове Маринетт. Она попыталась отвернуться, но он перехватил ее подбородок, вынуждая смотреть прямо в его бездонные, ледяные глаза.       — У тебя есть два пути, — вкрадчиво продолжил он. — Либо ты идешь со мной добровольно, сохраняя достоинство и надежду на то, что я буду милосерден… либо я заберу тебя силой. И поверь, второй вариант тебе очень не понравится. Кричать бесполезно — звукоизоляция в этом крыле безупречна. Он выпрямился, все еще не выпуская ее руки, и его лицо снова приняло то самое пугающее, масочное спокойствие.       — Итак? Ты сделаешь правильный выбор или мне стоит забыть о манерах? Ярость на мгновение ослепила Маринетт, вытесняя страх. «Нет! Я не вещь! Я не какой-то приз!» — эта мысль ударила в голову, как электрический разряд. Когда Феликсу показалось, что она сломлена, и он чуть ослабил хватку, упиваясь своей речью, Маринетт вложила всё отчаяние в один рывок. Она не просто дернулась — она рванулась всем телом, пытаясь выкрутить запястье и одновременно нанести удар локтем ему в грудь.       — Убирайся к черту! — выкрикнула она, и этот крик, сорвавшийся на хрип, эхом ударился о высокие потолки. На долю секунды ей показалось, что она свободна. Пальцы скользнули по его ладони, она почувствовала прилив адреналина и уже видела путь к двери… Но Феликс не просто ожидал этого — он этого жаждал. Его реакция была пугающе быстрой, почти нечеловеческой. Прежде чем она успела сделать хотя бы шаг, его рука, словно стальной капкан, вновь сомкнулась на её предплечье. Но на этот раз он не просто держал. Он рванул её на себя с такой силой, что Маринетт вскрикнула от острой боли, теряя равновесие. Мир качнулся. В следующее мгновение она почувствовала, как её жестко впечатали спиной в холодную поверхность стола. Воздух с шумом вылетел из легких, а в глазах на мгновение потемнело. Девушка инстинктивно попыталась подтянуть колени к груди, чтобы хоть как‑то защититься, но движение вышло судорожным и неловким из‑за того, что Феликс по‑прежнему крепко держал её за предплечье. В этот момент она ощутила, как ткань платья резко натянулась и задернулась вверх — подол сбился складками вокруг бёдер, обнажая кожу выше колен. Она вздрогнула, охваченная новой волной ужаса. Попытка поправить платье одной рукой оказалась тщетной: ткань лишь ещё сильнее смялась под её дрожащими пальцами. Холодная поверхность стола под спиной и внезапная уязвимость положения заставили её замереть. Маринетт отчаянно забилась под ним, пытаясь высвободить руки, но это лишь раззадорило Феликса. С тихим рычанием он перехватил оба её тонких запястья одной рукой, вскинул их над её головой и с силой прижал к твёрдой поверхности стола. Хватка была настолько мощной, что она почувствовала себя полностью беспомощной, распятой на этой холодной древесине.       — Ошибка, Маринетт, — прошипел он ей прямо в губы. Его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку, превращая его взгляд в бездонную пучину. Ещё секунду назад его голос звучал почти вкрадчиво, и это делало удар ещё более неожиданным. Пощёчина хлестнула, как удар кнута, — резко, безжалостно, без намёка на сожаление. Маринетт замерла, не в силах поверить в происходящее. Щека горела, в глазах стояли слёзы, а внутри всё сжалось от страха и непонимания. Маска безупречного джентльмена окончательно треснула. Лицо Феликса теперь было искажено пугающей, тёмной энергией. Он навис над ней, придавливая её весом своего тела к дубовой столешнице так, что она не могла даже вздохнуть. Не дав ей опомниться, он резко наклонился и грубо впился в её губы поцелуем. Это не было проявлением нежности — скорее ещё одним способом подчинить, сломить, показать свою абсолютную власть. Его губы жёстко прижались к её, а дыхание обожгло кожу. Маринетт инстинктивно попыталась отвернуться, но он крепко фиксировал её руки над головой, не позволяя уклониться. Пока одна его рука стальным кольцом сжимала её запястья, вторая, свободная, медленно двинулась вниз. Маринетт почувствовала, как его пальцы коснулись края задравшегося подола. Это движение было пугающе плавным, контрастирующим с недавней вспышкой агрессии. Его ладонь скользнула выше, обжигая кожу холодом и уверенностью. Она чувствовала каждое его движение: как пальцы уверенно поднимаются по бедру, сминая тонкую ткань платья, пробираясь всё глубже в её личное пространство. Этот неспешный, захватнический жест заставил её сердце зайтись в безумном ритме. Он больше не спрашивал — он забирал то, что считал своим по праву силы.       Маринетт закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза — не от физической боли, а от унижения и осознания собственной беспомощности. Мир сузился до тяжести его тела, до боли в плечах, до этого жестокого, властного поцелуя, который словно ставил на ней клеймо и до его жутких прикосновений. Слеза потекла вниз, оставляя влажную дорожку на пылающей от удара коже. За ней последовала вторая, третья — они катились одна за другой, смешиваясь с солёным привкусом во рту. Дыхание стало прерывистым, всхлипы прорывались сквозь сжатые губы, несмотря на все попытки сдержаться. Она больше не могла бороться — силы покинули её, оставив лишь опустошение и жгучее чувство несправедливости. Слёзы безостановочно текли по лицу, капая на столешницу, а она беззвучно плакала, уткнувшись взглядом в пространство, не видя ничего вокруг, кроме размытых очертаний лица Феликса. В этот момент она ощущала себя полностью сломленной — униженной, испуганной, одинокой. Каждая слеза была свидетельством её поражения, но в глубине души где‑то ещё тлела искра сопротивления, слабый, но упрямый огонёк, который отказывался гаснуть окончательно.       Феликс отстранился от её губ, тяжело и рвано дыша. Его грудная клетка ходила ходуном, а лицо было бледным, за исключением пылающих глаз. Он замер на мгновение, глядя на её заплаканное лицо, но жалости в нём не было — лишь пугающее, опьяняющее возбуждение от собственной власти. Его свободная рука, скользившая под платьем, достигла своей цели. Пальцы коснулись тонкого кружева белья, сминая его, заставляя Маринетт содрогнуться от нового приступа неконтролируемой дрожи. Она зажмурилась, ожидая окончательного падения, но в самый последний момент он прекратил движение. Его ладонь замерла, просто придавливая её к столешнице, демонстрируя, что он может сделать всё, что пожелает, но сейчас у него иная цель.       — Ты сама выбрала этот сценарий, — выдохнул он ей в лицо, его голос с хрипотцой от одышки постепенно становился ледяным, лишенным всяких эмоций. — Я хотел, чтобы ты ушла красиво. Но если тебе так нравится роль жертвы… я с удовольствием подыграю, — он перехватил обе её руки одной ладонью, высоко задирая их над её головой и намертво прижимая к столу. Маринетт чувствовала, как под его стальной хваткой ноет кость, а суставы протестуют против такого положения. Другой рукой он медленно, с садистским наслаждением, вытащил ладонь из-под её платья и потянулся к внутреннему карману пиджака. Когда он извлек тонкий шприц с прозрачной жидкостью, сердце Маринетт пропустило удар. «Нет… пожалуйста, только не это…» — она попыталась закричать, дернулась всем телом, но от ужаса и веса его тела, давящего на грудную клетку, из горла вырвался лишь жалкий, захлебывающийся всхлип.       — А сейчас тебе пора отдохнуть, Маринетт, — прошептал он, и в его глазах вспыхнуло безумное, торжествующее пламя. — Когда ты проснешься, мир Адриана останется далеко позади. Она отчаянно дёрнулась, вложив в этот рывок всю оставшуюся силу. Она попыталась ударить его коленом, но он предугадал движение и резко сместился в сторону, ещё сильнее прижимая её к столу. Тогда она изогнулась, пытаясь укусить его за руку, но Феликс лишь усмехнулся и чуть сильнее сжал её запястья — боль пронзила предплечья, заставив её застонать.       — Отпусти! — хрипло выкрикнула она, задыхаясь. — Ты не имеешь права! Что ты вообще себе позволяешь?! Её голос дрожал, но в нём звучала ярость, не сломленная страхом. Она снова рванулась, извиваясь всем телом, пытаясь высвободить хотя бы одну руку. Но хватка Феликса была сродни стальным тискам — он даже не пошатнулся. Холодная игла коснулась кожи на шее — мимолётный укол, почти безболезненный, но принёсший с собой мгновенное, липкое оцепенение. Маринетт почувствовала, как мышцы начинают слабеть, а движения — замедляться.       — Нет… — прошептала она, борясь с накатывающей волной тумана в сознании. — Я не сдамся… Адриан… помоги… Её веки тяжелели, пальцы разжались, но в последний миг перед тем, как мир поплыл и потемнел, в её взгляде всё ещё горела непокорность — вызов, брошенный Феликсу даже сейчас, когда силы окончательно её покинули.       — Спи, моя хорошая, — голос Феликса доносился словно из-под толщи воды, становясь всё тише и ласковее. — Когда ты проснешься, всё изменится. Мир перед глазами поплыл. Потолок кабинета качнулся, тяжелые дубовые панели начали растворяться в вязкой черноте. Пальцы, еще секунду назад сжимавшие край стола в попытке сопротивляться, безвольно соскользнули. Сознание гасло, как догорающая свеча на сквозняке. Последнее, что она ощутила — это то тошнотворное чувство беспомощности, когда собственное тело перестает подчиняться, становясь чужим и неповоротливым грузом.       В паре метров от них, на полу рядом с опрокинутым креслом, лежала забытая розовая сумочка. Внутри, в тесном и темном пространстве, сжавшись в крохотный комочек, дрожала Тикки. Квами слышала всё. Каждый холодный вдох Феликса, каждый болезненный всхлип своей хозяйки, сухой стук упавшего телефона и, наконец, этот страшный, окончательный звук падения тела Маринетт на столешницу. Тикки прижала лапки к губам, чтобы не закричать, а из её огромных глаз катились жгучие слезы. «Маринетт… нет, пожалуйста, только не это!» — сердце квами разрывалось от невыносимой боли и собственного бессилия. Она рвалась наружу, горела желанием вылететь и вцепиться в лицо этому монстру, защитить свою девочку, но она знала: если она покажется сейчас, Феликс получит не только Маринетт, но и Камень Чудес. Это была бы катастрофа вселенского масштаба. Сквозь тонкую ткань сумочки Тикки чувствовала, как Феликс грубо подхватил обмякшее тело ее хозяйки на руки. Она слышала его уверенные, тяжелые шаги, удаляющиеся к выходу. «Я найду тебя, Маринетт… Клянусь, я что-нибудь придумаю!» — отчаянно пульсировала мысль в голове маленького духа, пока она слушала, как захлопывается ловушка, оставляя их в полной власти безумца.       Феликс перехватил обмякшее тело девушки поудобнее, словно она была не человеком, а дорогой, но безжизненной куклой. Её голова бессильно откинулась на его плечо, а тёмные пряди волос рассыпались по дорогой ткани его пиджака. Он на мгновение замер, прислушиваясь к мёртвой тишине коридоров, и на его губах снова заиграла та самая холодная, торжествующая ухмылка. Всё шло идеально.       Он не воспользовался парадным входом. Свернув в узкий технический коридор, Феликс толкнул плечом тяжёлую дверь, ведущую на закрытую подземную парковку. Здесь пахло бетоном и сыростью. Шаги эхом разлетались под низкими сводами, но Феликс двигался уверенно, почти грациозно, несмотря на ношу. Феликс подошел к черному автомобилю, стоявшему в самой густой тени подземной парковки. Двигатель работал почти бесшумно, выпуская в холодный воздух едва заметные струйки пара. Свободной рукой он нажал на кнопку брелока, и задняя дверь плавно открылась. Он бережно, с какой-то пугающей, собственнической нежностью, уложил обмякшее тело Маринетт на кожаное сиденье. Её голова безвольно упала на подушку, а бледная рука соскользнула вниз, задев край порога. Он на мгновение задержался, разглядывая её лицо, стер пальцем невидимую пылинку с её щеки и удовлетворенно хмыкнул.       — Теперь ты в безопасности, — прошептал он, и в этом шепоте сквозило чистое безумие. — В безопасности от всех. Он выпрямился и захлопнул дверцу. Глухой звук удара металла о металл подвел окончательную черту. Феликс сел за руль, поправил зеркало заднего вида и встретился взглядом с отражением бледного лица Маринетт.       — Прощай, Адриан, — произнёс он в пустоту салона. — Ты даже не представляешь, что именно ты сегодня потерял. Машина плавно тронулась с места, растворяясь в темноте выезда с парковки.