Начиная новый путь

Четуми зажгла светильники — блеклые лучи утреннего солнца едва-едва освещали ее хижину, опустевшую после того, как обоих родителей безвозвратно унесла вспышка лихорадки десять лет назад. Она не слишком по ним горевала, но все же дом ее стал неуютен, и она нередко чувствовала себя одиноко, потому и любила время от времени приводить кого-нибудь в свою постель. С недавних пор ее домочадцами стали растения — вместе с наставником они наскоблили в плотно сбитые ящички здешней неприветливой земли и набрали талой воды в медные ведра, чтобы тауренка пробовала свои силы, выращивая из одолженных у Фамарейна семян лекарственные травы. Опустившись на колени перед одним из ящичков, девушка заботливо покачала в ладонях семечко сребролиста, опустила его в оттаявшую почву, полила набранной в горсть водой и, закрыв глаза, сосредоточилась. «Ни единого слова вслух!» — учил наставник. — «Не позволь своей ворожбе стать достоянием чужих ушей!» И она обратила к семечку свои мысли вместо голоса. Знакомое покалывание в пальцах преобразилось в сгусток мягкой, будто бархатной энергии, которая, сочась между пальцев тауренки, окутала почву. «Расти, мое семечко. У тебя получится. Напои себя талым снегом, накорми себя солью, и выбирайся наверх, к свету!» Она почувствовала, как семя выпускает свой первый стебель; как укореняется молодой росток; как первые листья семядолей опадают и сменяются настоящими листьями; как развертывается в полную силу молодое, здоровое растение… Четуми открыла глаза и радостно улыбнулась — огромный, лохматый куст сребролиста украшал собой ящик, оказавшийся слишком тесным для такого гиганта. Тауренка схватила ящик подмышку и выбежала наружу. «Спасибо, мое семечко, спасибо! Какая ты умница, семечко!» — Фамарейн! — позвала она, вихрем влетев в аптекарский дом, но встретил ее только заспанный Антаэль. — Чего теб… — пробурчал син’дорей и запнулся на полуслове. — Ого… — Где Фамарейн? Я хочу поблагодарить его за отличные семена! — тауренка поставила ящик с кустом сребролиста на пол и хотела пройти дальше, но с лестницы, ведущей в приемную комнату, уже спускался сам аптекарь в сопровождении наставника. — Доброе утро, Четуми, — улыбнулся Арьери и, увидев ящик с сребролистом, рассмеялся. — Да у тебя скоро появится собственный аптекарский огород! — Это было бы неплохо, — без тени улыбки ответил эльф и, присев на корточки перед сребролистом, критически осмотрел растение. Затем выдернул из ящичка, перевернул корнями вверх и хмыкнул. — Для первого раза сойдет. — А… что с ним не так? — удивилась тауренка. — Я постараюсь в следующий раз лучше, только скажите, что не так? — Много ботвы и слабо развитая корневая система. Почва не настолько неплодородна, чтобы давать такие скудные результаты, — ответил аптекарь и, отряхнув куст от земли, положил к себе на стол, а затем, одолжив у полукровки кинжал, сделал на стебле продольный надрез — полился мутный жиденький сок. — Внутри — вода водой, содержание минеральных солей минимально. Четуми почувствовала, как сгорает от стыда. — Не стоит переживать, не лучший результат — тоже результат, — попытался приободрить ее полукровка. — Вероятно, ты поторопилась и слишком много внимания уделила скорости, с которой развивались всходы. В следующий раз постарайся проконтролировать темп роста и больше усилий приложить к достижению качественных, а не количественных показателей, договорились? — Я сейчас же начну практиковаться! — и тауренка уверенно развернулась к выходу. — Я больше не буду попросту переводить ваши семена, Фамарейн! — Надеюсь, — буркнул тот, натягивая теплые сапоги на двойной чулок. — Я попросил бы тебя немного повременить с практикой на дому, Четуми, — задержал девушку наставник, набрасывая на плечи свою черную мантию, висевшую тут же на крючке. — Если все пойдет по плану, то к концу недели у нас появится должным образом обустроенная классная комната, и твои занятия больше не будут проходить в одиночестве. — Правда? — стараясь скрыть накатившее на нее смущение, пролепетала тауренка. — Да. Если ты не откажешься нам с Фамарейном в этом помочь, мы можем успеть и раньше. — П-с-с… — прошелестел у самого уха Антаэль. — Я бы на твоем месте отказался. — Нет-нет, я теперь абсолютно свободна по утрам! — заверила Четуми, освобожденная от всех прежних трудовых повинностей, как и многие другие ребята. — Мне несложно! — Тогда вперед, — и аптекарь переступил порог, шагнув на расчищенную от снега центральную дорогу. По мере того как они приближались к громаде, грозно нависавшей над всем поселением, Четуми поняла предостережение Антаэля — им предстояло войти в дом старого Ровэн. От этой мысли на загривке мех встал дыбом. На крыльце, поигрывая кабацкие куплеты, развалился Зайнир. При виде пришельцев он зевнул во весь рот. — Ну наконец-то! Еще не рассвело, а я вас уже ждал! Привет, Четуми. Надеюсь, ты не боишься выскакивающих из ниоткуда призраков прошлого и родовых проклятий, вызываемых одним прикосновением к древним гримуарам. — Что? — тауренка посмотрела на наставника, который зачем-то закрыл себе нос и рот темным платком. — Одному Элиазару не нужно столько места, сколько есть в его особняке, — ответил тот, — и он великодушно согласился поделиться им. Но при одном условии. — ГЕНЕРАЛЬНАЯ УБОРКА! — провозгласил Зайнир, откладывая гитару в сторону и тоже закрывая дыхательные пути какой-то тряпкой. Точно такую же он протянул тауренке. — Спасибо… а причем тут призраки и проклятья? — Не думаешь же ты, что я просто так согласился бы выметать пыль и убирать по углам паутину! — фыркнул аптекарь, натягивая на себя маску. — Мы впервые увидим то наследие, что оставила по себе почившая госпожа Ровэн — Амаранта всю молодость провела в авантюрах, в ее архивах должно было остаться немало ценного. Кроме того, Эл позволит поближе взглянуть на свою личную коллекцию рукописных источников и рукотворных артефактов… — Не просто «позволит взглянуть», а «передаст в общественное пользование», — поправил эльфа бывший заклинатель. — После того, как ватага твоих нерадивых учеников «общественно попользует» коллекцию, от нее ничего не останется. — Подобные вещи должны использоваться по назначению, а не украшать стеллажные полки… Продолжая беззлобно переругиваться в том же духе, они вошли в устрашающий своими размерами дом, чьи комнаты были отданы во власть спертого воздуха. Тауренка с троллем обменялись многозначительными взглядами и последовали за ними. Те комнаты, через которые они прошли, были, конечно, очень темными и пребывали в запустении, но отличались образцовой чистотой. Четуми догадалась, что жившая по соседству Мира никак не могла позволить родному отцу жить в грязи и беспорядке. Но вот в тот загроможденный разнообразным скарбом, запруженный ошметками пыли и покрытый плесенью чулан, на пороге которого их поджидал сам Ровэн, Миру, похоже, не впускали. Сюда никого не впускали. Долгие и долгие годы. Четуми поморщилась от мерзкого запаха, пробившегося сквозь маску. — Ох и запашок… — пробормотал Зар. — Ну что, — хмыкнул Ровэн, упирая руки в бока. — Еще не поздно оставить эту затею. — Даже не надейтесь, — ответил ему полукровка, достал из сумки, перекинутой через плечо, планшет с растянутым на нем пергаментом и остро наточенный карандаш и передал тауренке. — Четуми, будешь делать опись всего, что мы найдем. Зайнир, сбегай за вениками — я видел их у комода в соседней комнате. — Момент! — и тролль шмыгнул в лабиринт темных смежных помещений. — Четуми, так ведь? — обернулся старик Ровэн, этим утром на удивление моложавый и опрятный, к тауренке. Та опустила глаза долу. «Ну привет, старый хрыщ». — Кажется, мы еще не встречались лицом к лицу. «Поверь, ты не много от этого потерял». — Хорошо помню твоих родителей — Нуму и Рампаго. Очень много сделали для нас в первые годы. Тауренке очень хотелось глумливо присесть в нелепом реверансе, но она сдержалась. «Как мило, что ты помнишь имена своих рабских тружеников!» Вслух девушка робко выдавила: — Они… отзывались о вас с почтением… — Это мне следует отзываться о них с почтением. — Вы тогда разрешили провести традиционные обряды воздушного погребения… — Но сам при них не присутствовал. До сих пор жалею. «А я-то как жалею. К примеру, о том, что лихорадка не унесла тогда тебя!» На этом разговор, казалось, был окончен. — Спасибо, — сказала вдруг тауренка, поразмыслив немного. Пожалуй, старик был не так плох. — Хм? За что? — удивился Ровэн. — За то, что пошли навстречу. Я помню слова того дворфа… Но нам удастся держать ворожбу в узде. К тому же, я думаю, что в качестве друида я буду полезнее, чем в качестве простой работницы… Элиазар хохотнул и потрепал ее по загривку: — Я возлагаю на тебя большие надежды, девочка! А вот и наши орудия труда… Не заходи в чулан, Четуми. Мы сами продиктуем тебе предметы описи. Тауренка взяла на изготовку карандаш — и приступила к делу. Когда чулан совместными усилиями был отскоблен и освобожден от безнадежно испорченного хлама, накопившегося за годы ненадлежащего хранения, глазам предстали свернутые в тугие рулоны кал’дорайские свитки, обернутые в натуральную кожу книги с корявыми письменами дворфов, подбитые скрижали цивилизации зандаларов… все это Ровэн нашел во время своих многочисленных путешествий. Во вскрытых ломиком, а до того — накрепко запертых проржавевшими замками сундуках обнаружились витые хирургические инструменты, которые до сих пор использовались штормградскими врачевателями при проведении сложнейших операций; латунные ухищрения изворотливой инженерной мысли, применявшиеся для отладки неведомых обывателям механизмов; чуть позже показались тонкие клинки из зачарованной стали, вслед за ними — ограненные самоцветы, заключавшие в себе весь видимый спектр цветов… «Из них получились бы хорошие навершия для посохов», — подумал Арьери, бережно выкладывая самоцветы на отрез шелковой ткани. — «Они отлично аккумулируют в себе энергию и облегчают процесс ее перенаправления на цель». Затем из чулана на свет был выволочен заколоченный гвоздями чемодан… — Я не сжег его к ебени матери только потому, что побоялся привлечь этим внимание потусторонних сущностей, — скривившись при виде чемодана, фыркнул Ровэн. Полукровка с аптекарем переглянулись и, отогнав подальше молодежь, вынули каждый гвоздик из разодранной обивки чемодана, после чего откинули крышку. Фамарейн охнул, а бывший чернокнижник ощутил укол ностальгии по тем временам, когда, будучи юн и любознателен, взахлеб читал посвященные темным искусствам трактаты вроде тех, что лежали в чемодане. — Откуда? — спросил он у Ровэн. — Нашли в ставке сектантов Сумеречного молота. Думали выручить приличные деньги, но никто на эту дрянь не позарился. Давно пора от нее избавиться… — Нет, — полукровка отвел протянутые к содержимому чемодана руки. — Ни в коем случае. Четуми отвела взгляд от того, что увидела, и тихонько спросила: — Мне… вносить это в регистр? — Не нужно. Тот паладин-дворф… как его зовут? — Свартальв. — Свартальву не стоит об этом знать. Никому из тех, в ком нельзя быть уверенными, не стоит об этом знать, — он захлопнул крышку чемодана. — У тебя какие-то свои планы на запретные виды магии? — покосился на него син’дорей. — Да. Несомненно, — откровенно ответил Арьери. — И какие же? — Свои, — заверил бывший Магистр и поставил чемодан на прежнее место. В конце концов, если в жилах его дочери действительно будет течь Скверна, рано или поздно разрушительная сила извращенной арканы проявит себя. И если не будет ничего, что помогло бы взять эту силу под контроль — их всех ждет катастрофа. К тому же, запрещенные рукописи, начертанные кровью, могут дать ключ к разгадке природы той магии, что пробудила к жизни орды Плети. Нужно тщательнейшим образом перечесть их на досуге — такие трактаты, сколько раз их не читай, каждый раз открывают новые подробности пытливому уму. — Арьери… — с нескрываемой угрозой в голосе процедил сквозь зубы Ровэн, да и Зайнир поглядывал на полукровку с опаской. — Наставник во всеувидение оголил клеймо Саргераса, — напомнила Четуми. — Кому, как не клейменному, разбираться в таких вещах? Конечно, ее письмена тоже насторожили… но наставник сказал ей на первом же занятии — магия бывает самой разной, и при всем этом разнообразии глупо делить ее на «хорошую» и «плохую». Магия есть магия, а «плохой» или «хорошей» она становится в зависимости от того, какой цели ее подчиняет заклинатель. — У нас еще много работы. Продолжим. Солнце катилось с востока на запад, утренние сумерки сменились вечерними, и только к ночи опись была завершена. — Что теперь мы будем со всем этим делать? — осторожно свернув пергамент, сверху донизу исписанный мелким ровным почерком, спросила тауренка. — С удовольствием подумаю об этом завтра, а сегодня — с не меньшим удовольствием отправлюсь ужинать, — сорвав пропитавшийся пылью платок с лица, сказал Аро и, развернувшись на каблуках, зашагал к лестнице, ведущей вниз, в общую столовую. — Можете составить мне компанию, — не оборачиваясь, бросил он остальным и скрылся за поворотом длинного коридора. Четуми спустила платок с лица, поражаясь тому, какая темень встала за окном, пока они разбирали один сундук за другим. Живот, между тем, требовательно заурчал. — У-у-у, — протянул Зайнир, в свою очередь избавляясь от полинявшей за день на несколько тонов тряпки, — бежим скорей, пока ты меня не съела! — Не льсти себе, — фыркнула тауренка. — Я предпочитаю мясо пожирнее. — Ну, с этим ты на годок-другой припозднилась. И вообще, разве не все таурены травоядные? — Разве не все тролли каннибалы? — Вы закончили? — строго вопросил Фамарейн и, схватив обоих за шкирку, отвел от чулана. Оставлять их без пригляда наедине с тем, что они сегодня отыскали, было по меньшей мере неразумно, а по большей — просто-напросто опасно. — До завтра, Эл. — До завтра, — кивнул Ровэн, окидывая взглядом аккуратно разложенные по стопкам артефакты разной степени древности и ценности. Во многих из них Арьери усмотрел заготовки для изготовления оружия. Что касается рукописей и скрижалей, их клейменный собирался использовать в качестве учебных пособий. Безумец, представляет ли он, какое осиное гнездо собирается ворошить? И что самое страшное… почему сам Элиазар в таком предвкушении?

***

— Однажды, — прошептал Арьери, прижимая к сердцу задремавшую на его плече Миру, — я подвешу между двумя толстенными соснами — может, их для меня вырастит Четуми? — огромный гамак… — А почему соснами? — не размыкая отяжелевших от дремы век, буркнула женщина. — Чем тебя не устраивают… ну, например, дубы? — Мне нравится запах хвои. Я разве не говорил? — Нет, я не знала. — Теперь знаешь. Так вот… Мы заберемся в этот гамак и, раскачиваясь из стороны в сторону, встретим в нем рассвет и закат, а в ясные летние ночи будем любоваться звездами… — Да ты эстет! — Кем только ради тебя не станешь. — А каков романтик! — В меру своих сил. Я когда-нибудь рассказывал тебе о безграничности своей любви? Повисла неловкая пауза. — Нет, — ответила Мира, покопавшись в памяти. — Насколько я помню — ни разу. — Хорошо. — Ты мог бы начать. «В конце концов, я жду от тебя ребенка, а ты мне даже в любви не признавался!» — подумала она. — Когда-нибудь — обязательно, — заверил Арьери, не любивший облекать в слова то, о чем куда красноречивее могли сказать его поступки, — но сейчас я не могу перестать грезить о гамаке… — Может быть, компанию нам составит мех дворфийского эля? — А может, бутылка талассийского вина? — Ко всему прочему ты еще и ценитель! — хохотнула женщина, но веселье быстро сошло на нет. — Опять убежишь от меня ни свет ни заря, да? — Я всегда могу отложить все дела и побыть с тобой, если ты об этом. Только скажи. Но она этого не сказала. Аро подумал — уснула, однако Ровэн, как оказалось, просто плутала в своих мыслях. «Ты всегда можешь отложить все дела и побыть со мной… Можешь, но никогда этого не делаешь. Наверное, к сорока годам любому мужчине становится мало того, чтобы нежиться в постели. Ему, черт побери, для счастья надо луну с орбиты двигать! Может, за это я к тебе и прикипела». — Стоит тебе лечь в этот свой гипотетический гамак — как, будь уверен, я придавлю тебя сверху и заточу в нем на неделю, — произнесла она вслух. — Что, даже по нужде не отпустишь? — Ну разве что по нужде… Полукровка добродушно рассмеялся: — Очень великодушно, благодарю. — Я такая беспомощная с этим пузом, — она тяжело вздохнула, и грудину тут же прострелило неприятной болью. — Если б я могла скакать газелью, как прежде, я помогла бы тебе… — Не нужно. Ты сделала достаточно. Больше, чем я заслуживаю. Отдыхай.