Potion

      Озеро мокрое. По понятным причинам. А из-за ночных испарений даже трава вокруг покрывается ледяной водой, что проникает под мантию и оседает там жгучими каплями. Нагито неприятно морщится, уворачиваясь от трясины.       Хаджиме осторожно изучает заросшее болотное нечто, лишь отдалëнно напоминающее обычный пруд у деревни. Этот же… да чёрт знает.       Деревья гнутся, свешивая серую копну листвы — прячут застойную воду, цветущую грязной тиной, чернеющими водорослями и увядающими лилиями.       Хаджиме боится подходить ближе, но с отвратительным трепетом вытягивает шею, пугаясь чëрного омута. В нём можно утонуть. Его унесёт, если он коснётся ледяной воды.       Нагито подхватывает его под руку и шипит:       — Не смотри слишком долго.       — Почему? — тупо переспрашивает Хаджиме, не отрываясь от манящей заводи.       — Заговор. Тянет к себе и топит, — лаконично просвещает он и утягивает его вдоль зарослей. — Нам нужны особые водоросли.       — Да? — Хаджиме очухивается и уже без прежнего тумана перебирает в голове список.       — Постой пока здесь, — очень тихо просит Нагито и исчезает, растворяясь в страшной мгле.       Хаджиме лишь руку протягивает, чтобы ухватить длинную мантию, но неудачно цапает воздух.       Он отворачивается от гипнотизирующего зеркала и мысленно считает лютики, выросшие у дороги. Ночь напоминает горячую лихорадку: мрачная, устрашающая, ложится беспокойным липким капканом на плечи. Хаджиме ведёт плечами и прислушивается.       Даже звуки мёртвые. Лишь ивы нагоняют беспокойство своим скрипом.       Лунные блики мечутся по озеру, протягивают безобидные белые ладони ко дну, упорно застревая в болотной жиже.       Хаджиме всё ещё неуютно и жутко до бурых прожилок в ладонях.       Наконец возвращается Нагито. Шорохи кустов прекращаются в одно мгновение. Хаджиме оборачивается и испуганно замирает. Перед ним восстаёт нежить. Её глубокие провалы в полностью чëрных глазах жадно вцепляются в его бледное лицо.       Он мог бы сказать что-то вроде «лучше бы я утопился», однако ему остаётся только завороженно смотреть на непонятное существо в изорванном белом платье. Её мокрые волосы — нет, нет, это водоросли — стоят дыбом. Словно она увидела что-то страшное.       Нежить обнажает острые изломанные зубы в хищной улыбке. Трупное разложение упорнее бросается в глаза. Хаджиме даже несмешно. Хотя от дикого страха хочется заорать и бежать назад — в глубокий пруд.       Челюсть существа неестественно выгнута, в щеках зияют вполне ровные зубы. Она распахивает свой рот, и Хаджиме понимает, что его изучали. Вдыхали страх, питались энергией.       Он уворачивается от костяных пальцев и ныряет в заросли осоки. Она больно режет его лицо и руки, но Хаджиме игнорируют любую вспышку боли. За ним нечеловеческие шаги звучат как смертный приговор — они такие стремительные и жуткие, что никогда не хочется оборачиваться.       Хаджиме вскрикивает с крепкой хватки на плече и с завороженным ужасом смотрит прямо в мёртвое лицо. Нежить довольно скалится, обнажает зубы и пытается вонзиться ими прямо в лицо. Хаджиме приходит в голову самая глупая затея в его жизни: он вскидывает руку и целится ей в глаза, но его тут же кусают за ладонь.       Иглистая боль схватывает руку. Вопль разрывает ночную тишину. Нежить отшатывается и верещит напару с ним, хватаясь костями за язык. Хаджиме шокированно мечется взглядом то к обильной крови, струящейся мощными толчками, то на тварь, которая вычищает эту самую кровь изо рта.       — Помеченный, — шипит она низким голосом. Хаджиме чудом разбирает вполне человеческую речь, и кровь в почерневших венах разрывается от холода.       — Ты… Ты… — Хаджиме панически вздрагивает и судорожно вздыхает, давясь воздухом.       Нежить не шевелится. Отплëвывается зелëными сгустками. Её облик похож на призрачный. Глаза жутко вертятся в глазницах, и она изломанным телом дëргается в сторону, когда Нагито рубит острым ножом ей в плечо.       В воздух взвиваются водоросли-волосы, и Нагито тут же их ловит, крепко стискивая.       — Пошла отсюда, падаль, — рычит он, наставляя оружие прямо в глотку ухмыляющейся нежити.       Она разводит белые руки в стороны и гортанно хохочет. Хаджиме видит размытый силуэт, но и этого вполне хватает, чтобы корни волос затвердели из-за скрипучего страха в висках. Кровь больше не идёт, однако вид прокушенной руки и следов от зубов посылает мерзкую тошноту.       Нежить падает в кусты и окончательно пропадает. Нагито подлетает к нему и хватается за ладонь. Хаджиме опустошëнно молчит. Грудь трясëтся из-за недостатка кислорода.       Звенья тревожным звоном вгрызаются в затылок, отчего сердце покидает рëбра и перемещается в гудящую голову.       — Что она сказала? — Нагито омывает его руку и внимательно осматривает укус.       — Помеченный.       Нагито застывает, поднимает удивлëнный взгляд и вновь молчит. Не отвечает. Не проясняет — а сам всё понял.       — Ты знаешь, что это значит?       Нагито напряжëнно сжимает губы, накладывая повязку, вымоченную в едком лекарстве.       — Не знаю.       Хаджиме не верит. Вообще.       …Они в угнетающей тишине выбираются с озера.       — Что это было?       — Болотная ведьма, — откликается Нагито и поднимает клочок водорослей. — Такое растёт только на её голове.       — Я видел болотных ведьм… Они не такие.       Сомнительность в его голосе заставляет Нагито пояснить:       — Она доживает свои дни.       — И она пыталась сожрать моё лицо, — в ужасе добавляет Хаджиме и под насмешливые искры в серых глазах ощупывает свои щëки. — К слову… Водоросли, которые нужно было найти…       — Да, — осторожно подтверждает Нагито, заметив высоко приподнятые брови и какое-то отчаянное выражение лица. — Я догадывался, что ты не знаешь, где их достать.       — Поэтому оставил меня там?       Нагито щурится. Лукавая улыбка совсем не нравится Хаджиме.       — Не в качестве жертвы, не переживай. Я собирался её поймать, но она обошла меня. И вцепилась в тебя.       — Час от часу не легче.       Нагито смеётся, пока Хаджиме сводит вместе лопатки из-за ледяной судороги. Испарения всё ещё оглаживают подрагивающее тело. Рука перестаёт адски гореть и пульсировать.

***

      Кипящий котёл выглядит завораживающе. Хаджиме наблюдает за плавными движениями Нагито, который иногда сжимает губы, когда зеленовато-фиолетовый пар устремляется в его красное от жара лицо.       — Что случилось с Чиаки?       Хаджиме тяжело сглатывает и опускает голову. Не нужно говорить. Наверно, лучше смолчать, заштопать подрагивающие губы плотным нитями и завязать в несколько узлов. А Нагито ждёт. Помешивает что-то, разглядывая его боковым зрением.       — Заболела.       — Это я уже понял, — глухо откликается он и замирает с деревянной ложкой в ладони. Водоворот в котле безостановочно затягивает травы. Где-то издевательски всплывают водоросли. — Ты ходил к ней?       Неровный свет от свечей пляшет по задумчиво-напряжëнному лицу Нагито. Хаджиме тоже ловит мрачные двигающиеся тени — его лицо олицетворяет нечто потустороннее.       — Иначе я бы не узнал.       Нагито понимающе мотает тяжëлой головой и, подняв ложку с капающим отваром, без страха слизывает еë дно. Он морщится, выдавая:       — Горько.       Хаджиме уже видел колдовство над котлом, поэтому отстранëнно следит за всеми нелогичными, на его взгляд, действиями.       В голове зреет ядовитая тяжесть.

***

Когда-то давно.       — Ты куда? — Хаджиме вылетает на улицу вслед за нервным Нагито, который едва успевает набросить накидку и бросается в пасть мглы.       Нагито моментально застывает, оборачивается с безумно сверкающими глазами и быстро поясняет:       — Мне нужен асфодель.       И испаряется. Хаджиме топчется пару секунд на месте и кидается вслед за ним.       — Стой, — зовёт он и крепко ухватывается за твёрдое плечо. Нагито слишком вытянутый, слишком беспокойный, слишком странный.       Нагито и вправду тормозит, затравленно смотрит на тяжëлую руку и, взмахивая мокрыми волосами, уворачивается. Хаджиме вновь сжимает ледяной воздух, а когда понимает, чертыхается и отправляется домой.       Он привык к странностям этого невозможного не-человека, привык к его резким восклицаниям, к неожиданным побегам в ливень и жуткую грозу, когда небо схватывается лиловыми молниями, привык к летающим предметам и травам. Привык ко всему. Почти.       И в этот раз так же привык бы, если бы не одно но. Уходя, Нагито всегда уведомлял его или оставлял парящую по комнате записку.       Сейчас… Сейчас его бешеный взгляд вызывал острый страх — рëбра волнительно сжимались, отчего дыхание тяжелело и обрывалось.       …Наутро Нагито не возвращается. И Хаджиме беспокойно выглядывает в окно, вертится у маленького палисадника в доме, который рос исключительно по инициативе наглого травника.       Зато у калитки мелькают знакомые волосы.       — Привет, Хаджиме.       Он оборачивается и тянет грустную улыбку.       — Здравствуй.       Чиаки присаживается рядом с ним на выкрашенные половицы крыльца и отчуждëнно вглядывается на нежно-жëлтые облака. Рассвет завораживающе красив.       Она появляется в деревне совсем недавно. Нагито сразу же завязывает с ней знакомство, и чаще всего они втроём могут бездельничать на улице, валяясь на тëплой земле. Чиаки заинтересована в травах, хотя и не имеет никаких способностей: собирает их, сушит, удачно продаёт, если кто-то забредает к её дому.       Поэтому Нагито перестаёт так часто исчезать в лесах, отплачивая ей настойками и всяческими интересными цветами. Чиаки разбирается в их символике, и почему-то смущëнно улыбается, когда замечает в ладонях Хаджиме васильки.       — Почему ты тут сидишь?       — Не спится, — наполовину сознаётся он. Его палец ковыряет облупившуюся бледно-коричневую краску, и он шипит с острых заноз, впивающихся в кожу.       — Нагито куда-то ушёл, да? — догадывается она и сочувственно гладит его предплечье. — Я ему принесла асфодель. Он вчера просил.       Хаджиме громко выдыхает и убито спрашивает:       — Когда он тебя просил?       — После полудня, наверно, — припоминает Чиаки и пододвигает ему замотанные пучки белоснежных цветов.       Хаджиме смотрит на них и совсем ничего не различает. Корень языка у него как-то странно расширяется, и он не может дышать. Лишь отчаянно сжимает губы и впивается пальцами в ладонь. Мысли мешаются с невероятной скоростью, вспыхивая холодным огнëм — он обхватывает его воспоминания, чувства и жрëт с громким хрустом.       — Чиаки, что значит асфодель?       Она размыкает губы и не находит слов. Потерянно молчит, опуская руку. Хаджиме так и не принимает асфодель. У Чиаки догадливо расширяются глаза.       — Смерть. — И более осознанно добивает: — Они значат смерть.

***

      Нагито объявляется через два дня, за которые Хаджиме уже перестаёт на что-то надеяться. Он встречает его с бледным лицом и чëрными от ужаса глазами.       Нагито нездорово улыбается и приветливо машет ему рукой. А потом возмущëнно шипит с сильного удара в скулу.       — Ну-ну, — успокаивающе тянет он, двигая челюстью. — Чего ты злишься?       — Ты идиот! — кричит Хаджиме и вцепляется в свои волосы, чтобы справиться со стреляющей болью в висках. — Какой придурок пропадёт на два дня?       — Мне нужно было, — тихо, будто извиняясь, отвечает он.       Его губы сильно изранены. Он часто облизывает их и незаметно кривится. И в уголках рта пестреют чëрные пятнышки. Они завораживают, притягивают внимание. Однако Хаджиме поражëнно стискивает зубы и молчит.       — Куда нужно было? — уже спокойнее спрашивает он, опустошëнно махнув рукой.       Нагито виновато плетëтся сзади.       Будь проклят староста, который засунул его к нему в дом. Будь всё проклято.       — Ты не поймёшь.       Хаджиме застывает. Его взгляд мечется по тëмному коридору с такой скоростью, что глазные яблоки грозятся выпасть и сбежать к чёрту. Сердце заливается истеричной дробью, трепыхается в горле и отдаëт шершавой лентой в переносицу.       — Расскажи.       Нагито снисходительно качает головой, чуть улыбаясь. От уголков губ текут трещины, но он, кажется, их совсем не замечает.       — Тогда извини меня.       Хаджиме поворачивается и растерянно смотрит в тоскливые глаза. В них что-то полыхает, сносит всю жизнь подчистую. Нагито выбирает. И это колебание ломается с ощутимым треском.       Хаджиме не понимает.       Не понимает, когда чернеющие губы накрывают его. Нагито, холодный, испуганный до трясущихся рук, которыми он ухватывается за каменные плечи Хаджиме, смотрит в его глаза с бешеной мольбой — мольбой о помощи, о спасении, которое он никогда не сможет заслужить.       — И всё же, что ты будешь делать после смерти? — непринуждëнно интересуется Хаджиме.       Нагито вскидывает голову, продолжая ворошить засохшие ромашки.       — Жить.       — После смерти?       Нагито задавливает печальную ухмылку, из-за чего его лицо кажется ненастоящим.       — Это будет только началом. Для меня. Ведьмака.       Хаджиме задумчиво кивает, неприятно поëжившись.       — Почему?       — Меня нигде не примут. Ни там, — его взгляд забавно опускается вниз, а палец взмывает вверх. — И тем более не там.       — Небытие?       Ромашки с треском ломаются.       — Хотелось бы мне верить в это.       Хаджиме пытается отцепить его от себя, чувствуя, как чëрный яд липнет к губам, как Нагито остервенело не кусает — жрëт его губы до кровавого мяса, слизывает горькую жидкость и едва ли не рыдает.       От отчаяния, наверно, и безумия, вспыхнувшего вокруг них зелëным огнëм. Вокруг Нагито летают искрящиеся всполохи. Хаджиме всё ещё сжимает худое лицо в ладонях, надавливает на челюсть и, отстраняясь, обречëнно хохочет.       На губах тлеет вязкий ил.

***

      — Ему нужно настояться два часа, — Нагито, жмурясь, резво ставит котëл в деревянный таз с ледяной водой. Он трясëт обожëнными руками и несколько раз широко облизывает ладонь с отваром. — Ты мог заболеть.       Хаджиме апатично хмыкает, поднимая брови.       — Мог.       — Не страшно?       Они сталкиваются уставшими взглядами. Человеческим и потусторонним.       — Страшно.       Нагито понимающе кивает и вновь возвращается к отвару, монотонно помешивая его против часовой стрелки. Хаджиме неуютно подбирается, неловко стучит мелко подрагивающими пальцами по острому колену и наконец решается.       — Здесь душно. Я прогуляюсь.       Нагито машет покрасневшей ладонью на дверь.       Там и вправду жарко. А ещё там Нагито с серыми глазами, в которых гремят в тяжёлых мëртвых облаках грозы.

***

      Ветер ерошит полевые цветы и травы. Хаджиме аккуратно пробирается по нему, стараясь игнорировать мрачную чащобу. Из её пасти жутко улыбаются старинные могилы.       — Шёл бы ты отсюда.       Хаджиме вздрагивает от высокого голоса молодого парня. Он смотрит на него жуткими красными глазами, под которыми цветут чëрные пятна. Парень прижимает к лицу тряпку, смоченную в чём-то странном — сладковатый запах забивает нос Хаджиме.       — Почему?       Парень вздëргивает бровь и качает головой, срезая фиолетовый цветок. Хаджиме узнаёт его, поэтому более внимательно присматривается к изящно-опасным лепесткам.       — Они вызывают агрессию. Если ты на меня сейчас бросишься, я тебя прирежу.       Травник — а это именно он — до смешного похож на Нагито. В груди цветочным ураганом вспыхивает нежность.       — Я невосприимчив.       Травник молниеносно вскидывает голову и сощуривается. Тряпка плотнее прилегает к лицу.       — Невозможно.       Хаджиме с иронией разводит руками в стороны, демонстративно вдыхая глубже.       — Ты… — парень нервно вздëргивает один из цветков, вырывая его из земли, и тычет фиолетовым аляпистым пятном в Хаджиме. — У тебя это с рождения?       — Я только недавно с ним столкнулся, — Хаджиме заинтересованно присаживается рядом, победно смотря в глаза напряжëнного травника, и забирает у того цветок из руки. Он странно ухмыляется, прислоняя лепестки к носу. — Мне сказали, что я невосприимчив.       — Тебя не кусали? — парень небрежным жестом бросает нож в корзину. — Болотная ведьма, например.       Хаджиме пару секунд боковым зрением разглядывает прокушенную руку и отрицательно качает головой.       — Тогда, наверно, с рождения. Интересно даже. — Травник щурится, подхватывает цветы и весёлым голосом, в котором проскальзывает нечто тяжëлое, спрашивает: — Не против, если я возьму твою кровь для своих нужд?       Хаджиме предусмотрительно отступает и тянет «не-а».       — Если просто предположить, — быстро добавляет Хаджиме, заметив, как парень складывает свои вещи, — я могу получить иммунитет от её укуса?       Травник озадаченно всматривается в танцующие цветы. Его обветренные губы кривятся в хилой усмешке.       — Если ты хочешь невосприимчивость к любым заболеваниям, тебе нужно получить не укус ведьмы. — Он вдруг резко поднимает свою корзину и устремляется к тропинке.       Хаджиме широкими глазами наблюдает за попыткой бегства и несколько обречëнно кричит ему:       — Эй!       Травник злобно шипит, останавливаясь у камышей:       — Поцелуй ведьмы. Только через него она передаёт тебе мнимое бессмертие.       Хаджиме взволнованно задирает рукав и с удушающим страхом всматривается в уродливый укус, цветущий чëрными отравленными венами. В голову навязчиво втискивается мысль, что он медленно сходит с ума.       …Сначала он бесцельно шатается по пыльным улицам деревни, высматривая кислые лица жителей: те уже давно утратили веру в даже самое жалкое спасение от инфекции, которая забивается в их тела с поразительной скоростью. Возможно, Хаджиме видит их последний раз в жизни. Не в своей. В их. Они умрут, если сюда прибудет кто-то посторонний.       Носители опасны.       Рука болезненно схватывается чëрным огнëм. Нагито несколько раз убеждает его в том, что это несмертельно. А жуткие вены и пульсирующий укус — неприятный побочный эффект.       Хаджиме прикрывает лицо, проводит по нему ладонью, желая содрать кожу до последнего слоя. Чтобы боль ошпарила мелкими иглами, чтобы его топило в жгучем огне, чтобы он выл от тупого отчаяния, которое уже проросло шипастым цветком в лëгких.       Хаджиме хочет выть. Правда. Он со смирением задирает второй рукав. Под ним нет кровопотëка, нет страшных отпечатков зубов. Нет ни единого напоминания о чëрных венах.       Там лишь пятно.       Трупное.

***

      — Мне тут парень сказал, — Хаджиме прижимается плечом к дверному косяку, нервно разглядывая сгорбленную спину. — Что ведьма, — он грустно усмехается, обнажая предплечье, — дала мне противоядие.       Нагито смотрит из-под плеча, пылая настороженным взглядом. Зрачки его гипнотизирующих глаз опасно сужаются, словно ему в лицо бьёт белый свет.       — Я не знаю.       — Знаешь, — настойчиво давит Хаджиме, ухмыляясь дрожащим уголком губ. — С самого начала знал.       — Какое противоядие оно тебе дало?       Хаджиме тяжело вздыхает, водит усталым взглядом по дому и чувствует, как его медленно топит в чëрном омуте истерика.       — Какое? — грубо рявкает Нагито, подрываясь с места. — Она хотела тебя сожрать! Какое противоядие?       — Не она, — Хаджиме мрачно щурится, подрагивая руками. — Не она мне его дала.       Нагито замирает. Весь гнев течёт уродливыми красками с серого лица, капая в пустоту. Он бледнеет, и от головокружения отступает назад. В глазах на мгновение становится темно — настолько страшно, настолько жутко, что Нагито бессмысленно ищет хоть что-то рядом с собой, чтобы вернуть себя в реальность.       Он остервенело отбрасывает стул и налетает поясницей на стол. Его глаза безумной каруселью крутятся по дому, пока не замирают на не менее напуганном Хаджиме.       — Это было тебе во благо.       Его шёпот слышится громким ударом в лоб. Хаджиме понимающе поджимает губы.       Трупное пятно словно раскрывает пасть, проглатывая весь мир.

***

Когда-то давно.       Нагито замечает его однажды ранним утром. Оно похоже на грязь, потом — на идиотскую шутку.       Нагито придирчиво всматривается в изуродованный кусок кожи, пытаясь — упорно! — отрицать происходящее. Хаджиме не замечает, как-то неосознанно потирает руку и по-прежнему ругается на летающих лягушек.       Нагито несмешно. Его окунает с головой в вязкий ил паника, удерживает в скользких водорослях настоящее, неподдельное осознание — Хаджиме умирает.       И стремительнее, чем может себе представить. Нагито бешено носится по палисаднику, истерично дерëт волосы, пытаясь отвести их за уши, судорожно дышит в сложенные ладони, чтобы прийти в себя. Однако всё месиво мыслей жестоко отвергает любые рациональные решения, предпочитая гонять по бесконечному кругу одно — Хаджиме не помочь.       Ни единым цветком, которые Нагито от отчаяния и душераздирающей боли вырывает, соскабливая кожу до мелких росчерков ссадин, ни травами, от которых он сторонится, словно прокажëнный, понимая, что ему нельзя разрушать то, что может понадобиться в будущем.       Нагито панически вдавливает обломки ногтей в глаза, измазывает лицо в грязи, иногда хохочет, уткнувшись в колени.       Пока Хаджиме с Чиаки в лесу, он вымещает всю злобу и острое принятие, вытирая ледяные слёзы. Они кажутся чëрными — то ли от обречëнности, то ли от страшного желания вскрыть грудную клетку и раздробить каждую кость, развеять их, посыпав горячим пеплом. Углями.       А потом, когда лицо горит от царапин, а волосы топорщатся, как у скоморохов, Нагито вдруг замирает на месте, перестав трясущимися ладонями перебирать уже мёртвые цветы.       Болотная ведьма.       Единственное существо, способное спасти человека.       В её слюне содержится противоядие. Когда Нагито изучал родительские книги, он вначале воодушевился: открывается столько возможностей помочь людям, себе, всему миру.       Каждому.       А оплата смехотворна: всего лишь половина жизни.       Однако поцелуй-укус, который нужно еще каким-то образом выбить из ведьмы, впитывается в тело в течение трёх дней, не более. Он может передать противоядие другому человеку вместе с кровью — и на этом всё.       Нагито, как знахарь, нашёл эту вещь ужасно бесполезной. А отдать своё долголетие ради собственной безопасности чересчур эгоистично. И, наверно, обидно.       После встречи с Хаджиме эти бредовые мысли медленно перерастали в приемлемые. Теперь всучить твари половину жизни казалось чем-то притягательным и ужасно правильным.       Нагито вытирает мокрое лицо во второй раз, возвращается в дом, несколько раз умывается, чтобы избавиться от грязи, и с остывающим разумом принимается думать, где можно найти болотную ведьму.       Тем же вечером хлещет ливень: он почти пробивает стëкла, которые опасно трясутся в такт агрессивным каплям. Позже сизое небо с массивными мрачными тучами освещают лиловые молнии, а от грома дрожит посуда.       Нагито уныло вглядывается в серость, что отражается в его бездушных глазах, и вздрагивает, когда Хаджиме шипит, задирая рукав.       — Где я руку-то обжëг? — тихо спрашивает он сам себя, непонимающе нахмурившись.       Нагито отгоняет колючую панику в лëгких и срывается с места. Он отвязывается от растерянного Хаджиме, вытирает резким движением мокрое из-за дождя лицо, и исчезает в глубине массивного леса.

***

      Ведьма оказывается молодой. Видимо, к ней часто приходят и просят о ненастоящем бессмертии, отгораживая себя от гниющего гроба.       Она хищно скалится обломками зубов, неотрывно и голодно рассматривает бледного Нагито, а её волосы с проблесками водорослей мокрой тряпкой ползут по плечам.       — Я отдам тебе половину жизни, — сбивчиво шепчет Нагито, изумлëнно уставившись на болезненно алые губы, с которых капает чëрный яд.       Ведьма мгновенно сбрасывает облик опасной твари и стучит по неестественно вдавленному подбородку разбухшим пальцем.       — Ведьмак, — довольно рычит она, улыбаясь. — В полтора раза больше лет, чем у человека.       Нагито медленно кивает и, вздохнув, закрывает глаза. Следующее, что он чувствует — нестерпимая боль.       Ведьма, будто назло, прокусывает его губы насквозь, выдирая приличный кусок, впрыскивая угольный яд. Нагито, сцепив зубы, невнятно кричит, и инстинктивно шарит руками по костлявым плечам, чтобы оттолкнуть тварь. Та вынимает испачканные зубы и безумно хохочет, жадно вылизывая кровь со своего лица. Её бездны мечутся по белому лицу осевшего Нагито, у которого разодраны все губы.       — Больно? — издевательски шипит ведьма, стирая остатки крови с щеки. — Пока идёшь домой, зарастëт.       И она ныряет в мутную воду спиной вперёд.       Нагито искренне желает ей размозжить череп о корягу.       Губы совсем не заживают, когда Нагито пересекает черту злополучного леса. Поэтому ему приходится бродить пару дней в пустоте, чтобы залечить истерзанное лицо.       …А потом, сгорая от бессилия, он целует Хаджиме, чтобы отдать чëртово бессмертие.       Чтобы спасти человека, который в одно мгновение перестаёт гнить и разлагаться от несправедливой болезни.       Чтобы вытянуть в мир того, кому он отдал всего себя.       Тому, кто властен над ним до самого конца.

***

      — Ты отдал половину жизни, чтобы… чтобы…       Хаджиме ошеломлëнно прислоняет кулак ко рту, тяжело выдыхая полыхающий воздух.       — Да, — равнодушно подтверждает Нагито. — Я не хотел твоей смерти.       — Какая тебе была разница? — грубо шипит Хаджиме, оказываясь близко к по-прежнему апатичному собеседнику. — Мы были никем друг для друга. Ты же знаешь. Отдать чëртово долголетие! Ты чокнутый.       — Мы уже говорили об этом. — Нагито печально улыбается одними глазами. — Мне не нужны столетия ради пустоты.       — Но это твоя жизнь, — Хаджиме беспомощно вцепляется в его плечи, желая достучаться до того, кто въелся в его судьбу нестираемым пятном. — Ты о себе вообще не думал?       — Я думал о тебе. Думал впервые о ком-то другом, кроме себя.       — Ты знахарь, — Хаджиме надеется уличить ложь в безразличном голосе, но чувствует там то, чего боится больше всего.       — Я думал о ком-то другом в ущерб себе, — поправляет Нагито. — Считай это моей прихотью.       — Ты совсем не понимаешь? — с гневом в глазах шепчет Хаджиме, вдавливая дрожащие пальцы в чужое тело. — Зачем? Я не стоил твоей жизни. Не стоил того, чтобы ты утратил свою… своё будущее.       Нагито едва расцепляет крепкую хватку, подхватывает подбородок Хаджиме, заставляя его посмотреть на себя, и убийственно преданно вглядывается в золотистые глаза.       — Конечно, ты стоишь всего. Любой вещи: и мелочи, и моего долголетия, и, тем более, жизни.       Хаджиме бледнеет ещё сильнее. Чëрные синяки под веками темнеют, затягивают своим мраком в чужую боль, от которой не хочется прятаться — принять и вцепиться, чтобы навсегда забрать себе.       Лучше сходить с ума от раздирающих отростков в глотке в одиночестве, чем позволять другим брать на себя это проклятие.       Хаджиме обречëнно обнимает худое лицо и прижимается в сухом поцелуе к израненным губам — быстром, бесчувственным и пресном.       — Я устал, — шепчет Нагито, ощущая приторный привкус яда.       Хаджиме вновь целует его, захватывает тонкие губы, пытаясь раскачать напряжëнного Нагито, и счастливо улыбается, чувствуя слабый отклик. Нагито кладёт ладонь на чужой затылок, зарываясь костлявыми пальцами в густые волосы. Он охотно отвечает, слизывает кровь с нижней губы Хаджиме, в одно мгновение понимая, что привкус угольного яда ему лишь мерещится.       Это всё тот же Хаджиме, которому он отдал своё сердце.       Это всё тот же Хаджиме, ради которого он заплатил такую цену.       Тот же Хаджиме, которого он любит до удушливой нежности в животе.

***

      — Для чего оно тебе? — Нагито задумчиво болтает колбочкой с отваром. — Не для Чиаки же, да?       Хаджиме согласно хмыкает и покрепче обнимает Нагито, что восседает между его ног, привалившись к нему.       — Это трупное пятно появилось совсем недавно. Но, судя по всему, на этом все процессы болезни замерли. А я… решил хоть что-то сделать. Вначале боялся идти к тебе, потому что, ну, мог заразить. А когда всё остановилось, решил себя обезопасить.       — Ты не хотел умирать, — бесцветно комментирует Нагито и, подняв колбу в воздух, отправляет её на стол. — Я даже рад, что не рассказал тебе о яде раньше.       Хаджиме умиротворëнно откидывает голову, чувствуя приятное спокойствие. Теперь и вправду всё будет хорошо.       Возможно, зная о своём бессмертии, Хаджиме не пошёл бы к Нагито. И их пути навсегда бы разминулись.       — Я думал, что ты сбежал из-за обстановки и эпидемии, — он мягко гладит ладони Нагито, ощущая каждую царапину и шрам.       — Я боялся, что ты меня придушишь из-за поцелуя. Поэтому умотал в закат, красиво сверкая пятками.       Хаджиме громко смеётся.       — А как там Чиаки?       — По тебе скучает.       — Я бы хотел с ней увидеться, — Нагито тяжело вздыхает и поднимается, чтобы убрать котёл.       Хаджиме, наблюдая за ловкими действиями потускневшего Нагито, неосознанно говорит:       — Возвращайся ко мне.       Нагито вскидывает голову. Серые глаза, сверкающие теплом, расширяются в искреннем удивлении.       — Я ведь могу и согласиться.       — Хорошо, — Хаджиме улыбается — до лёгких касаний перьев в желудке, до счастливых искр в золотистых глазах, до радостно дрожащих губ. — Возвращайся.       Нагито откидывает зверобой. Он приземляется на колени рядом с Хаджиме, хватается за его руки и, выдерживая пристальный взгляд, шепчет:       — Хорошо.