Potion

      Хаджиме, честно говоря, раздражëнно кричит на себя, пока подбирается к удивительно кособокой хижине, похожей на заброшенную таверну. Таких в последнее время развелось чересчур много за счёт болячки, что выкашивала население со скоростью едкого огня. С его помощью и сжигались деревни, а города закрывались наглухо.       Его волосы и длинную мантию колышет лëгкий ветер — он нежный, тёплый, приятно оглаживает серое лицо. Недовольное и обеспокоенное.       Цветочный луг исходит разноцветными волнами. Хаджиме задумчиво разглядывает свои ноги, утопающие в радужном калейдоскопе, и нервно кусает израненную губу.       Он с усмешкой касается барьера над хижиной. Тот светится нежным оранжевым оттенком — значит, пропускает лишь определëнных лиц. И Хаджиме беспрепятственно вливается в него. Тот растягивается, на секунду оглушая болезненной тишиной, и проходится каким-то желе по коже — очищающее заклинание от проклятий.       За куполом мрачно. Трава усеяна неизвестными растениями, в некоторых местах подозрительно выжжена до угля. Бледная тарелка солнца неохотно светит сквозь невидимый обычным людям барьер, поэтому здесь уныло. А ещё нет ветра, и покосившейся домик выглядит иначе: не обветшалым и обжитым.       Хаджиме тяжело вздыхает одной грудью и бесцеремонно толкает дверь.       — Вторжение в чужой дом — весьма невежливо.       — Когда ты в вежливых-то записался?       Травник лукаво улыбается. По его чëрным плечам струится что-то липкое и красное, напоминающее мёд.       — Вежливость у каждого своя, — замечает он, чуть морщась.       — Тогда твоя неправильная, — откликается Хаджиме и кивает на его руки. — Что ты натворил?       — Выжженную траву видел?       Хаджиме догадливо тянет «а-а». Глаза лучатся самодовольством и мстительным удовлетворением. Волосы у травника длинные и бесцветные — седые из-за многих событий в достаточно короткой жизни. Они забавно плывут в воздухе, чтобы не касаться чëрно-красных плеч.       — У меня есть просьба.       Серые глаза изучающе впиваются в бледное лицо. Измученное чем-то тëмным и тяжëлым.       — Чем отплатишь?       — Нагито. — Укоризненно обрывает Хаджиме и протягивает измятый листок. Тот давно путешествует с ним в кармане мантии.       Нагито одними пальцами подзывает его к себе и, игнорируя очевидное нечеловеческое любопытство, сжимает губы. У него они тоже пестрят алыми укусами.       — Для чего оно тебе?       Плечи потихоньку приобретают прежний вид. Кожа удивительно нарастает заместо чëрных повреждений, а красная жижа замирает у предплечий.       — Неважно, — Хаджиме возвращает лист себе и надëжно прячет тот от чужого серьёзного взгляда. — Сможешь?       Нагито всматривается в него долго, отчего атмосфера наливается горячей неловкостью. Та удушливой пыльцой располагается на рëбрах, вызывая нестерпимый зуд. Он кривит губы — то ли из-за боли, то ли из-за размышлений — и громко сглатывает, не приходя ни к какому выводу.       — Смогу.       — Что взамен?       Нагито вдруг холодеет лицом, выдавливая вежливую мёртвую улыбку. Серые глаза наливаются мутным зельем.       — Ничего.       — Вот так просто? — Хаджиме осторожно поднимает брови, чем демонстрирует уязвимое непонимание.       Нагито рваными движением, морщась, прикладывает ладонь к обнажëнной груди и шипит:       — Любопытство сильнее оплаты.       Хаджиме понимающе поджимает губы и несколько раз шаркает ногой.       — Хорошо, — сдаëтся он. — Нужно для экспериментов.       — Конкретнее.       — Хочу противоядие создать. От той болячки.       — Лжëшь, — неутешительно подытоживает Нагито, сверкая оттенками безумного веселья в глазах. — Правду говори.       — Мне нужно для… для одного человека.       Нагито недоверчиво усмехается и сдирает красное снадобье с заживших плеч. Пока он монотонно очищает руки, на его пальцах заживают маленькие ранки. Скорее всего, думает Хаджиме, из-за тех колючих растений, которые цветут шипастыми иглами во дворе.       — Для кого?       — Да что за допрос? — Хаджиме морщится и отворачивается, заметив удивлëнно-насмешливый взгляд. — Для Чиаки, — говорит он с тошнотворным недовольством.       — Она заболела?       — Иначе я не просил бы, — огрызается Хаджиме и замолкает, когда в его щëку врезается красное желе.       — У тебя там царапина, — лживо поясняет Нагито на свирепый взгляд. — Пойдёшь со мной к озеру. Потом к горе. Может, в лес.       — Там тебя и утоплю-скину-закопаю.       — Какая тривиальная задумка для убийства, — Нагито уворачивается от жижи, поймав её в воздухе кончиками пальцев. — Зря. Подержать подольше надо было. Глядишь, и рот зашило бы.       — А ты ещё противнее стал за полгода, — подмечает Хаджиме.       Теперь его очередь уворачиваться. Уже от ножа.       — Зверобой растëт у Тëплого леса.       — Это в котором тебя в прошлый раз заклевали птицы?       — Рот закрой, — цедит Нагито и, нацепив одним слитым движением зелёную мантию, выходит из хижины.       Хаджиме радостно ухмыляется. Зацепил.

***

      Хаджиме знает Нагито, кажется, целую вечность. Однажды он приходил к ним в качестве знахаря в деревню, и ему пришлось оставить специфичного травника в своём доме. А тот оказывается совсем не дружелюбным или, наоборот, устрашающим — легенды о них разнятся во многих деталях.       Заноза. Крепкая такая и язвительная. А ещё хитрая, надменная и лукавая.       Хаджиме первые два дня боялся даже подойти к нему, потому что в него в шутку могли швырнуть крысиные лапки или летающий клюв. Нагито удивляет способностью левитации в первые пару часов, чем шокирует до трясущихся рук.       Обычно травники занимаются чем-то посредственным и понятным лишь их узкому братству. То есть варят зелья, кидаются порошком и сушат травы. А ещё впиваются в нервы и испытывают их на прочность.       Хаджиме клялся, что придушит его в ближайшие часы после знакомства, но по итогу отказался от своей идеи после одной реплики.       «В моём роду со стороны отца были травники. А мать ведьма. Я вышел таким красивым и талантливым, не находишь?»       К чёрту этих ведьм. Хаджиме раньше болотную встречал, так перепугался до заикания. Жуткие они: с мокрыми водорослями вместо волос, трупного цвета кожа, с кривой зазубренной челюстью. Нагито же в противовес был и вправду красивым. Хаджиме засматривается на него долгое время: на резкие движения рук при колдовстве, на изящное лицо, на все виды насмешек на израненных губах. Однако потом его симпатия то гаснет из-за его подначек и издевательств, то вспыхивает активнее, когда им удаëтся поговорить у ночного костра серьёзнее и без идиотских шуток.       Нагито разный. Многогранный, наверно. С красивыми улыбками, жестоким взглядом, с глупыми розыгрышами, со взрывным характером. Часто весëлый, реже — задумчивый и открытый для чего-то более сложного в человеческих отношениях.       Хаджиме восхищается им уже на второй месяц, уворачиваясь от летающих ложек и ножей. Знахарем он был отличным, да и в целом выполнял всю свою работу замечательно.       Потом они виделись меньше — ему пришлось исчезнуть из-за обострившейся политической обстановки, в которой приняли решение ограничить права травников, колдунов, зельеваров и прочих магических существ. Которые люди наполовину. В то время только зарождалась инфекция, и её появление упорно спихивали на нечеловеческий контингент.       Теперь же, когда обвинëнные в преступном колдовстве отказались от какой-либо помощи населению, ситуация ухудшилась, стремясь к безликому дну.       От болячки не было никакого иммунитета, поэтому каждый по возможности отгораживался как мог. Но Нагито почему-то пустил его, открыв проход в барьер. Даже не знал о чужом визите.       Впрочем, не Хаджиме судить о мотивах человека, с которым он расстался полгода назад из-за личных дел. Нагито сбежал, объясняя это политической обстановкой, а Хаджиме занялся заработком денег.       Сейчас они вновь идут к Тëплому лесу: в нëм время замерло столетие назад. Вечное необъяснимое лето, к которому тянулись все травники. Большинство растений цвели именно там.       Хаджиме с интересом разглядывал профиль не-человека, унесëнного в собственные беспокойные мысли, и пытался понять, почему их так раскидала жизнь.       Наверно, потому, что Нагито не до конца понимает человеческую суть, противореча себе всё чаще — плавный уход в ведьмовство отрезает его от людей. А Хаджиме, будучи слишком человечным, старается вникнуть в чужую жизнь с неправильной позиции, что сразу же сбрасывает его в никуда.

***

      — Только, я умоляю тебя, не трогай фиолетовые цветы. — Нагито аккуратно продвигается по изумрудной траве, внимательно выглядывая заросли зверобоя.       Солнце здесь, на удивление, подчиняется хоть каким-то разумным законам — закатными оттенками окрашивает лес в нежный цвет. Лицо Нагито тоже не кажется нездоровым. К нему ластятся солнечные зайчики.       — Вот эти?       Нагито тупо смотрит на Хаджиме. Хаджиме не менее идиотски на него. Под ними торчат те самые фиолетовые цветы.       — Нам секир-башка, — некрасиво заявляет он и тянет Хаджиме на себя, оттаскивая подальше от растения.       — Это что за диковина? — шëпотом спрашивает Хаджиме, неотрывно наблюдая за вполне мирными цветами. Те хотя бы не пытаются сожрать его палец.       — Я не помню их название.       — Зачем тогда говоришь? Они опасные?       — Да.       — Чем?       — Ну… Свойства неприятные?       Хаджиме вяло вздыхает и нетерпеливо хватается за чужие плечи, встряхивая странного Нагито.       — Что это за цветы? — жëстче повторяет он.       — Извини, — искренне улыбается Нагито и со всем размахом шлëпает ладонью по щеке Хаджиме.       Он от удивления делает два шага назад и шипит:       — Сдурел?       — Я извинился.       — Что ты… Что это такое?       — Цветы вызывают агрессию, — достаточно спокойно рассказывает он и бросается на Хаджиме с маленьким огоньком на пальцах. — Они, — он удивлëнно охает, когда спотыкается о пустоту, — управляют телом, но при этом не затмевают разум.       — И что делать? — панически спрашивает Хаджиме, бегая вокруг дуба.       Нагито нагоняет его, продолжая вещать:       — Ждать, когда кончится действие?       — Почему ты такой спокойный? — орёт Хаджиме из-за зарослей проклятого зверобоя.       — Потому что это забавно.       — Я сломаю тебе нос, — обещает Хаджиме и выскакивает из жëлтых цветов.       — Хорошо, — Нагито появляется прямо перед ним и пытается уткнуть горящие пальцы прямо ему в глаза.       Хаджиме ныряет вниз и сбивает его с ног, повалив на золотистый ковëр. Он надëжно фиксирует ладони над его головой, придерживая только запястья, чтобы не получить ожог от пылающих ногтей, а сам садится на бëдра, сдавливая их вместе во избежание лишних телодвижений.       — Некультурно, — комментирует Нагито, сильно дëргаясь под ним. — Слезай.       — А говорил, что они не затмевают разум.       — Это моё ведьмачье желание, — невозмутимо поясняет он и начинает извиваться сильнее.       — Лежи, — Хаджиме крепче сдавливает запястье и напряжëнно думает, что с этим всем можно сделать. — Как скоро оно пройдёт?       Лицо Нагито злобно кривится, искажая приятные черты.       — Минут десять. Или пятнадцать. Может, тридцать.       — Не планировал сидеть верхом так долго, — ухмыляется Хаджиме и вздрагивает с глубокого затемнëнного взгляда.       — А я, думаешь, когда-то планировал?       — Ещё не вечер.       — Замолчи, — огрызается он, угрожающе зажигая ногти. — И держи меня.       — О? Как интересно.       — Ещё одно слово — и я тебя сожгу.       — Хорошо, — Хаджиме крепко удерживает и одновременно с этим разглядывает знакомое до мелочей лицо. — Почему оно не подействовало на меня?       — Невосприимчивость, я полагаю.       Хаджиме охает и сильнее впивается в побелевшие запястья. Сидеть вот так максимально неловко и неудобно.       — Зато зверобой нашли, — позитивно подмечает он.       И тут же шипит с грубой попытки пинка.       …Зверобой они рвут с горем пополам. Вернее, Нагито что-то там срезает, категорически запретив прикасаться «грязными руками к растению». Либо у травников свои заморочки, либо это как-то влияло на свойства. Впрочем, Хаджиме отгоняет лишние рассуждения, понимая, что тот сад, который умещается в чужой голове, его травмирует, стоит ему только углубиться в тему.       — И что теперь?       Нагито особенным взглядом рассматривает зверобой, трепетно касаясь жëлтых цветов. Хаджиме недовольно сопит сбоку.       — Идём, — он разворачивается и на этот раз куда осторожнее вышагивает по разноцветному ковру.       — Куда?       Нагито оборачивается через плечо и многообещающе смотрит на него. Губы прорезает незаметная ухмылка.       — Топиться.       — Так бы сразу и сказал.

***

      На озеро они не успевают попасть. Нагито на половине пути сворачивает в сторону безликой горы, которая облеплена еловыми силуэтами. Верхушки деревьев опоясывают скалу мёртвым грузом. А перед ней под ядовито-яркими лучами умирающего солнца раскидывается фиолетовое облако.       — Лаванда? — вспоминает Хаджиме, осматривая беспорядочный поток, от которого выжигаются белые пятна под веками.       Нагито качает головой. Непонятно, соглашается он или думает о чём-то своём.       — На озеро ночью надо идти, — наконец отвечает он на тяжёлый вопрос, парящий над ними уже почти час.       — Зачем?       Нагито загадочно улыбается.       — Увидишь. А сейчас помоги мне. — Нагито протягивает ему нож, а сам отходит к цветущим кустам — те настолько яркие и пахучие, что Хаджиме невольно морщится. — Режь под самый корень.       Хаджиме ещё несколько мгновений раздумывает над его словами, а потом со вздохом приседает, подцепляя пальцами тонкие стволы, на которых качаются фиолетовые лепестки. Здесь ветер более умеренный: за счёт горы, которая выдерживает сильные порывы. Нагито выбрал достаточно удачное место для своей деятельности.       Хаджиме старается резать аккуратно и игнорировать Нагито, что периодически оборачивается, молчаливо контролируя его действия. Хаджиме резко дëргает нож, когда слышит надрывный кашель, похожий на вопль. Он резво опускает руку, сдирая кожу о ствол. Повезло, что не ножом.       Нагито беспокойно выпрямляется и тщательно обводит пространство ледяным взглядом. В его кулаке всё ещё зажат нож, и в этом оранжево-розовом закате среди пурпурного поля он выглядит неземным. Нагито не человек. Хаджиме часто напоминает себе об этом, чтобы не увлекаться и не забывать, кто стоит перед ним.       — Не подходи.       Голос у него настолько стальной и напряжëнный, что Хаджиме пробирает до боли в костях.       — Ты травник?.. Да?       Это мужчина. Ну, или то, что от него осталось. Хаджиме нервно смотрит на него испуганными глазами, и у него ощутимо давит липкий ком в горле. Похоже на ту красную жижу. Только его тошнит.       Нагито медленно кивает и выставляет нож. Над ними вспыхивает алый купол, защищающий от внешнего нападения, и Хаджиме неосознанно встаёт поближе к нему, принимая ту же позу.       Процесс разложения, запущенный болезнью, грубыми щупальцами выдавливает глаза: от его вида хочется сбежать, скрыться, зажать нос и раствориться из мира. Хаджиме неотрывно наблюдает за почти-мертвецом, который лежит в зарослях, и резко крутит головой в поисках звуков. Глазницы у него полыхают угольной темнотой, в которой копошатся могильные черви.       — Да я уже подойти… не смогу, — из-под обломков зубов у него выглядывает распухший язык с белым налëтом.       — Конечно, — Нагито расслабляет лицо и шёпотом заканчивает: — Что тебе нужно?       — Убей меня, — просит он, выгибаясь от ощутимых импульсов в изломанном теле.       — Нет, — твёрдо заявляет Нагито и крепко вцепляется в ладонь ошеломлëнного Хаджиме. У него руки трясутся так сильно, что Нагито выуживает нож и на всякий случай прячет его подальше. — Ты не хочешь умирать просто так. Раздражëн, наверно, что погибаешь один? Или, может быть, ты хочешь заразить остальных, чтобы не чувствовать несправедливость?       Он молчит, улыбаясь остатками губ. По его щекам ползут чëрные вены — они ужасно пульсируют, грозясь разорваться ядовитым зельем.       — Сколько вы… болеете? — неуверенно спрашивает Хаджиме.       Нагито скашивает глаза. Его взгляд похож на заинтересованно-удивлëнный. Он хочет его остановить, но после осмысления вопроса опускает ладонь. Нагито незаметно утирает полыхающие горячим рубином губы и скрывает свои пальцы, дëргая ими мантию.       — Две… недели? — тяжёлое дыхание всё чаще разрывает пространство.       Хаджиме с ужасом вперивается в без пяти минут труп, и агрессивно машет головой, хватая Нагито под руку.       — Пойдём.       От приказного тона Нагито прикусывает щëку и, блеснув презрительной холодной сталью глаз, удаляется вслед за ним. Они крепко сжимают лаванду, почти не ощущая приятного обволакивающего запаха. В нос забивается какая-то горечь и приторная гниль.       Хаджиме пытается оторваться, чтобы затушить пожар истерического непонимания, но барьер отказывается его отпускать.       — Не боишься заразиться? — Нагито крепко сжимает челюсть, надеясь, что взгляд чëрной бездны ему только мерещится. — Мы были к нему достаточно близко.       Хаджиме монотонно кивает, отплывая мыслями дальше и дальше от реальности. Лаванда маячит каким-то багровым приговором, все её естественные краски ползут слизью по дрожащим рукам. Внутренняя сторона ладоней нещадно саднит и схватывается цепким огнëм ссадины.       Даже губы белеют от нечеловеческого ужаса, который успевает прорасти в глотку кривым шипастым ростком. Он упирается в нëбо и безжалостно в него вонзается.       — А ты? — возвращает вопрос Хаджиме, начиная дышать чуть легче, когда они удаляются подальше от мертвеца.       Нагито неопределённо машет рукой. В кулаке у него зажата пëстрая лаванда, а в сумке аккуратно уложен зверобой. Фиолетовый и жëлтый, на удивление, смотрятся гармонично, когда Нагито бережно складывает их рядом и прячет под мантию.       — Может быть.       Хаджиме оглядывается на лавандовый ковëр у подножия мрачной горы и ëжится, когда его щеки насмешливо касается ледяной ветер.

***

Когда-то давно.       Свет от костра неровными мазками ложится на задумчивое лицо. Нагито хмуро поглядывает в сторону Хаджиме, чьë молчание сильно удручает в последние несколько часов.       Сегодня он его изводит активнее, чем в прошлый раз. Летающие кости Хаджиме стоически выдерживает ранним утром. Мощный взрыв котелка, после которого весь дом облепила каштановая смола, почти игнорирует, покраснев от злобы. Вечером же взрывается окончательно, психанув на липкое алоэ, что прилетело ему в лицо и своей вязкостью забилось в рот и нос.       И сейчас Хаджиме дуется, раздражëнно тыкая полусгоревшей палочкой в полыхающий красный огонь.       — Ну Хаджиме, — миролюбиво тянет Нагито, подкидывая в костёр оранжевый порошок. Тот взвивается мощным потоком в звëздное небо. Палочка Хаджиме с хрустом сжирается. — Я обещаю больше не бросаться алоэ.       — Ты найдёшь что-то иное. Я уверен. — Подмечает он, смотря на него тяжёлым взглядом.       Нагито разводит руками. На его губах зарождается надменная усмешка.       — Не буду лукавить.       — Тогда держи своё самодовольство при себе, — огрызается он и дëргается, когда его по носу шлëпает василëк.       — Букет — тебе.       И смеётся так громко, что уши отталкивают звук. Хаджиме возмущëнно сдвигает брови и ойкает со второй цветка.       — Нравится? — Нагито с превосходством вертит между пальцев третий василëк, но не спешит его отдать.       — Два на смерть, — неуверенно бормочет Хаджиме, перекручивая свежие цветы в ладонях.       Те простые, полевые — такими усеяна вся деревня. Но от Нагито они почему-то воспринимаются как самое диковиное растение на всём свете. Кипяток в груди гаснет. Больше не хочется намазать чужое лицо тем же алоэ.       — Это наивная мифологическая сказка, — Нагито вопреки словам самостоятельно вручает василëк и тепло улыбается.       — Не веришь?       Нагито пожимает плечами, темнея лицом.       — А зачем?       Хаджиме так же беспечно и немного растерянно разводит руками.       — Все верят. Надо же во что-то верить.       Всполохи огня брызгают в лицо Нагито, но разбиваются о защитный купол. Хаджиме завороженно наблюдает за этим явлением и, понимая, что от него ждут логичного завершения, неуверенно и как-то слишком однобоко добавляет:       — Без веры люди перестанут надеяться.       Нагито заинтересованно изучает его мутными глазами. В них танцует пламя.       — Разве это неравнозначно?       — Возможно, — Хаджиме неловко ëжится и смотрит в небосвод. — Вера как-то помогает в тяжёлое время, знаешь?       — Думаешь, она поможет во время этой недочумы? — Нагито брезгливо кривится и громко сглатывает. — В любом случае, у каждого она своя, — исправляется он, наткнувшись на грустный взгляд.       — А ты не веришь?       — Я ведьмак. Травник.       — Это не ответ.       Нагито молчит достаточно долго, потом с россыпью неуверенности и смущения, будто истину из него насильно вырезают, подбирает слова:       — За то время, пока мы живём, успеешь поверить во всё. Возможно, разочароваться. Причина в том, что… — Нагито расстроенно обнимает себя за живот и опустошëнно поджимает губы. — Ты сам не человек. Вот и всё.       — Разве у вас там нет никакой мифологии? — осторожно уточняет Хаджиме, подсаживаясь ближе.       Нагито грустно улыбается и облокачивается на его плечо, которое вмиг каменеет.       — Мы и есть мифология.       Холодные мурашки пузырятся, затрагивая каждый уголок не только тела — души, что серым комком висит где-то во всей человеческой сути. Восторженные иглы укалывают сердце.       — И насколько долго вы живёте?       Нагито втискивается в него сильнее, прикрывая глаза. Мутный огонь в них смывается усталостью.       — Больше человека в три раза.       — Долголетие… — удивлëнно шепчет Хаджиме. — Это здорово?       — Так долго жить? — бесцветно переспрашивает Нагито и чему-то громко усмехается. — Можно увидеть эпохи. Смену власти. Много, наверно, бунтов. Успеть повидать бесчисленное множество людей, мест, городов, которые в будущем сгниют под весом пороков.       Хаджиме в замешательстве отнимает чужую голову от своего плеча и впивается острым взглядом, ищущим слишком важный ответ.       — Нет. Я не хотел бы столько жить, — поясняет Нагито с печалью в лице. — Тяжело наблюдать, когда все твои близкие медленно умирают. А ты не стареешь. И живёшь.       — Ведьмаки стареют?       — Надеюсь, я никогда этого не узнаю. — Честно отвечает он, касаясь своей руки израненными подушечками пальцев.       В его ладони возникает ещё один василёк. Четвёртый.