Начиная новый путь

Неделя летела за неделей, один фолиант возвращался на полку и его место на парте занимал другой, теплица полнилась все новыми видами растений… А Четуми только сейчас взяла в руки посох. Древко его составляло гладко оструганное красное дерево, покрытое сетью кал’дорайских рунических букв, а набалдашником ему служил громадный рубин тонкой огранки. — Серьезно? — буркнула тауренка, глядя на наставника в упор. — Только сейчас?! — Посох — это костыль для заклинателя. Ездовая лошадь о восьми ногах, если угодно. Свидетельство вопиющей некомпетентности. — Вы видели хоть одного великого мага без посоха?! — Да. В зеркале. — Да вы сама скромность… Она повертела посох в руках. С громким «Ки-йя!» замахнулась на стоявший перед ней цветочный горшок. Хихикнула. — Он предназначен не для этого, если тебе интересно, — вздохнул Арьери, выходя из-за кафедры. — Его назначение — помочь тебе направить энергетический поток из аккумулирующего центра в нужное русло и, концентрируя в навершии ровно столько маны, сколько необходимо, соткать заклинание с минимальными усилиями и максимальным эффектом. — А чем вы пользовались вместо посоха? — Мозгами. Но, судя по характеру твоего вопроса, ты к этому еще не готова, — он указал ладонью на цветочный горшок. Кровь Грома, нарочно оставленная умирать без воды и света, торчала из почвы, как иссохшая покойницкая рука из разворошенной могилы. По крайней мере, выглядела она не менее безжизненно. — А… что должно служить катализатором для активации моего мана-центра? — спросила тауренка, бестолково пялясь на цветочный горшок. — Я не ощущаю ни страха, ни гнева, ни печали, ни… — Намерение! — воскликнул Аро. — Пробуди несчастный побег к жизни силой своего намерения. Мана не обязательно должна проистекать из сильных эмоций, ставящих тебя на грань. У такого друида, как ты, этой цели обязано служить уверенное волеизъявление, ясное намерение, не терпящий возражений приказ. — А если я сомневаюсь? — У заклинателя, приступающего к колдовству, не должно быть никаких сомнений. Сомнения подождут до того момента, как ворожба будет закончена. Приступай! Четуми не переставала удивляться — наставнику все время удавалось наорать на нее, не повышая при этом голоса ни на тон. Тауренка глубоко выдохнула — и вместе с воздухом ее грудь покинули любые сомнения. Уверенное волеизъявление — «ОЖИВИ!» Ясное намерение — «ПРОБУДИСЬ!» Не терпящий никаких возражений приказ — «ВОССТАНЬ!» Она стукнула посохом об пол — и пропущенный через рубиновые грани луч мощной струей влился в увядший побег. Высохшие зубчатые листья зазеленели, почерневшие полные бутоны налились алым цветом, стебель вытянулся… А затем растение, как ни в чем не бывало, с тихим шелестом выбралось из горшка, отряхнуло от комьев земли корни и, семеня ими по полу, принялось бродить по аудитории. — Под «оставить всякие сомнения» я не имел в виду «бездумно гаркнуть первое, что придет в голову», — наблюдая за тем, как кровь Грома безуспешно пытается перелезть через попавшуюся на пути скамейку, произнес наставник. Тауренка склонила голову набок. Ну, оно определенно ожило. И даже пробудилось. Более того — восстало… — А ведь вроде все правильно сделала… ЭЙ ТЫ, А НУ ВЕРНИСЬ! Очередная струя чистой магии набросила на кровь Грома, вознамерившуюся исследовать открывшиеся ей просторы, искрящуюся петлю и силком усадила обратно в цветочный горшок. — Что я говорил тебе на втором занятии? — Ни слова вслух, иначе заниматься буду с кляпом во рту… «Прими вид обычного, жизнеспособного ростка крови Грома, и больше никаких выкрутасов!» Еще один луч концентрированной маны — и упорно сопротивлявшееся плену цветочного горшка растение застыло на месте. — Ну что… — нервически приподнимая уголки рта, обернулась к наставнику тауренка. — На ком теперь потренируемся? — На тебе, — подперев подбородок кулаком, ответил наставник, поудобнее устраиваясь за кафедрой. — Э? — У тебя есть ты и посох. Вперед. — Мне… в кого-то себя превратить? — Если хочешь. Четуми задумчиво замычала. Попахивало подвохом… На третьем занятии Арьери много говорил об ответственном отношении к использованию магии, а потому, как бы сильно ей не хотелось увеличить густоту гривы или убрать жирок на животе, она отказалась от этих идей. Что касается превращений, то Танраксис наверняка в жизни не держала посох и при этом прекрасно справлялась с любым обличьем. Нет, сердце благородного зверя бьется для чего-то… чего-то другого. Тауренка выпрямилась, поставила перед собой посох и, глядя на рубиновое навершие, отринула все сомнения. «Мне нужно стать лучше. Мудрее. Сильнее. Ловчее. Выносливее. Мне нужно стать лучше, чтобы верой и правдой служить этому миру. Мне нужно стать лучше, чтобы поддерживать равновесие. Мне нужно стать лучше — так благослови меня на это, дикая природа, что наградила меня своим бесценным даром!» Яркая вспышка, в которой сгорают любые несовершенства. Пробирающая до костей свежесть, аж мех стоит дыбом. Прояснившийся ум, окрепшие мускулы, зоркие глаза, чуткий слух… — О боги, — ахнула тауренка, — я и правда чувствую себя… лучше… Она постояла на месте, собираясь с мыслями. Отложила в сторону посох. Протянула вибрирующие ладони к цветочному горшку. Уверенное волеизъявление. Ясное намерение. Не терпящий никаких возражений приказ. Только ей решать, куда направить поток струящейся сквозь ее тело энергии. Только она определяет, к каким силам должно взывать ее заклятье. Только в ее власти обратить его на пользу или во вред. И напитались живительными соками зубчатые листья, и зацвели кроваво-алые бутоны, и окреп гибкий стебель, и молодой побег крови Грома в одно мгновение развился в прекрасный, пышущий жизнью куст. Она обернулась к наставнику, наградившему ее ослепительной, оголяющей клыки, улыбкой, и вернула посох на стойку с оружием. — Вы были правы, — признала тауренка. — Секрет в том, чтобы использовать мозги.

***

Антаэль почесывал за ушком своего горного львенка — Фамарейн советовал не давать ему имени, пока он не подрастет — когда к нему в каморку без стука — для нее это было обычным делом — заглянула дворфийка: — Слышал новость? — М? — лениво приподнял бровь эльф. В последнее время новостей было столько, что за всеми не уследишь. — Элиазар дал добро на то, чтобы мы отправились вместе с отрядом Хагона на вылазку в Западные чумные земли. — Куда-куда? — Так теперь называют западный Лордерон. — А-а, — рейнджер равнодушно пожал плечами. — Ладно. — Ты что, не предвкушаешь битвы? — Что там предвкушать, нас каждый день так дерут, что уж навкушались. Дворфийка задумчиво потеребила белокурую косу. — Ну… это же другое. Во время вылазки нас всерьез могут убить. — Если бы нас всерьез могли убить — не пустили бы. — И то правда… — она присела на единственный в каморке стул. — Наверное, там будет совсем не так весело, как во время тренировки, да? — Наверное. Они помолчали, львенок довольно урчал. — Не бери его с собой, — сказала вдруг Вёлли. — Затопчут. Антаэль прижал львенка к себе. Он и сам думал так же. Но охотничий питомец должен с младых когтей приноравливаться к нахождению на поле боя, чтобы не подвести хозяина в нужный момент. Будучи моложе, син’дорей с нетерпением ждал того момента, когда наконец выпустит стрелу в настоящего врага, а не в набитый соломой манекен. Этот момент скоро настанет, а вот нетерпения как не бывало. — Думал, вырасту — и буду жить в лесах, питаясь дичью и выручая попавших в беду эльфиек… — А оказалось? — А оказалось, что даром не дались мне ни леса, ни дичь, ни эльфийки, если для этого нужно стрелять по чему-то кроме набитых соломой манекенов… — вздохнул Антаэль. — Ты знаешь, что предводительница Отрекшихся — это величайший следопыт во всей истории Луносвета? — Была, — поправила Вёлли. — Вряд ли она осталась тем, кем являлась раньше, после того, как побывала под властью Плети. — И все же, ты представь — мы будем сражаться с теми, кто, может быть, до того, как стать частью Плети, заслуживал высочайших почестей! И мы убьем их? Убьем раз и навсегда? Окончательно? — А ты предложил бы заворачивать каждого вурдалака в пуховое одеялко и гладить по головке? — насупилась дворфийка. — Нет, но раз освободились Отрекшиеся — значит, можно освободить и других? — Да ведь они, едва успели «освободиться», принялись сживать со свету остававшихся в Лордероне людей! — закричала девушка. — Это такой ценой должно покупаться «освобождение»?! — Не знаю, — признал Антаэль. — Может быть, я просто цепляюсь за любой повод, чтобы… не убивать. Я еще никого не убивал, кроме животных, и тех только ради пропитания. Снова воцарилась тишина. Дворфийка задумчиво ковыряла носком сапога половицу, а затем, хлопнув себя по коленкам, воскликнула: — Так не убивай! Ты же рейнджер, раком тебя дери! Твой конек — засады, ловушки и камуфляж! Ну и цап-царапки, — она кивнула на львенка. — Хотя вряд ли он кого-нибудь убьет, разве что отгрызет что-нибудь — им, когда зубы режутся, дай только что-нибудь погрызть… В конце концов, мы несколько месяцев умудрялись отвешивать знатных люлей и при этом никого не убить. Хочешь пожалеть восставших мертвяков, думающих лишь о том, как бы выкосить с планеты все живое — твое право. Я бы на твоем месте сражалась в любом случае. Вёлли спрыгнула со стула и направилась к двери, но син’дорей подался вперед и окликнул ее: — Постой, Вёлли! Дворфийка обернулась, отбросив белокурые косы за спину. — А… как поступишь ты? — Ха! Даже если передо мной окажется очередная Сильвана, да что Сильвана — сам Лорд Могрейн-Испепелитель, восставший из мертвых — я не раздумывая раскрою ему молотом башку, если от этого будет зависеть благополучие моих близких, и не посмотрю ни на какие его прижизненные заслуги! С этими словами она вышла за порог каморки и оставила Антаэля в полном замешательстве. Похоже, что в некоторых случаях убийство — это единственно верное решение.

***

Зайнир, пристроившись на крылечке флигеля, размеренно и неторопливо натачивал копье. Он-то сразу понял — это не просто совместная вылазка. Это — заключительное испытание перед экспедицией. Из всего того, что Четуми навысаживала в теплице, Фамарейн начнет варить эликсиры, едва они спустятся к подножьям. Как они переправятся через Великое море на третий континент? Вряд ли «Любимец судьбы» вновь придет к ним на помощь. Или, может быть, у Саольриса где-то в закромах припрятано собственное судно? Дирижабль? — Привет. Тролль поднял глаза. — О, — сказал он. — Сама ко мне пришла, в кои-то веки. Или ты не ко мне? — Перестань, — одернув полы шубки, тауренка присела рядом с ним на ступени крыльца и выдохнула облачко пара. — К кому еще мне приходить? — Прямо-таки теряюсь в догадках… — Ты волнуешься? С утра все-таки выезжать. Зайнир полюбовался на блестящий наконечник и отставил копье. Ножи-то он наточил еще несколько часов назад, так что точило можно было убирать. — Ну не молчи. Тролль перевел взгляд на заклинательницу. — Волнуюсь. Но не за себя. Пи-и-ип! — он щелкнул ее по носу. — Из всех вас я единственный, кто видел, что такое бой… — И что такое бой? — потерев ушибленный нос, поинтересовалась Четуми. — То, чего никогда не должно происходить… а если произошло — как можно скорее закончиться. Я думаю, самое страшное в нем то, что ты запросто можешь запаниковать и начать печься о спасении собственной шкуры больше, чем о тех, кто бьется вместе с тобой. — Ты когда-нибудь так паниковал? — Нет, — признался тролль. — Но я никогда особо и не ценил свою жизнь. — Может быть, пора начать? Зар усмехнулся: — Только если моя жизнь начнет представлять ценность не для меня одного. Тауренка отвела голубые, как два озера, глаза в сторону. Вечер был тих и безмятежен — только поземка клубится по земле. Масляные лампы льют свет на крыльцо — белоснежные сугробы отражают этот свет и искрятся мириадами отблесков, а дальше, там, где земля облысела проталинами — дело шло к весне — простираются густые, непроглядные сумерки. — Как же тебе неймется, раз ты в такую темень ко мне поперлась, — он обхватил ее укутанные в шубку плечи и прижал к своему боку, отсчитывая секунды до того момента, когда она вспылит и ускачет в ночь… но вместо этого тауренка уронила увенчанную милыми завитыми рожками голову ему на плечо и хмыкнула: — Вот такая я отчаянная. Зайнир открыл было рот, чтобы ляпнуть что-нибудь вроде «Так что, отчаемся прямо на снежном насте или пройдем в дом?», но вовремя поднял челюсть. — Ну давай, проворкуй мне какую-нибудь скабрезность, знаю же, что хочется, — проговорила заклинательница, но тот не проронил ни звука. — Эй, ты там как, живой? Тебя палочкой потыкать, чтоб оттаял? Ты тогда подожди, я пока за ней сбегаю — с собой не прихватила, думала, не понадобится… ой! Она вздрогнула, когда тролль сгреб ее в охапку и заставил посмотреть себе прямо в глаза. — Четуми, — севшим голосом произнес он, — если завтра ты почувствуешь, что не справляешься — уноси ноги. Плевать на всю эту дребедень про честь и отвагу, и на узы дружбы и товарищества плевать, и уж тем более — плевать на самопожертвование, просто беги, слышишь? Не мни о себе невесть что! Подумаешь, цветочков насажала и рада — это не делает тебя бессмертной… …в тот момент тауренке казалось, что она делает это только для того, чтобы заткнуть ему рот и прервать поток взволнованного бреда, подрывающего ее боевой настрой, но чуть позже она призналась себе, что просто давно хотела поцеловать его ехидную физиономию. Она думала, что он не ответит на поцелуй — в конце концов, молодому троллю дарили свои улыбки девушки гораздо красивее нее, но Зайнир обрамил ее лицо ладонями, пощекотав каштановый мех на ее щеках, и ответил с таким пылом, что она насилу заставила себя не отстраняться. Все-таки таурены и тролли относятся к совершенно разным видам. Все-таки одним больше пришлись бы по душе толстые губы, характерные для жвачных животных, а другие были бы более привычны к клыкастой, созданной для того, чтобы разрывать мясо на куски, пасти. Все-таки слишком много недостатков у этого сочетания. И несмотря ни на что он целовал ее и мечтал о том, чтобы время остановилось. Ее ловкие пальцы взъерошили рыжие волосы, запутались в толстых прядях, потянули на себя, углубляя поцелуй… — Никогда ни от чего я не побегу, глупый тролль, — прошептала она, на секунду прерываясь. — Что… даже от меня? — чувствуя, как его бросает в жар от ее полушепота, спросил Зайнир. — От тебя — подавно! Сколько прошло времени? На небосводе показалась луна, вечер сменился долгой ночью, и воздух заметно похолодел — а Зару было так тепло, как никогда прежде. — Поздно… — прохрипел он — губы немели от поцелуев. — Я провожу тебя. — Проводи. — И, может быть, останусь на ночь? — Останься, — ее томные глаза, обрамленные густыми ресницами, отливающими при свете ламп медью, улыбались ему. — И куда только делась та неприступная Четуми, что воротила от меня нос? — Она выросла, — ответила тауренка и, вложив в его ладонь свою, бросилась в распростертые объятья ласковой ночи.