Начиная новый путь

Насупившееся утро ожесточенно швырнуло в окно хижины солнечный диск, пробуждая тауренку ото сна. Четуми прислушалась к размеренному дыханию, доносящемуся с противоположного конца постели. За всю ночь он так к ней и не притронулся — слишком сомневался в том, что отдаться в его власть было ее осознанным решением, принятым в здравом уме и трезвой памяти. «Если не переменишь своего решения после вылазки — то я не выпущу тебя из койки, пылкая моя бурка», — заверил тролль и готов был бросить свои косточки на дощатый пол хижины, но тауренка уговорила его составить ей компанию на постели, отвернувшись зубами к стенке. Выскользнув из-под простыни, она, стараясь сильно не греметь копытами, сменила один наряд на другой, не такой броский — не хотелось бы сорвать всю вылазку, разодевшись как на праздник и притянув этим внимание противника — и расчесала гриву, чтобы не осталось ни одной спадавшей на глаза волосинки, закрывавшей обзор. Заколов туго скрученные прядки, девушка умылась и, повесив на пояс небольшой ножичек (совет вооружиться им дал накануне наставник, сам никогда не расстававшийся с кал’дорайским кинжалом, вполне пригодным для лютого смертоубийства), направилась к стойлам, выбранным в качестве точки сбора. Она была уверена, что Зайнир не проспит — несмотря на кажущуюся легкомысленность, он относился к подобного рода миссиям с должной ответственностью. У стойл Четуми поджидала Танраксис: — Привет, благородный зверь! — Привет, — улыбнулась тауренка. Оборотень, меж тем, достал из-за пазухи узелок и протянул заклинательнице: — Подкрепись. — У меня совсем нет аппетита… — Подкрепись! Обращение займет у тебя много сил! — Обращение? — недоуменно повторила тауренка. Развязав узелок, она увидела несколько полос вяленого мяса — представив его вкус, Четуми сглотнула набежавшую слюну. Все-таки для таурена она слишком уж плотоядна… — Не пешком же нам спускаться! Понемногу девушка привыкла к резким возгласам ночной эльфийки — ее слова уже не скребли по слуху так, как прежде. Затолкав в рот одну из полос, Четуми, стараясь не сильно чавкать, промямлила: — Я думала оседлать кодо… «А ближе к вечеру — отдельно взятого тролля». — Зверь не расправит свои крылья, если будет привязан к земле глупым животным! Четуми поперхнулась. Она, конечно, слышала, что маститые друиды способны принимать обличье любой твари — неважно, водной, земной или поднебесной, но заклинательница никак не ожидала, что того же станут требовать и от нее. — Я? Летать?! — взвизгнула она, шумно глотая вставший поперек горла кусок. — Не рановато?! — Время не терпит! Тауренка вздохнула. Летать так летать… Утерев рот, она глотнула воды из протянутой оборотнем фляжки и уверенно скинула с плеч шубу. — Ты дашь мне какой-нибудь совет? — Помимо «маши крыльями или разбейся насмерть»? Нет. Четуми воздела руки к небу. «О силы дикой природы! Благословите меня!» По всей шкуре, от макушки до пят, бегут мурашки, все существо захлестывает могущество древних сил, услышавших мольбу — проясняется ум, крепнут мускулы, глаза становятся зорче, а слух — чутче. Глубокий вдох, резкий выдох — сомнения оставлены позади, пришло время ворожбы. «Во мне бьется сердце благородного неукротимого зверя, меняющего облик по своему желанию. Так пусть же мои руки станут оперенными крыльями, а копыта — ястребиными когтями. Пусть ветра несут меня по бескрайнему небосводу, а земля любуется мной издалека!» О, как болезненны эти превращения! Нет густого каштанового меха — он превратился в мягкий птичий пух, нет трехпалых рук — они стали широкими крыльями, и девичьей груди нет — ребра грудины сменились на мощный киль. Тауренка раскрыла клюв и издала не то соловьиный щебет, не то соколиный крик. Танраксис вторила ей бодрым карканьем. Примостившись на крыше стойл, они, нахохлившись, смотрели вниз — вот, зевая во весь рот, подходит Вёлли с боевым молотом своего отца в руках; на ней — полинявшая накидка паладинического ордена, за спиной развеваются по ветру тяжелые белокурые косы; показывается Ишну — он кутается в волчий плащ, под которым прячется тонкий жреческий жезл; вслед за ним бредет Антаэль, на плече — туго набитый стрелами колчан, в руке зажат длинный талассийский лук… — Четуми. Голова рогатой совы поворачивается на звук — и натыкается на жесткий взгляд аметистовых глаз. «И как только ты меня узнал?» Как он все же красив, когда оставляет в стороне все ужимки и кривляния! Широкие плечи расправлены, поджарое тело обтянуто легким кожаным доспехом, уверенная поступь выдает умелого воина. Рыжие волосы, похожие на сполохи огня, зачесаны в ирокез. А как горит взгляд… — Это — Четуми? — воскликнула, задирая голову, дворфийка. — И… как оно? Быть совой? «Хвостовое оперенье бы погуще, заднице жестковато». — У-у! — ухнула она, не придумав лучшего ответа. — А, ну да… Пока товарищи тихо переговаривались, тауренка сделала пару пробных взмахов крыльями, но поостереглась подниматься на высоту. Тогда Танраксис тихонько тюкнула ее клювом в одну из цевок и, каркнув, взмыла вверх — подхваченная восходящим потоком воздуха, она закружила высоко над землей. Раздразненная, заклинательница угрожающе ухнула и, слетев с конька стойл, расправила широкие крылья… чтобы провалиться в первую попавшуюся воздушную яму. Гаркнув не хуже Танраксис, она вовремя спохватилась и неистово забила крыльями, кометой взлетая ввысь. Оборотень слукавил — оторвавшись от земли, вовсе необязательно было постоянно размахивать крыльями. Устав попусту молотить воздух, рогатая сова доверилась ветру и отдалась парению. Занывшие с непривычки мышцы охладил студеный ветер, пух вздыбился — и тауренке стал нипочем царивший в вышине мороз. Не упуская из виду Танраксис, она облетела вокруг всего горного плато и, приноровившись, даже решилась на отчаянный кульбит. Восстановив утерянное на пару мгновений равновесие, друидка выровнялась и принялась спускаться вниз, преодолевая одну воздушную яму за другой и не позволяя коварному ветру сносить ее в сторону. Как таковой радости полета она не ощутила — слишком занята была тем, чтобы, рухнув с высоты, не пропахать клювом оледенелую землю — зато быстро пристрастилась к совиному обличью как таковому. Воздушный облик вовсе не так труден для освоения, как ей казалось. Закончив летные упражнения, Четуми осмотрелась — почти весь отряд был в сборе. Ездовые животные выведены из стойл и оседланы, всадники спокойно дожидались команды отправляться в путь. Навык верховой езды этих отборных бойцов был достаточно высок для того, чтобы быстро преодолеть расстояние, разделяющее их и центральное кладбище Западных чумных земель — Холм Печали, на который было принято решение совершить набег. Крупнейшие фермерские хозяйства этой части Лордерона были потеряны навсегда — зараженные чумой пшеничные поля стали рассадником нежити, ряды которой грозили пополнить и восставшие покойники Холма Печали, потому зачистка этого кладбища и была выбрана целью предстоящей вылазки. Обо всем этом, основываясь на докладе Танраксис, поведал Хагон — казалось, орка, некогда сражавшегося против живших на этих территориях людей, чумные наросты, покрывшие Лордерон, угнетали больше, чем местных жителей, с готовностью побросавших все нажитое и отступивших в Предгорья Хилсбрада и Внутренние земли. — Значит, нам предстоит… э… — дворфийка изо всех сил старалась подобрать слова, — вторично упокоить восставших из могил солдат и фермеров? — Беспощадных живодеров и слюнявых вурдалаков, — поправил ее Ишну. — Я непременно помолюсь об их душах Элуне, но только после того, как мы раз и навсегда лишим их физической оболочки… Он замолчал — из стойл показалась морда огнедышащего протодракона, затем массивные перепончатые крылья, а следом бронированный хвост. — Я попросил бы оставить заботы о «физической оболочке» нежити моей девочке, — ласково потрепав протодракона по холке, улыбнулся Арьери. — Пламя Труди без труда справится с вурдалаками, но против бестелесных призраков оно бессильно. Ими займешься ты вместе с Четуми… Кстати говоря, великолепная форма, — заметил он рогатой сове, окинув взглядом отливавшие медью всклокоченные перья. — Хагон решил доверить вам всю юго-восточную оконечность кладбища. — Почему? — обернувшись к отцу, спросил Ишну. — Потому что помимо могил чума коснулась и склепов, расположенных на юго-востоке Холма Печали, — пояснил орк. — В склепах не хоронили ни солдат, ни фермеров — в них запечатывались саркофаги магов. — Они что, вдвоем должны уложить обратно в гроб каждого выползшего оттуда ублюдка?! — возмутилась Вёлли. — Вы трое, — Хагон поочередно указал на тролля, рейнджера и саму дворфийку, — им в этом поможете. Мы возьмем на себя остальную часть кладбища. — Боюсь, мы не можем пообещать в случае непредвиденных неприятностей прийти к вам на помощь, — продолжил Арьери. — Учитесь самостоятельности. Полагаю, группа из пятерых подготовленных студентов располагает достаточным мастерством, чтобы справиться с небольшим зараженным участком. — Через кладбище проходит дорога на Андорал, — напомнил разведчик. — Если удастся ее расчистить — союзным силам будет гораздо легче выкурить заразу Плети, засевшую в самом Андорале. Спешимся в дюжине ярдов от кладбища и рассредоточим силы. На этом инструктаж был завершен — Ишну устроился на боевом волке за спиной отца, Антаэля с Вёлли согласились подвезти бойцы Хагона, а Зайнир предпочел проделать путь к подножьям на своем резвом ящере. Танраксис согласилась провести их самым коротким путем, но от самой схватки решила воздержаться — оборотень предпочитал вносить свою лепту в общее дело другими способами. Следуя за Танраксис, чувствовавшей себя в поднебесье увереннее, чем на земле, Четуми постаралась держаться наравне с протодраконом наставника. — Вряд ли тебе удастся призвать на помощь гнев деревьев — место совершенно безжизненное, — перекрикивая ветер, говорил полукровка. — Оборачиваться зверем имеет смысл, если столкнешься с вурдалаком или скелетом — они рассыплются от одного мощного удара — но против заклинателей, таких же, как и ты, нужно бороться исключительно магией! — У-у. — Накануне я посоветовал Ишну сосредоточиться на защитных заклятьях и исцелении тяжелых ран, так что приглядывай за ним — он будет не способен отразить нападение. — У-у. — Я не сомневаюсь ни в ком из вас, и все же будь очень осторожна. Не бросайся опрометью в бой — это то, к чему могут прибегнуть Вёлли или Зайнир, но ты должна мыслить здраво. Рогатая сова ухнула еще громче, стараясь всем своим существом продемонстрировать, что вняла советам. Когда Танраксис в крутом пике спланировала вниз, прямиком к Холму Печали, тауренка пообещала себе, что сделает все, чтобы не опозорить наставника.

***

Отвращение — к трухлявым стволам кладбищенских сосен, копошащимся в грязи разрытых могил опарышам, прогнившим вскрытым гробам и покрытым коростами трупам, которые состояли сплошь из смердящих миазмов. Они не чувствовали страха — только отвращение к потерявшим рассудок мертвецам, уподобившимся больным бешенством животным, чья извращенная форма жизни казалась жестокой насмешкой над самим порядком вещей. Брезгливо кривя губы, гадливо шарахаясь от зачумленных надгробий, небольшой отряд крадучись подбирался к отворенным древним склепам, пока противоположная сторона Холма Печали сотрясалась скрежетом стали о кость и гудела ревом исступленного протодракона. Труди подчистую выжжет все, что увидит, а то, что останется, обезглавят добровольцы Хагона. — За углом склепа два вурдалака, — прошептал следопыт, прислушиваясь. — Три, — поправил Зайнир. — Я слышу только двух. — Два чавкают, один притих. — Чавкают… чем? — Наверное, побратимом помясистее. Вёлли перехватила покрепче молот, намереваясь броситься на нежить с наскока, но Четуми удержала ее от этого, указав на стоявшего напротив склепа покойника в некогда богато украшенной, а ныне полуистлевшей, колдовской мантии. — Выйдем из тени — и он тут же нас заметит. — Так давай убьем его первым! — За него примут удар вурдалаки и выиграют ему для контратаки время. Антаэль, — тауренка обернулась к рейнджеру, — примани их к нам. Следопыт призадумался, как бы получше выполнить поручение, затем натянул тетиву и выстрелил в трухлявую сосну, росшую у окружавшей склеп ограды — стрела вонзилась в прогнившую кору с глухим треском и задрожала. Вурдалаки, привлеченные шумом, показались из-за склепа и огляделись. Тогда охотник достал из поясных ножен клинок и отразил его отполированной до зеркального блеска поверхностью свет затянутого густым чумным смогом солнца — один из солнечных зайчиков был замечен полуразложившимися трупами, и те потянулись к зарослям иссушенного остротерна, в которых притаились товарищи. Четуми сосредоточилась. «Я — это дикая кошка, несущая смерть. Мои движения неуловимы, моя поступь неслышна, мои клыки жаждут крови. Но голос моего рассудка неумолчен, и я осознаю, что делаю». В глотке заклокотало тихое рычание. Усы задергались от напряжения всех органов чувств. В нос ударило омерзительное амбре гнилой плоти. Эти останки должны вернуться в землю и дать начало живой поросли. В лоб одного из вурдалаков ударила метко пущенная стрела, второго пригвоздило к треснувшему надгробию копье, а третьего разорвали кошачьи когти. — Эй, а мне что-нибудь оставить?! — обиженно воскликнула Вёлли и, завопив, бросилась на оставшегося без поддержки упырей колдуна. Ишну подался вперед и облек дворфийку в сотканный из магии Света доспех, так что обрушившийся на девушку ледяной шквал не оставил на ней ни царапины. Пока паладинка размахивала молотом, стремясь добраться до окружившего себя стеной огня мага, тауренка вернула себе прежний облик и, сконцентрировав в ладонях всю свою ненависть к восставшей падали, поправшей основополагающие законы природы, разнесла одним точным ударом колдуну грудину — в стене огня тут же показалась брешь, в которую нырнула Вёлли и довершила дело, разметав молотом по погосту напитанные маной кости. Радость дворфийки поубавилась, когда она услышала, как тролль за ее спиной смачно выругался сквозь крепко сжатые зубы. Вёлли обернулась и замерла. Вся населявшая округу нежить, встрепенувшись после гибели мага, теперь стекалась в их сторону.

***

«Да что же это такое?!» — думала тауренка, уворачиваясь от нацеленного на нее сгустка магии Тьмы и разя в ответ яростью самой природы. Сзади пронзительно завопила банши — и, поднырнув под руку отстреливавшегося от кадавров рейнджера, чей львенок игрался с отрубленной конечностью вурдалака, заклинательница выжгла солнечным огнем сущность призрака, замахнувшегося на жреца, который затягивал продольную рану на руке дворфийки. «Почему никогда ничего не идет по плану?!» — одним широким взмахом копья сметая с пути впавших в исступление мертвецов, размышлял тролль, в следующую секунду отталкивая замешкавшегося полукровку от обрушившихся на него ледяных стрел. «Да сколько же вас?!» — стараясь не подпускать близко к соратникам наступающую со всех сторон мерзость, выпускал одну за другой зачарованные стрелы рейнджер, молясь лишь о том, чтобы колчан не опустел к тому времени, как они доберутся до насылающего на них новые и новые волны зомби волшебника. «О Элуна, еще немного — и мана кончится», — устанавливая перед троллем, кинувшимся навстречу поднятым из могил скелетам, защитный купол, раздумывал жрец, вертя головой во все стороны, чтобы знать, кому прийти на помощь в следующее мгновение. «Черт подери, как же весело!» — ликовала дворфийка, с головой зарываясь в гущу зачумленных оживших останков. Тауренка вскрикнула — ногу подсек осколком кости упущенный из виду упырь. Боль притухла — рану напитал Свет, и на землю пролилось всего несколько капель крови, на месте которых тут же проросли зеленые побеги. Как бы то ни было, вид собственной крови разозлил заклинательницу. Магия природы явно не справлялась с умертвиями, а потому девушка обратила все свои мысли к аркане, и сами небеса отозвались на ее призыв — ладони заискрились так, будто бы в руках тауренка держала упавшую звезду. Швырнув трепещущий в пальцах звездный огонь в чародея, на ее глазах поднявшегося из покрытого плесенью саркофага, Четуми злорадно улыбнулась, видя, как тайная магия разнесла обтянутый ошметками кожи скелет по косточкам. — Лич! — указывая в сторону украшенного лепниной мавзолея, чуть отстоявшего от прочих захоронений, закричал Ишну. Его лицо было искажено ужасом. Вёлли привлекла внимание лича оглушительным боевым кличем, к которому присоединился тролль. В едином порыве они бросились к чудовищных размеров некроманту — в него же полетели стрелы рейнджера. Видя, как истощен жрец, Четуми собрала в ладони сгусток чистой маны и передала заклинателю. — Защити их. — А ты? — вбирая в пальцы ману, спросил полукровка, но тауренка не ответила — она была слишком сосредоточена на филактерии лича. Ее не брали ни удары молота, ни наконечник копья, ни чары стрел. Когти и клыки ее тоже не возьмут, как и лозы плюща. Она может быть повержена лишь арканой. Четуми абстрагировалась от шума схватки. Для нее не существует льда, которым разит лич. Для нее не существует огня, обращенного против ее друзей. Свет и Тьма за пределами ее видения. Что действительно имеет значение, так это тайная магия, которая должна стать погибелью филактерии. И она призвала все могущество арканы в свое сердце. Мир погрузился во тьму — омертвелое солнце этих земель затмила полная луна, и тугие вибрирующие нити первозданного колдовства сплели смертоносное заклятье, сиявшее так, будто его озаряли полуночные звезды. — В сторону! — рявкнула тауренка соратникам и, едва те отскочили от лича, выпустила ослепительный сполох магии навстречу нежити. На мгновенье повисла гнетущая тишина — только шипит электрическими зарядами напитанное маной заклинание — как вдруг барабанные перепонки взорвались грохотом разлетевшейся на куски филактерии. Ударная волна отбросила к ограде всех остававшихся в окрестностях умертвий, затмение сменилось скупыми проблесками вернувшегося на небосвод солнца, и зараженная земля перевела дыхание. Четуми покачнулась — рассудок заволокло туманной дымкой, из конечностей утекли последние остатки сил, на глаза будто набросили непроглядную завесу, и колени предательски подкосились. — Четуми! Но девушка не услышала оклика — рухнув на руки кинувшемуся к ней троллю, она потеряла сознание. Вылазка обошлась без потерь — воссоединившись с отрядом отца, Ишну залечил пару легких ран, после чего было принято решение немедленно покинуть Западные чумные земли — поднятый заклинательницей шум мог привлечь Серебряную Длань наравне с Алым орденом, встреча с которыми не обошлась бы без кровопролития. — Живы? — спросил Саольрис, встречая вернувшийся к вечеру отряд. — Живы, — ответил Арьери, спешиваясь. — И каков твой вердикт? — Они готовы, — без промедления ответил клейменный. — Когда Фамарейн закончит последние приготовления — я вооружу их всем, что нашел у Элиазара, и направлю к тебе. После того, как они попрощаются с семьями, конечно же. Ворген покачал головой: — Все-таки ты всеми силами задерживаешь экспедицию. — Да, — признал бывший чернокнижник. — Зачем? Арьери тяжело вздохнул: — Боюсь, что скоро ты это узнаешь.

***

Зайнир лежал на полу теплицы, увитой всевозможными видами трав и кустарников, и смотрел сквозь застекленный потолок на череду проплывавших мимо облаков. Время от времени взгляд задерживался на янтарных бутонах солнечника или же отдыхал на лепестках лилового лотоса, произраставшего в доверху заполненном водой тазу. Стены оплетали толстые стебли ледяного зева, а под кронами бледнолистов стелились мироцветы. Эта терраса чем-то напоминала троллю родные джунгли, разве что в зарослях лиан не поджидала старая пантера… Он хотел стать бардом. Хотел зарабатывать на жизнь тем, чтобы драть глотку в тавернах. Он не хотел быть воином, и события пролетевшего дня напомнили ему, почему. Однако, судя по всему, у Лоа на него были свои планы. Тролль сам не заметил, когда научился так ловко обращаться с оружием. Нежить он и вовсе косил с холодной сосредоточенностью, изумившей его самого. Едва он успел спешиться с Джиги, как его окружила толпа сопляков, требуя рассказать во всех красках, как прошла вылазка. Тут бы и пустить в ход свой хорошо подвешенный язык, но вместо этого тролль отпихнул их с дороги и лег на полу теплицы. Дом был совершенно пуст — Элиазар и тот решил наведаться к Хагону за подробным докладом о прошедшей операции. В другое время Зайнир взвыл бы со скуки, но сейчас уединение оказалось в радость. Он бы проведал Четуми, но тауренку вырвали из его рук и дали понять, что о ней позаботятся без его помощи. Что ж, не ему спорить со старшими… — Это, пожалуй, единственное место во всей нашей промозглой глуши, где можно поваляться на полу и не подхватить простуду. Зар обернулся. Как говорится, помяни вуду — и Лоа тут как тут. На пороге стояла в просторном белом одеянии тауренка собственной персоной — грива небрежно рассыпана по плечам, каштановый мех топорщится, голубые глаза чуть припухли со сна. — Мне тоже на душе неспокойно, — сказала девушка и закрыла за собой дверь, проходя на заросшую оранжерею. — Люблю в такие моменты побыть здесь. — Ты в порядке? — спросил тролль и охнул, когда Четуми прижала его лопатки к покрытому дерном полу. — В полнейшем, — улыбнулась, оголяя ровные белые зубы, тауренка. — Ты ведь помнишь, о чем мы договаривались? — Разве мы о чем-то договар… Что за дурная привычка — перебивать на полуслове?! Зайнир обязательно возмутился бы, если бы следствием этой привычки не были пылкие поцелуи, сбивавшие со всякой мысли. Ее проворные пальцы дернули шнуровку на кожаном нагруднике — броню тролль так и не снял, и теперь сожалел о том, что поленился это сделать. Чем теснее прижималась взобравшаяся поверх него тауренка, тем скорее хотелось сорвать с себя доспех. Освободившись от нагрудника и оплечья, он хотел, в свою очередь, заглянуть под белое одеяние, чья ткань приятно холодила обнаженную грудь, но девушка, сверкнув чистыми, как хрусталь, глазами, прижала запястья тролля к полу: — Не торопись, не в салочки играешь. Зар с легкостью мог бы высвободиться из ее некрепкой хватки, но предпочел этого не делать — и не прогадал. — Ты очень красива, — прошептал он, когда Четуми, нависнув над ним, приблизила к нему свое лицо. — Как меня зовут? — вместо того, чтобы растаять от комплимента, спросила заклинательница. Ее хватка внезапно окрепла — на руках показались кошачьи когти, и вся она будто бы готова сменить обличье и растерзать его живьем в случае неудовлетворительного ответа. — Четуми, — в ту же секунду ответил тролль. Высвободив одну из рук, он осторожно заправил за ушко выбившийся из гривы локон и усмехнулся. — Думала, я стану путать имена понравившихся мне девушек? Тауренка склонила голову набок: — Почему-то я была в этом уверена. — Ты можешь быть в этом уверена и впредь. Я их и правда не запоминаю, — он пригладил мягкий пушок, покрывавший ее щеки — ну почему таурены такие пушистые? — и потонул в озерах ее ясных глаз. — Как же тебе удалось запомнить мое? Должно быть, ночей не спал, все зубрил? — О да. Я повторял его, как молитву — Четуми, Четуми, Че… туми… Ах! Ее широкий влажный язык очертил его шею изящным полукругом — и по телу пробежала приятная дрожь; затем она спустилась к выпиравшим ключицам, поджарой груди, прошлась теплыми губами по напрягшимся мускулам живота… Напряжение в паху стало нестерпимым — Зайнир зарычал, чувствуя, как волны горячего желания распространяются по телу. Руки девушки споро освободили его от ремня, стянули на бедра кожаные брюки, и чуть шероховатый язык спустился еще ниже… Тролль застонал в голос, запрокидывая голову. Он запустил руку в отливавшую медью гриву тауренки и, подчиняясь заданному девушкой ритму, приподнял бедра навстречу влажным, теплым губам. — Четуми, Четуми, Четуми… а-а-ах!.. — как ополоумевший, повторял он, содрогаясь каждый раз, когда увенчанная острыми рожками голова опускалась навстречу его бедрам. Очень скоро этого стало мало — и тогда тролль прохрипел: — Разденься. Вытерев рукавом губы, тауренка хищно улыбнулась — как вообще способно на такой оскал жвачное животное? — и скинула льняные одежды, обнажая теплое, мягкое, соблазнительное тело…

***

— Знаешь, почему я так легко запомнил твое имя? — расслабленно растягиваясь на полу, спросил Зайнир. — Потому что его и впрямь несложно запомнить? — буркнула тауренка, поудобнее устраиваясь на его груди. — Потому что из всех девушек, что мне нравились, ты была единственной, кому совершенно не нравился я. — И ты решил принять этот вызов? — Ага. Тауренка вздохнула: — Ну, в таком случае поздравляю — победа одержана, можем расходиться по домам… Она привстала на локте, намереваясь сгрести в охапку брошенное одеяние и гордо уйти в закат, но тролль не дал ей этого сделать, привлекая обратно к себе. Предпринимать еще одну попытку улизнуть как-то сразу расхотелось… — Когда ты повалилась как подкошенная, я думал, у меня сердце из груди выскочит, — произнес он вдруг. — А то где же я еще найду такую привереду? Я всю дорогу нес тебя на руках… ну, исключая тот отрезок пути, когда нас обоих нес на себе мой ящер. Тебя чуть ли не силой у меня забрали… В теплице стояла невыносимая духота, мех был липким от соленого пота, а росшие здесь растения надоедливо шелестели каждый раз, когда в чуть приоткрытую форточку забирался сквозняк; но Четуми не хотелось покидать это место, высвобождаться из кольца рук задремавшего тролля и о чем-либо думать. Она бросила взгляд на вход в теплицу — даже не заперто. И ей было абсолютно на это наплевать… До тех пор, пока девушка с замиранием сердца не услышала доносящиеся из учебной аудитории, находящейся по соседству, размашистые шаги. Дверь теплицы со скрипом приоткрылась, и тауренка, чувствуя, как заливается краской стыда, увидела в проеме Фамарейна, а тот, в свою очередь, увидел их…

***

— А НУ ПРОЧЬ ОТСЮДА!!! — прогремело на весь особняк. Все, кто в тот момент проходил по центральной улице, дружно повернули головы на шум — и с интересом принялись наблюдать за тем, как, пулей выскочив через форточку террасы, за ограду в чем мать родила сигают герои сегодняшней вылазки.