Начиная новый путь

Хоук, накинув на голову капюшон, осторожно, стараясь не дать сквозняку захлопнуть за собой дверь, выбрался во двор — клейменный попросил его прийти задолго до занятий, так что, хрустя свежевыпавшим снегом под ногами, полукровка направился к особняку Ровэн. Каково же было удивление юноши, когда он увидел у ограды отцовского ездового волка, а на веранде — самого отца. Пожав бывшему заклинателю руку, орк бросил взгляд на Хоука, сдержанно кивнул и, взяв волка в повод, вышел за ограду. Что он здесь делал?! — Доброе утро, Хоук, — сказал бывший заклинатель и, взяв юношу за плечо, ввел его внутрь. — Не беспокойся, мы с твоим отцом прекрасно поладили. — Что он рассказал вам? — встревоженно прошелестел полукровка, увлекаемый вглубь учебной аудитории. — Только самое необходимое. Уверяю, тебе нечего стыдиться. — Это уж мне решать, чего стыдиться, а чего нет! — бледнея, ответил Хоук, как вдруг его щеку огрела хлесткая пощечина — он вскрикнул. — Заранее приношу свои извинения за то, что может сегодня с тобой произойти, — невозмутимо продолжил наставник и силой усадил юношу на одну из скамей. — Но если катализатором способностей Четуми оказался страх, то твоим является, как я полагаю, гнев… Не так ли, беспомощный ублюдок?! — схватив вдруг парня за грудки, прорычал ему в лицо Арьери. — Это ведь все, что ты можешь — попусту злиться на судьбу?! По-твоему, она обошлась с тобой несправедливо?! — и клейменный как следует встряхнул юнца, едва не выколотив из него дух. — Удивительно, как до сих пор земля носит дитя, от которого отреклась родная мать! Подернутые золотистым свечением глаза окутала темная дымка, рот растянулся в зверском оскале, а в груди заклокотала знакомая злость. — ДА КАК ВЫ СМЕЕТЕ?! — завизжал Хоук, поднимая вокруг себя взрывную волну — и на отскочившего к противоположной стене наставника обрушился град стрел, чьими наконечниками служили сгустки Тьмы, а оперением — маслянистая эссенция арканы. — ТЫ НИЧЕГО ОБО МНЕ НЕ ЗНАЕШЬ, ШАВКА ЛЕГИОНА! Откатившись к стойке с оружием, Арьери, не мешкая, схватил первый попавшийся под руку жезл и ударил его эфесом об пол — стрелы Тьмы одна за другой аккумулировались в кристалл, инкрустированный в набалдашник жезла. — Это оказалось проще, чем я думал, — хмыкнул клейменный, поднимаясь с пола. — Какая пылкость! Какой задор! Неплохо для короткой стычки, но для полноценного поединка этого не хватит. Полукровка схватился за голову. Какой же он дурак! Как просто его спровоцировать! И ведь который раз он ведется! — А теперь, я думаю, пора поговорить, — положив перед Хоуком жезл, напитанный маной, произнес Аро и сел напротив юноши. — И начнем мы с подобающего знакомства. Итак… твое имя? — Хоук, — просипел, не отнимая рук от лица, парень. — Времени у нас достаточно, попробуем еще раз. Твое имя? — Хоук! — Подозреваю, что ответ неверный. Я повторю. Твое имя? — Я ЖЕ СКАЗАЛ — ХОУК! Кристалл угрожающе завибрировал. — Еще немного — и ты перепитаешь энергией свой первый жезл, — предупредил Арьери. — Твое имя? — Зачем оно вам? — глубже зарываясь носом в рукава своей мантии, продолжал сипеть полукровка. — Ну разве не может «шавка Легиона» проявить здоровое любопытство? — Извините… — Будем считать это возмездием за пощечину. Так ты назовешь свое имя? Парень молчал. Аро — тоже. Он чувствовал, что если надавит чуть сильнее, из разворошенной старой раны хлынет гной. — Джаль’Адор Ястребиное Перо… — тихо пробубнил юноша. — Счастливы? — Очень. Только, кажется, ты несколько слукавил. — Почему же? — буркнул Хоук. — Потому что я тридцать лет своей жизни прожил бок о бок с высокорожденным и прекрасно знаю, что первое названное тобой имя — это заглавие сборника кулинарный рецептов, по которым готовили шеф-повара при дворе Азшары. Снова повисло напряженное молчание. — Ишну. Мое имя — Ишну Ястребиное Перо. — «Благо», — перевел с дарнасского Арьери. — Прекрасное имя. Зачем же тебе пришлось выдумывать такое нелепое прозвище, как «Хоук»? — Был бы я в самом деле благом — меня не подкинули бы орку, а воспитали в столице Тельдрассила… — Боюсь, это очень однобокий взгляд на вещи. Полукровка наконец поднял голову и посмотрел прямо на клейменного. — Вас что, тоже подкинули нерадивому отцу? — О, если бы! — рассмеялся Арьери. — Оба моих «нерадивых» родителя погибли до моего рождения. — Что?! — встрепенулся юноша. — Как это вообще возможно?! — Поверь, и не такое бывает. Так ты считаешь, что в Дарнасе тебе было бы лучше? С матерью, которая так стыдилась случайной связи с молодым симпатичным ей орком, что бросила тебя на пороге степной лачуги с одной лишь коротенькой запиской? — Отец не сказал вам, что эта связь была насильственной? — зло усмехнулся Ишну. — Ты сам себе это придумал или кто-то подал идею? — А разве это не очевидно?! — закричал юнец, вскакивая со скамьи. Кристалл, инкрустированный в жезл, противно загудел, а затем с противным звоном треснул — и Арьери поймал вырвавшиеся наружу сгустки пульсирующей энергии в вынутый из кармана мантии лунный камень. — Поздравляю, ты добился своей цели, — вздохнул клейменный и, подавшись вперед, произнес, понизив голос до шепота: — Если бы эта связь была насильственной, то она, будучи часовым Среброкрылых, застала твоего отца врасплох в его собственной постели и перерезала ему горло остро заточенной глефой, а нежеланного ребенка отдала в первый попавшийся по дороге к отмщению приют. Юноша покраснел до самых кончиков ушей и вжал голову в плечи. Гордое дитя звезд и правда не простило бы поруганной чести. — Хагон сделал для тебя все, что было в его силах. Громток сделал для тебя — единственного внука! — все, что было в его силах! Я сказал, что тебе нечего стыдиться… и не забираю своих слов назад. Ишну изумленно поднял длинные черные брови. — Несмотря на все усилия, они не сумели сделать твое детство счастливым — разве что сносным, — признал Аро. Он вспомнил истерику Четуми, и на сердце стало тяжело. — Орк остается орком, даже если он искренне любит своего ребенка. Я понимаю все твои обиды — ты заслуживаешь неизмеримо большего, нежели холод горных вершин и тяжелый труд изо дня в день, но перестань обманывать себя, думая, что с матерью тебе было бы лучше. Они помолчали. Арьери видел, как лихорадочно искрятся золотистым свечением глаза и как поджимаются в нерешительности губы. — Вы… готовы предложить мне что-то конкретное или ограничитесь нотациями? — наконец спросил Ишну, смерив клейменного взглядом исподлобья. — Я все ждал, когда же ты начнешь задавать правильные вопросы! — улыбнулся начтавник и протянул ему лунный камень. — Тебе представился шанс вырваться в мир, где нет докучливой опеки отца и ненавистного тебе холода! Но чтобы выжить в этом мире, придется перенаправить свои силы с бесконечного самоедства на овладение самым изумительным искусством в мире — колдовством! Ишну неуверенно взял в ладони напитанный камень — его пробила крупная дрожь. — Так или иначе, ты — потомок кал’дорай. Твоя связь с Элуной несомненна. Если мать избрала стезю часового, что мешает ее сыну попробовать себя в жречестве? К послушанию ты совершенно не предрасположен, но Свет и Тьма стали бы для тебя отличным поприщем! — И Свет… И Тьма? Что, прямо… и то, и другое? — изумился юноша. Зубы начали стучать — он посмотрел на пульсирующий лунный камень в своих ладонях. — На что способна твоя темная сторона, ты уже продемонстрировал. Опробуем светлую, — Арьери осторожно сомкнул пальцы одной руки Ишну на камне, а пальцы другой приложил к щеке, на которой все ещё алел след от пощечины. — Расслабься. Позволь энергии, заточенной в камне, перетечь в кончики твоих пальцев. Ощути чистоту этой энергии — она подобна электрическому току, не правда ли? Только ты решаешь, какую форму примет струящийся по твоей руке энергетический поток. Вот он поднимается от кончиков пальцев к запястью, из запястья перетекает в предплечье, от предплечья он восходит к плечу… — …я чувствую его в груди… — пробормотал, содрогаясь от переполнившей его маны, юноша. — Хорошо, направь поток в другую руку. Пусть он спустится от плеча в предплечье, пройдет от предплечья к запястью, из запястья растечется по кончикам пальцев, и наконец… Вот комнату озарила яркая вспышка ослепительного света — но она не жжется, нет, наоборот — она ласкает щеку своим нежным, целительным теплом. — Как будто меня поцеловала Элуна, — ахнул Ишну, потирая щеку. — Это… это прекрасно… — Надеюсь, ты и впредь вместо того, чтобы брать на себя роль карающей длани Элуны, предпочтешь раздавать ее поцелуи. — Так голова кружится… — и он запрокинул голову назад, а затем и сам едва не повалился на пол — Арьери успел подхватить его, после чего осторожно уложил вдоль скамьи. — Предобморочное состояние — это естественная реакция неподготовленного организма на переизбыток маны, — успокоил он юношу. — Мы научимся с этим справляться. А чтобы закрепить тот эффект, что оказала на тебя практика, я загружу твой впечатлительный рассудок теорией. Вы оба с Четуми ничем, кроме вдумчивого чтения трудов, посвященных накопленному предыдущими поколениями опыту, сегодня заниматься не будете. — Что, совсем ничем? — разочарованно вздохнула, переступая порог аудитории, тауренка. Она бросила рюкзак на ближайшую парту и склонилась над юношей. — Хоук, с тобой все хорошо? — М-можешь называть меня Ишну, — ответил тот. — Хоук — это… детское прозвище. — А ты сегодня что, стал мужчиной? — Э… в некотором роде… — Стал мужчиной наедине с мужчиной? — но, словив на себе строгий взгляд наставника, она стерла с лица ухмылку. — Простите. Это все дурное влияние Зайнира. — Я так и понял, — фыркнул Аро и отошел к книжным шкафам. Выбрав наиболее доступные для постижения неискушенными умами свитки, он бережно положил их перед своими студентами и занял место у кафедры. — Приступайте к свитку с самого его начала. Вводную часть не пропускать! По ходу развития мысли автора вы поймете необходимость такого подробного введения. По мере прочтения, воскрешайте в памяти личный опыт взаимодействия с маной — и поймете, что хочет сказать заклинатель. Никакого бездумного просматривания строк быть не должно — если что-то неясно, спросите меня. Наша сегодняшняя цель — облечь наш практический опыт в теоретические понятия, которыми мы будем пользоваться в дальнейшем для освоения более сложных заклинаний… Да, Ишну?

***

Четуми потянулась до хруста в костях — на плечи навалилась приятная усталость. Они так много прочли, что глазные яблоки наливались тупой болью, зато тауренка узнала, как правильно называется то место, которое всегда начинает пульсировать во время ворожбы (аккумулирующий мана-центр) и почему излишне потраченную ману нельзя просто так, без посредников (ими могут быть минеральные камни), впитать в себя обратно (эффект маховика) и сотворить заклинание по новой. — До завтра, Ишну! — помахала она на прощание покидавшему зал полукровке, который задавал такое непомерное количество уточняющих вопросов, как будто уже завтра собирался участвовать в магической дуэли за титул Магистра (о существовании коих они опять же узнали из письменных источников). — Четуми, — подсел к ней наставник — она удивилась, как он не охрип за сегодняшний день. Она много чему удивлялась — например, тому, с каким вдохновением может говорить о колдовстве тот, кто навсегда потерял возможность колдовать. Даже о любви никто не вещает с такой восторженностью, с какой бывший заклинатель вещал об основополагающих принципах построения заклятий… — Вы не сожалеете? — поинтересовалась тауренка, застав его этим вопросом врасплох. Арьери казался озадаченным — он прежде не задумывался об этом. — Сожалел бы, — помолчав, ответил он. — Если бы в моей жизни не появилось множество других, не менее замечательных вещей, которых я был бы лишен, оставшись заклинателем. — Каких вещей? — склоняя голову набок, не отставала друидка. — Я много наблюдала за вами — в похожий экстаз вас приводят разве что занятия алхимией. — Равно как и некоторые другие, — заверил Аро. — Я польщен твоим вниманием, и все же попрошу тебя впредь не быть ко мне столь… пристальной. Четуми поспешила отвести взгляд. — Нет-нет, — улыбнулся полукровка, — я всегда считал, что лучше всего учиться на чужом примере, посредством наблюдения и подражания. Но важно знать меру, иначе рискуешь потерять себя. Что касается твоего вопроса… Он запрокинул голову к потолку, устремив взгляд на карту Азерота. На его вкус, она была просто великолепна — с эстетической точки зрения в том числе. — Я совершенно счастлив, Четуми, — сказал бывший заклинатель. — Мне в радость это место, мое окружение, мои обязанности. Мне в радость… абсолютно все. Прежде магия была моей единственной радостью. Теперь она стала бы лишь одной из многих. Клянусь, я бы никогда не был так счастлив, останься я поверенным Саргераса, властвующим над Скверной. — Не лукавьте, — сказала вдруг Четуми. — Со Скверной или без — вы навсегда останетесь клейменным. Арьери, обдумав эти слова, не стал возражать. Воистину, образ его мыслей, действий и самой жизни остался почти неизменным… — Очень проницательное замечание, но и очень опасное, — сказал он наконец. — Свартальв понял бы его превратно. — Но сейчас мы наедине, — пожала плечами тауренка. — И я позволю себе сказать, что отчасти завидую вам. — Почему же? — В Легионе вы добились того, чего я до сих пор не сумела добиться в Азероте — положения! — воскликнула она. Стоило вспомнить то жестокое пренебрежение, с каким к ней относились до совсем недавнего времени, как в виски ударила кровь. — Вы уже знаете, как долго мне приходилось быть ниже травы, тише воды и ничтожнее грязи! Будь у меня всего пару лет назад толика той магии, которая есть сейчас — и… — Ничего бы не изменилось, — перебил наставник. — Твои поступки привели бы тебя на край пропасти вне зависимости от того, владела бы ты каким-либо видом магии или нет. — Но ведь… — опешила заклинательница, однако он не дал ей оправдаться: — Твоя спальня превратилась в проходной двор по твоей собственной прихоти, и по той же прихоти ты ославилась на весь Альтерак своим дурным нравом, который так умело прячешь от тех, кто мало с тобой знаком. Признайся — тебя невзлюбили за распутство и злоязычие, и магия никак не заставила бы окружающих закрыть на это глаза. — Откуда вы?.. — Не ты одна бываешь наблюдательна. Четуми закрыла лицо руками. Она уже давно не давала поводов к тому, чтобы о ней ползли нелестные слухи — с того самого момента, как встретилась с полукровкой в шаге от бездны. Жизнь так круто изменилась — изменилась и сама Четуми. Но у прошлого очень длинная тень… — Я тоже не безгрешен, — услышала она, и ласковые интонации в голосе клейменного заставили ее отнять руки от лица. — И мне не за что тебя порицать. Мне бы только хотелось, чтобы ты не думала, будто добившись превосходства над другими при помощи магии ты избавишься от своих проблем. Наоборот — только усугубишь их. Он был прав — девушка знала это. И все же магия сулила слишком много возможностей, а потому, несмотря ни на что, в приоритетах тауренки обосновалась на первом месте. — Учту, — угрюмо буркнула она. — На сегодня выговоров больше не будет? — Нет, но есть еще кое-что, о чем я хотел бы поговорить с тобой. — О чем? — Та заколка… Голубые глаза девушки заулыбались, от угрюмости не осталось ни следа: — Вы незнакомы с обычаями тауренов, правда? Я так и поняла. Мне вам ее вернуть? — Не стоит. Но мне бы хотелось, чтобы ты рассказала мне об этом обычае во избежание недоразумений в будущем. — Украшения преподносят возлюбленным. Моя мама подарила отцу тесемку для волос в знак своей симпатии. Это милый обычай, но пусть для нас с вами он станет немного другим, — она порылась в рюкзаке и достала сплетенный из тонких полосок кожи и вручную прошитый шнурок. — В знак доверия. Попробуйте. Арьери покрутил подарок в пальцах, сдернул с волос растянувшуюся резинку и тут же стянул их обратно в тугой конский хвост полученным шнурком. — Великолепно. Вероятно, именно на доверии всегда должны строиться отношения между учеником и наставником, — кивнул полукровка. — А на чем были построены ваши отношения с наставником? — припомнив слухи, будто за колдовским образованием Аро стоял чернокнижник, по силам равный членам Кирин-Тора, полюбопытствовала тауренка. Все-таки не она одна была жертвой сплетен. Увидев, как полукровка хмурится, тауренка ощутила злую радость. — В основном на обоюдной ненависти, — решив, что хороший наставник не оставляет вопросы без ответа, произнес Арьери. — Впрочем, иногда ненависть уступала место восторгу — я боготворил его за то высокое искусство, которое мне так и не довелось превзойти. Ассистировать ему было бы пределом мечтаний моей юности, если бы только он не считал, что Пылающий Легион должен быть повержен, даже если Азерот сгорит дотла. — Ох… — тауренка отвела взгляд и призадумалась. — Но разве спалить Азерот дотла — не цель существования Легиона? Чем же ваш наставник лучше? — Он смотрел на вещи по-своему, — пожал плечами бывший заклинатель. — Я не винил его, хоть и не оправдывал. — Но были с ним солидарны? — Разумеется, не был! — воскликнул Аро. — Ты только вдумайся: «Я осчастливлю вас всех, даже если ради этого вам придется умереть»! Кто бы с этим согласился! — И вы… вы его убили? — шепнула друидка, бросив взгляд на кинжал, болтавшийся в поясных ножнах наставника. — Он меня в этом опередил, — погладив рукоять кинжала, признался тот. — Послушай, — намотав на палец колечко лазурных волос, стянутых в тугой хвост подаренным шнурком, хмыкнул он, — мы точно никак не скомпрометируем друг друга? — Нет, — качая головой, улыбнулась девушка. — Я никому не скажу, что заколку подарили мне вы. Вы никому не скажете, что шнурок сплела для вас я. Маленькая тайна, держащаяся на взаимном доверии… Интересно, какие еще тайны могли бы их связать? — Может, — предложила вдруг она, — все-таки посидим немного в оранжерее, и вы поучите меня еще чуть-чуть? Я принесла с собой семена. Наставник поколебался, но затем ответил согласием: — Час, не дольше. — Как скажете!

***

Укрыт тумана пеленой Далекий берег мой родной, Где тешится морской прибой Ему покорною волной. Печально небо надо мной. Ночного ветра слышу вой — Он плачет, палою листвой Смутив души моей покой. Ничто не радует мой слух, Взор ясных глаз давно потух, Ум опустел и сломлен дух. Я к самому себе стал глух. Одно спасение — в огне! Тлей, моя горечь, на костре! Кружится пепел в вышине… Пусть сгинет память обо мне. Седых пожарищ страшен вид: Сгустились тени, дым чадит. В моей тоске весь мир сгорит, Она ничто не пощадит.

— Ужасные строки, не правда ли? — скомкав в кулаке пергамент с начертанными на нем кал’дорайскими рунами, вопросил Арьери, обращаясь к Великой запредельной тьме, таившейся за купами лохматых облаков. — Какое счастье, что я не понимал ни слова из того, что было тобой написано! Полукровка расхохотался в лицо той вечной ночи, что навсегда поглотила его наставника. — Когда я продекламировал их Фамарейну, он был изумлен до глубины души! Ты спросишь — чем? Бездарностью самих стихов или нелепостью их исполнения? Ни тем, ни другим. Он сказал… Заклинатель не удержал тяжелого вздоха. — …сказал, что уже слышал эти строфы когда-то давно, еще до Войны Древних. В отличие от тебя, этот эльф был вхож в лучшие салоны Зин’Азшари. До недавнего времени Арьери казалось, что его больше ничего не связывает с почившим Магистром. Прошло немало лет с тех пор, как душа высокорожденного отлетела от обескровленного тела, и все же слова рвались наружу, как рвется запертый в клетке зверь. — Однажды, на одном из званых обедов, Фамарейн стал свидетелем того, как на посмешище был выставлен придворный стихоплет, посвящавший каждую хвалебную оду Азшаре. Высший свет никогда прежде не позволял себе тех колкостей, какие выпали в тот день на долю влюбленного в королеву поэта. Полукровка вынул из ножен кинжал и отразил лезвием бледный луч луны, отсылая его отблеск в бескрайние просторы космоса. — На следующее утро нескольких приближенных королевы, особо щедрых на насмешки, нашли мертвыми. Орудием убийства был признан этот кинжал. Твой кинжал, Вальден. Из жалости к тебе Азшара заменила смертный приговор на пожизненную ссылку! Заклинатель рассек пергамент с записанными по памяти строфами, которые когда-то наставник читал ему вслух, одним росчерком лезвия. — На верность Легиону присягнул не тот искусный чародей, перед талантом которого я преклонялся. Не тот гордый своей безупречной родословной высокорожденный, имя которого произносили шепотом даже натрезимы. Не тот недосягаемый эталон цивилизованности, который по капле выцеживал из меня первобытные повадки! Лоскуты пергамента подхватило порывом ветра и унесло далеко за видимый горизонт. — На верность Легиону присягнул осмеянный, осужденный на вечное изгнание за пределы Империи Кал’дорай рифмоплет. И он же меня вырастил. Арьери закинул руки за голову и повалился на снежный наст. Пусть по его жилам больше не текла демоническая примесь, согревавшая чернокнижников в самые лютые морозы, его тело давно привыкло не испытывать холода. — Об этом знал Ганро, — выдыхая одно облачко пара за другим, продолжал он. — Готов поспорить, об этом знали все твои прислужники, не только бес! Один я был обделен этим знанием! О, заикнись я об этом, ты бы как следует меня выпорол! Бывший заклинатель опустил веки, и по щекам скатилось несколько слезинок. — Ты всю жизнь уверял меня, что отдался во власть Саргерасу только для того, чтобы отомстить ему за все, что у тебя отняли демоны. За королеву, которую поглотила морская пучина. За Зин’Азшари, который ты называл своим единственным домом. За ту цивилизацию, к благам которой ты приобщал меня с таким тщанием. Но королева не любила тебя, Зин’Азшари запер для тебя свои ворота, а по меркам своей цивилизации ты был слишком зауряден для высокорожденного. Он говорил с истлевшим прахом, с бестелесной плотью, с беззвучным эхом — говорил и не мог остановиться. — Я никогда не сомневался — и не усомнюсь впредь — в том, что ты сделал для Азерота. Долгие столетия успешной подрывной деятельности в рядах эредаров. Умелый саботаж, сопряженный с величайшим риском. Многое из того, чего ты добился, заслуживает быть воспетым в веках, и все же… ты присягнул на верность Легиону не ради мести за тех, кому до тебя не было дела. Ты сделал это потому, что был пустым местом. «Пустым местом, каким когда-то был я и каким совсем недавно была Четуми». Как ни больно это признавать, только чернокнижие, только Скверна могла превратить ничтожество по имени «Вальден» во внушавшего благоговейный трепет Магистра, обладавшего достаточным могуществом для того, чтобы вершить судьбы измерений и путать карты самому создателю Пылающего Легиона. — Будь я проклят, если допущу, чтобы эта девочка разделила твою судьбу и заложила свою душу ради признания! Будь я проклят, если бы и сам когда-то поддался подобному искушению! — воскликнул Аро. «И все же… И все же мне бесконечно жаль». — Мне жаль, слышишь?! — задрав голову, прокричал он в никуда. — Жаль, что я узнал эту постыдную правду о бездарном придворном поэте и его безответной любви к королеве не от тебя! Жаль, что ты так никогда и не узнаешь, насколько мне плевать на эту правду! «Ведь, как бы то ни было, я дышу только благодаря твоей жертве». Но сетовать не имело смысла — слишком много воды утекло, и притом утекло безвозвратно. У него появились собственные ученики, требующие внимания несравнимо большего, нежели мертвец, много лет назад наложивший на себя руки. А потому, заставив себя подняться с примятого наста, Арьери растер в ладонях снег, умыл лицо и принялся раздумывать над планом завтрашнего занятия. Если он верно истолковал лихорадочный блеск в глазах тауренки, то ему предстоит много работы, чтобы направить ее честолюбивые намерения в подобающее русло. Когда талант начинает служить неуемным амбициям, а не добродетели — случается катастрофа.