Начиная новый путь

Когда однажды, придя в учебную аудиторию, вместо Фамарейна юные заклинатели увидели рядом с наставником диковатого вида ночную эльфийку, оба почувствовали укол тревоги. Танраксис. Самое загадочное существо из когда-либо виденных в селении. Ее гаркающий голос сильно резал слух, но Арьери — а тем паче Саольрис — относился к ней с таким дружелюбием, что морщиться в присутствии Танраксис не позволял себе никто. И все же, когда оборотень обратил свой взгляд на студентов, те ощутили ползущий по спине холодок. — Доброе утро, — кивнул клейменный ученикам. — Ишну, твой отец вернулся? — Да, сегодня ночью. — Отлично. Мне о многом нужно его расспросить, так что сегодняшнее практическое занятие проведет Танраксис, — наставник улыбнулся, будто бы оставлял их наедине с милым котенком, а не с созданием неизвестной магической природы. — Я попросил Танраксис не поддаваться, так что ворожить вам обоим придется в полную силу. К тихому ужасу в глазах студентов он отнесся с показным равнодушием. Насилие было противно его натуре, и все же он обязан сбить с них спесь. Никто не мог помочь ему в этом больше, чем метаморф, которого он попросил драться до первой по-настоящему серьезной раны. — Изначально я планировал провести это занятие исключительно для Четуми, но, полагаю, и тебе, Ишну, оно будет интересно. Не скучайте! Проводив наставника исполненным невысказанной мольбы взглядом, заклинатели обернулись к ночной эльфийке… и не увидели ничего, кроме облака линялых перьев на том месте, где она только что стояла. — Р-Р-Р-А-А-А-А-А-РГХ!!! — взревел огромный толстошкурый медведь из дальнего конца аудитории, разбрызгивая густую слюну во все стороны. Четуми хотела закричать — но голос куда-то пропал, хотела шарахнуться в сторону — но копыта будто приросли к полу. Ноги стали ватными… Медведь напружинился и, не сводя с тауренки голодного взгляда, бросился вперед. Девушка вздрогнула — ее и оскаленную морду не разделяло ничего, кроме полупрозрачного заслона, сотканного из сияющих нитей маны. Она скосила глаза — на лбу Ишну, выставившего вперед свой жезл, уже выступал пот. — Четуми… — дрожа, прохрипел полукровка. — Меня н-надолго не хватит… Она спохватилась, приложила свои ладони к заслону и попыталась укрепить его животворным теплом солнца — но, как бы ни лучился защитный купол, одного мощного удара лапой хватило, чтобы он пошел трещинами. Тауренка выругалась и, дернув за рукав Ишну, рванула на террасу — медведь замешкался, протискиваясь в узкий дверной проход, а Четуми тем временем уже призывала на помощь корни произраставших в теплице деревьев, моля у них о защите. Тугие лозы тесно обвили ворвавшегося внутрь зверя, но Танраксис не была такой хлипкой, как распространитель чумы — она с оглушительным ревом сбросила с себя путы и, видя, что заклинатели загнаны в угол, чуть замедлила шаг. Четуми поняла, что оборотень, может, и не сожрет их живьем, но уж точно потреплет по самое не балуй. Тауренка нахохлилась. Лучшая защита — это нападение. Страхом битву не выиграть. Ишну, судя по всему, считал так же — и обрушил на медведицу град стрел Тьмы, однако вместо того, чтобы нанести оборотню мало-мальский урон, они осели на медвежьей шкуре, как по утру оседают капли росы на траве, и вот уже Танраксис окутана иссиня-темной дымкой, придавшей ей еще более устрашающий вид. В глотке медведя заклокотало утробное рычание. Будто в насмешку, оборотень ткнулся носом в кадку с высаженным в ней накануне сталецветом — и опрокинул, разбивая кадку вдребезги. Лапой разметав то, что осталось от сталецвета, Танраксис, войдя во вкус, перевела взгляд на следующий горшок — на этот раз с саженцами солнечника… — ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ! — рявкнула тауренка. Сильная эмоция активизирует аккумулирующий мана-центр. Сейчас заклинательница испытывала странную помесь страха и ярости — она представила, как по ее жилам растекаются энергетические потоки, подпитываясь этой помесью, и задрожала от переполнившего ее могущества. — Думаешь, ты одна способна отращивать когти, сучка?! — прорычала Четуми, чувствуя, как копыта становятся лапами, а коровья мордочка, скалясь, растягивается в медвежью. Она упала на четвереньки и завопила — вопль боли, сотрясая стены теплицы, превратился в исступленный рев. Будто бы тысячи маленьких раскаленных иголочек впились под шкуру — мягкий каштановый мех загрубел и отяжелел, а небольшие рожки превратились в смертоносные бычьи рога, которые тауренка не преминула наставить на застывшего в нерешительности оборотня. Она стремительно бросилась на Танраксис, а та, не мешкая, выскочила из теплицы, едва не разнеся дверной косяк. Глаза Четуми загорелись радостью — ничего ей не хотелось так страстно, как броситься в погоню за ускользающей жертвой — и она, весело взрыкнув, поспешила за оборотнем. Тот, меж тем, пронесся через всю аудиторию и, сбивая все на своем пути, оказался снаружи. Оглядевшись, Танраксис во весь дух припустила по примятому снегу, постанывавшему под ее лапами, к горной тропе, ведущей на вершины Альтерака. Тауренка, не упуская ее из виду, кинулась следом. Ей хотелось, чтобы медведица уносилась от нее еще быстрее — тогда погоня стала бы еще оживленнее. Вот они уже на ледяном просторе горного плато, далеко-далеко от селения — свистящий в ушах ветер приятно холодит шкуру, под которой кипит разгоряченная сознанием своей зверской силы кровь, а когтистые лапы проваливаются в девственно-белые сугробы, как в вату… Заклинательница, наслаждаясь своим новым обличьем, скалится, пригибается к земле и одним прыжком сшибает противницу, утопая вместе с ней в колком свежем снегу… Как вдруг по морде прилетает удар тяжелой лапой — затем еще один, и еще, и еще… Голова гудит, Четуми ревет, пятясь прочь от медведицы. Но удары продолжают сыпаться на ее голову, а по плечу проходятся острые когти, оставляя глубокую рану. Еще немного — и она потеряет сознание… Нет, нельзя сдаваться! Погоня не должна оказаться напрасной! «Я докажу… Я докажу, чего стою! Я обязана доказать это! Никто не посмеет сказать, что я сдалась! Никто не обвинит меня в слабости! Никто не станет смотреть на меня сверху вниз! БОЛЬШЕ — НИКОГДА!» Четуми широко раскрывает пасть и, собравшись с последними силами, идет навстречу сулящим увечье лапам и угрожающим мучительной смертью клыкам. Только бы успеть покрепче впиться в глотку и… — Остановись. Ее рога крепко стискивают пятипалые руки, тянут наверх, заставляя поднять голову и посмотреть в блестящие разумные глаза. — Ты должна уметь вовремя останавливаться. Кровожадное наваждение животного исступления сходит на нет, вместо него сознание тауренки затуманивается усталостью. — Этот безмозглый медведь, потворствующий своим инстинктам — не ты. «Не я?» Нет больше лап, способных пробить с одного удара череп. Нет когтей, которые спрятались под шкурой, потерявшей прежнюю тяжесть. Боевые острые рога вновь стали маленькими милыми рожками. Ноги подкосились — и Четуми осела на снег. — Кто же тогда я? — слабо соображая, что шепчут ее губы, спросила тауренка, чувствуя, как немеют горящие изнеможением конечности. — Ты — друид, чье сердце бьется в унисон с самой природой, — ответила Танраксис, укутывая девушку в теплый плащ, снятый со своих плеч. — Ты — оборотень, способный принять любое обличье. — Ее руки сноровисто перебинтовали кровоточащую рану на плече тауренки. — Ты — заклинатель, чья ворожба может как отнять жизнь, так и спасти ее. — Танраксис пригладила всклокоченную гриву Четуми и присела рядом. — С этого дня в тебе остановилось сердце загнанной жертвы, мечтающей растерзать весь мир в клочья, и начало биться сердце благородного зверя, который никогда не станет драться в угоду самому себе. Ставшие неподъемными веки перестали размыкаться — и Четуми провалилась в сон.

***

— Того королевства Лордерон, которым мы его помнили, больше не существует, — возгласил Хагон, обведя холодными глазами тот узкий круг собравшихся в его доме лиц, которым посчитал нужным доверить ужасную тайну происходящих на границах Альтерака перемен. — Больше никаких многолюдных городов, плодородных полей и надежды на мирное сосуществование. Все выкосила чума. Она распространилась с молниеносной скоростью по всей округе — мы держались как можно дальше от источников заражения, чтобы не принести ее с собой. — Так, значит, теперь Лордерон принадлежит Плети? — спросил Свартальв, пробежавшись взглядом по составленному разведчиками рапорту. — Не только. Отколовшиеся от Плети Отрекшиеся взяли под свой контроль большую часть региона. По последним сведениям, война велась на два фронта — с Плетью и с остатками сил Альянса, на тот момент еще занимавшими восточную и западную части королевства. Они испокон веков принадлежали людям, но теперь населены лишь нежитью. — Тот распространитель чумы, которого занесло шальной метелью на наше плато… — задумчиво протянул Фамарейн. — Отрекшиеся использовали оружие Плети против армий Альянса ради захвата земель? — Столица Лордерона теперь в их руках, — кивнул Хагон. — Тирисфаль и Серебряный бор — тоже. А на зараженных пустошах, которыми стали земли восточнее столицы, никто, кроме нежити, и не выживет. — Спасибо, Хагон, — произнес Арьери. — Если бы не блестяще организованная разведка — мы оставались бы в полнейшем неведении относительно того, как изменилась расстановка сил в Азероте. В прошлый раз ты упомянул об ордене Серебряной Длани и Серебряном Рассвете. Кто-нибудь еще участвует в оказании сопротивления Плети? — Да, к этой коалиции можно причислить Алый орден. У него свое видение ситуации и свои методы ведения войны, однако командование полно решимости уничтожить силы Плети. — Лично я — тоже! — стукнув кулаком по столу, заявил Свартальв. — Вёлли выросла, а значит пора надраить старые доспехи и… — Я бы не советовал прибегать к открытой конфронтации, — покачал головой полукровка. — Основные силы Плети, судя по всему, есть кому сдерживать. — Конечно, один паладин стоит сотни мертвяков, — усмехнулся дворф, — но горстка служителей Света не сможет… — Их уже не горстка, — заметил Хагон. — Организованные силы сопротивления насчитывают несколько хорошо вооруженных и соответственно обученных батальонов. — А значит, нет никакой нужды в том, чтобы нестись навстречу несчетным войскам нежити, Свартальв, — подытожил Арьери. — Что же мне, сидеть и ждать, пока другие выполнят за меня всю грязную работу?! — взъелся паладин. — Может, это то, как обстряпывают дела клейменные, но… — Я предлагаю соизмерять свои намерения с возможностями, — не дав ему договорить, повысил голос Аро. — Мы намерены бороться с Плетью, но наши возможности ограничены небольшим отрядом, хорошо приспособленным к набегу, но никак не готовым к полномасштабной атаке. Так давайте набегами и обойдемся. Я уверен, что, учитывая на скольких фронтах ей приходится вести войну, Плеть рассеяна по всему Лордерону… тому, что было Лордероном, — поправился он. — В приоритете должны быть прилегающие к Альтераку территории, — высказался орк, выражая общее мнение. — Вначале разберемся с тем, что представляет для нас непосредственную угрозу, а затем примемся за выполнение задач стратегической важности. — Очень надеюсь, что к тому времени, когда мы устраним отдельные очаги поражения и решим насущные для нас проблемы, «задачи стратегической важности» отпадут сами собой, — фыркнул аптекарь. — Я не для того пожертвовал сокровищами цивилизации своего народа, перебравшись в эту глушь, чтобы впутываться в чужую войну! — Это не «чужая война», эльф, — пророкотал дворф, — она и твоя тоже! — Война является «моей» постольку, поскольку меня касается, и это явно не тот случай, — огрызнулся Фамарейн. — Если в том же духе будут проходить все военные советы, то вместо того, чтобы участвовать в войне с Плетью, мы развяжем новую — гражданскую, — шепнул полукровка орку, старавшемуся сохранить невозмутимое выражение лица даже будучи свидетелем бестолковой перебранки в собственном доме. — Каждый раз удивляюсь, как до нее до сих пор не дошло, — ответил разведчик. — Я попрошу Танраксис осмотреть с высоты пограничные территории и выбрать подходящее для вылазки место. — Ты к нам присоединишься? — Как только освобожусь от своих педагогических обязанностей. — Ишну… — орк замолчал. — Делает поразительные успехи. Самодисциплина дается ему с трудом, но он очень усерден. Разведчик чуть насупился. — Ты недоволен своим сыном? — изогнул бровь клейменный. Орк покачал головой. — Хагон, мне ты можешь доверить свои мысли. Я думал, что уже доказал тебе свою надежность. Пока дворф с эльфом были заняты не слишком любезным обменом мнениями, орк перешел в другую комнату и, косясь на боевое знамя — будто стыдясь его — доверительно шепнул полукровке: — Если бы Ишну не делал успехи, я мог бы убедить вас с Сао отстранить его от участия в экспедиции. — Зачем, Хагон? — изумился Арьери. Орк снова покосился на знамя, реющее на стене: — Отец мечтал дожить до того дня, когда Ишну выйдет победителем из своей первой схватки… но я хотел сделать все, чтобы в жизни Ишну не было схваток вовсе. Разведчик скривился и зашипел, злясь скорее на себя, чем на кого-либо еще: — Орку не подобает лишать свое дитя боевой славы! Но Ишну — не орк! Он — слабак! Он не перенял ни стойкость орочьего духа, ни воинственную натуру своей матери! — Ты недооцениваешь своего сына, — похлопав старого воина по плечу, ответил полукровка. — За всю жизнь ему не выпало ни одного шанса проявить себя. Как может обнаружиться стойкость его духа, как может показаться воинственность его натуры, если с самого рождения ты прятал его от мира? Когда-то это было необходимой мерой, но все изменилось. Отпусти мальчика. — Если Ишну уйдет на север, мне станет не ради кого сражаться. Клейменный отпрянул от него, как паладин отпрянул бы от святотатца: — Не ради кого? Раз уж тебе всенепременно нужно быть готовым сложить за кого-то голову, почему ты не сложишь ее за своих боевых товарищей? За их семьи? За саму идею того, что хоть где-то в этом разрываемом войнами мире нашлось место, в котором уживаются… Полукровка запнулся, отвлекшись на перепалку за стенкой, и продолжил: — …пытаются ужиться представители разных рас и мировоззрений? Не может же весь мир сосредоточиться на одном только ребенке. Орк пожал могучими плечами. — Когда-то для меня всем миром были воинские трофеи. Они быстро потеряли свое значение. Затем моим миром стала Сабрин Пелена Ночи… — на губах орка заиграла мечтательная улыбка и тут же угасла. — Но я для нее миром не стал. После этого мир сошелся на Ишну, и теперь ты призываешь меня к тому, чтобы я не чинил ему препятствий и позволил оставить меня в прошлом? — Все верно, — беспощадно подтвердил Арьери. — Потому что Ишну уйдет… а мир останется на прежнем месте. Он населен многими другими живыми существами помимо твоего сына. Хагон, ответь мне, когда ты последний раз говорил со своими подчиненными не по делу? Ты вообще когда-нибудь думал о том, что есть множество занятий кроме доблестного исполнения своего долга? Ведь было время до рождения твоего сына, и даже до Сабрин, и уж подавно — до снискания воинской славы? Орк казался озадаченным. — Было… — пробубнил он и потер покрытый угольно-черной щетиной подбородок. Затем перевел взгляд на глядевшего на него во все глаза полукровку — само участие. — Я хочу спуститься к подножьям и порыбачить у берегов Промозглого ветра. Подвезешь?

***

— О-о-о-ох… Последний раз ей было так плохо после того, как она на спор перепила дворфа. Как же болит голова, будто по ней лупили не переставая все прошлые сутки… Погодите-ка. По ней ведь действительно лупили. — О-о-о-ох! — припомнив всю череду событий, предшествовавших ее отключке, взвыла тауренка. Она вспомнила неистовый угар, в котором преследовала Танраксис, и охватившую все ее существо жажду крови, и взвыла еще протяжнее. — Тебе сейчас очень хорошо или очень плохо? — ввинтился в уши ехидный голос рыжего тролля. — Мне сейчас очень хочется заехать тебе по носу… — проворчала друидка и приоткрыла один глаз. — О-о-о-о-о-ох! Притуши свет! — Что, прямо так сразу? Я-то думал, сначала букеты-конфеты, а уж потом — воздыхания в полутемной комнате… — Притуши свет, пока я не ослепла! — рявкнула Четуми и, когда Зайнир убавил масляную лампу, чей огонек невыносимо резал глаза, разлепила веки, а затем отбросила в сторону простыню. — Это я тебя прикрыл… — Да плевала я, — откликнулась тауренка и тщательно осмотрела свой мех. Тело болело так, будто сплошь состояло из синяков, однако видимых повреждений на шкуре не было — рана на плече и та затянута. — Вот и вся благодарность… — Кто и впрямь заслуживает благодарности, так это Ишну, судя по тому, как он меня подлатал. — Ты не в его вкусе, а вот я… — А ты не в моем, — отрезала заклинательница, зная по слухам, что тролль всем девушкам говорит одно и тоже. — Отвернись, я переоденусь. А лучше — выйди вон. Что ты тут вообще забыл? Тролль кивнул на стоявший у изголовья ее смятой постели поднос. От миски с похлебкой еще шел пар, травяной чай наполнял комнату приятным ароматом. — Ну хорошо, — сдалась Четуми. — Спасибо за заботу. Это завтрак? Или ужин? — Обед, — усмехнулся Зар. — Не надеялась же ты, что проспишь весь день? — Я ни на что не надеюсь, кроме как на чудесное избавление от твоих посягательств. — Посягательств на что? — Да на что бы ты не посягал, — отмахнулась тауренка. — Все знают, какие вы, молодые тролли, ветреные. — Только не я, — заверил, улыбаясь, Зар. — Я о-о-очень приземленный. Хочешь, прямо сейчас на тебя приземлюсь? — Заготовь шуточки получше. Я-то в курсе, что никто, кроме Миры Ровэн, в твоем сердце не помещается. Улыбка тут же покинула лицо Зайнира, на ее место заступил румянец. Тролль пожал плечами. — Она… была очень добра ко мне, вот и все. — Да к тебе все были не больно злы. — Не суди о том, чего не знаешь. Тауренка вздохнула. Переодеться ей в тишине и покое, видимо, никто не даст… Спустив с постели на пол копыта, она хлебнула чая и жестом пригласила присоединиться к ней: — Если я начну обедать в таком количестве, то очень скоро догоню тебя по весу. — Я не голоден, — огрызнулся посмурневший тролль. — Давай-давай, спаси даму от ожирения, приняв удар на себя. А заодно расскажи то, благодаря чему я смогу составить о тебе верное суждение. — Так я должен героически жертвовать своей фигурой во спасение твоей, или травить слезливые байки о тяжелом детстве? — Судя по тому, как ты быстро расправляешься со своей порцией во время ужина в общей столовой и при этом ни на секунду не затыкаешься, у тебя совершенно замечательно выходит совмещать и то, и другое. На лицо Зара вернулась улыбка, даже аметистовые глаза с прищуром отразили в себе искорки смешинок. Все-таки он был приятным малым. Перемежая чавканье похлебкой с прихлебыванием настоя, тролль рассказал девушке все — и о том, как родился в племени джунглевых троллей Тернистой долины, и о том, как служил для этого племени козлом отпущения, и о том, как повстречался с Мирой… к концу его проникновенного рассказа Четуми даже пустила скупую слезинку. — Вот как… — сочувственно вздохнула тауренка, но осеклась и тут же вернулась к пренебрежительному тону. — Это все равно не повод питать нежные чувства к чужой женщине. — Да знаю я… Я и не питаю. Так уж… Чуть-чуть. Ты, знаешь, тоже хороша, — внезапно вспылил тролль. — Все время вертишься вокруг Аро, как будто между вами что-то есть! — ЧТО-О-О-О?! — охнула, краснея, тауренка и вскочила как ошпаренная. — Он же мне в отцы годится! Кретин, думай что несешь! Дело дошло бы до драки, если бы по ту сторону лачуги не раздался осторожный голос Ишну. — Четуми? Ты проснулась? Ты хорошо себя чув…ай! — Не стой на холоде, — буркнул Зар, втягивая полукровку внутрь. — Простудишься. — И снова здравствуй, — помахав жрецу рукой, кисло выдавила из себя девушка. — Я так припустила за Танраксис, что даже не позаботилась о том, чтобы проверить, в порядке ли ты. — В полном, — заверил Ишну и заправил за ухо прядь угольно-черных волос. — Если бы ты тогда кинулась ко мне… я бы понял тебя очень неправильно. — Тоже верно, — пожала плечами тауренка. — Если я еще когда-нибудь озверею — не вставай у меня на пути. — Вообще возьми себе за правило не вставать на пути озверевших девушек, — хихикнул тролль. — Ты заскочил проведать или еще что сказать хотел? — спросила тауренка. — Выглядишь обеспокоенным. — Отец вернулся этим утром, но когда я пришел домой, его уже не было, — нервно теребя край плаща, ответил полукровка. — Поверить не могу, что он со мной даже словом не обмолвился перед уходом… Чуткие уши тролля задергались, прислушиваясь к шуму снаружи: — А там не он голосит? — ткнув в сторону двери, спросил он у полукровки. Тот прислушался — его лицо превратилось в гримасу испуга — и выскочил наружу: — Папа! Он застыл с раскрытым ртом — вместо того, чтобы чеканить шаг, орк неспешно переставлял ноги и, раскачивая из стороны в сторону полное ведро воды, заливисто хохотал — аж плечи тряслись. Это был первый раз со смерти Громтока, когда он позволил себе засмеяться. — Ишну! — воскликнул орк и сунул под нос сыну ведро — в воде плескалось с дюжину мифрилоголовых форелей. — Ты… ты не представляешь, что учудил этот подлец! — он буквально задыхался от хохота. — Я… я ему говорю — «сачок возьми!», а он — «обойдемся!»… хах… я спрашиваю — «вылавливать-то чем будем?», а он отвечает — «а я…» …ах-хах!.. «а я подолом выловлю!» …и, представляешь, выловил!.. Юбкой выловил!.. — Мантией, — поправил шедший следом Арьери, явно не разделявший веселья орка ввиду насквозь промокшей одежды. Но орк свободной рукой обхватил его плечи и загоготал с новой силой: — Выловить-то выловил, но тут… тут сзади мурлок ка-а-а-ак забормочет! «РВЛРВЛРВЛРВЛР-Р-Р!» Так он ка-а-а-к шлепнется!.. Ишну растерянно переводил взгляд с отца на наставника и обратно на отца, и, подобно плескавшимся в ведре форелям, беспомощно ловил ртом воздух. — Так у вас что, намечается уха?! — воскликнул, выскользнув из хижины тауренки, Зар и закатил глаза. — Че-е-е-ерт! А я только пое-е-е-ел!..

***

Мира приподняла с подушки голову, заслышав скрип двери, и вымученно улыбнулась, увидев как полукровка, стараясь не пролить ни капли, несет ей исходящую ароматным паром супницу. — Что это? — привстав на локте, спросила женщина, откидывая со лба мокрые волосы. — Весточка от Хагона. Надеюсь, тебе понравится. Мира принюхалась. — Пахнет рыбой. — Форелью. — И пряностями. — Тертым златошипом. Она дрожащей рукой ухватилась за поднесенную ей пиалу и сделала небольшой глоток. Покатала на языке необычный, если не сказать — специфический, вкус и одобрительно кивнула: — Неплохо… ты сказал «от Хагона»?! Мира едва не выронила супницу из рук, но полукровка успел поймать ее в свои ладони. — Тебя что-то удивляет? — спросил он, делая в свою очередь глоток на пробу. Ввиду сильной притупленности (почти до полной атрофии) чувства вкуса, он не распробовал ровным счетом ничего. По его мнению, не мешало бы как следует поперчить и досолить, но он слишком боялся омрачить радость орка, пробудившего в себе своего кулинарного гения, так что воздержался от каких-либо советов в процессе варки. — Он и до смерти Громтока был не слишком… не слишком… как бы это… — Занудный солдафон? Нелюдимый рубака? Угрюмый бука? — Ага. — Всем нам свойственно менять свои привычки, — пожал плечами Арьери. — Ты весь мокрый, — обратив внимание на натекшую на пол лужу, хмыкнула Ровэн. — Если Хагону приспичило сменить род деятельности с капитана разведывательной группы на специалиста по рыбным блюдам, то тебе уж точно не мешало бы сменить одежду. — Она снова приложилась к пиале, хлебнула гущи и поморщилась. — Горячо!