Начиная новый путь

Мира стояла перед покосившейся надгробной плитой, на которой было выбито имя ее матери, и поглаживала живот, этим утром будто бы отяжелевший в несколько раз. Ей удалось прошмыгнуть мимо Арьери, пока он спал, и теперь, наблюдая за тем, как рассвет лижет покрытый коркой льда мрамор, женщина думала лишь о том, как бы уложить рядом с матерью насмерть замерзшего на ее могиле отца. Он обнимал ее надгробие так, как, помнится, обнимал саму маму — крепко, отчаянно, будто бы никогда не хотел отпускать. Снег, присыпавший его умиротворенное лицо, давно уже не таял — труп с ночи замело поземкой. Окоченевшее тело посинело. Мира подумала, что расплачется, но глаза оставались совершенно сухими. Для отца жизнь такой, какой она стала после возвращения домой единственной дочери, оказалась слишком пуста, но женщина, глядя на мертвеца, не почувствовала ни угрызений совести, ни сожалений, ни чувства вины. Когда-нибудь и ей, оставив позади лучшие годы своей жизни, предстоит покинуть этот мир… Она охнула от боли — ребенок начал ожесточенно пинаться. Рухнув на колени, Мира почувствовала, как отходят воды. — Умоляю, потерпи немного… — прошептала женщина и, придерживая живот, на четвереньках поползла прочь от маленького кладбища. Нужно добраться до Пенумбры, нельзя оставаться на этом лютом морозе, иначе вместо одного трупа хоронить придется три! Очередной толчок — и она, рухнув на снежный наст, завопила во все горло: боль стала нестерпимой.

***

Зайниру пришлось прилагать все усилия к тому, чтобы за завтраком, подсев к увлеченно ковырявшим кашу друзьям, держать рот на замке. Не сиди он сейчас бок о бок с Четуми, не приходилось бы так страдать… Антаэль, впрочем, пришел ему на помощь, прибегнув к обычной своей прямолинейности: — Фамарейн о том, что вы устроили вчера на террасе, мне сегодня все уши прожужжал. Это что, правда? — Молчи, — прорычала тауренка, но тролль уже спустил язык со штопора и радостно воскликнул: — Да! — Лучше бы тебе заткнуться. — Она буквально изнасиловала меня. — Прикуси свой язык! — Самое страшное, что мне это даже понравилось. — Закрой рот! — Видел бы ты, как она…м-м-м!!! — Ничего не было! — рявкнула девушка во все глаза пялившимся на нее товарищам и хлопнула тролля по спине — тот сию же секунду выплюнул засунутое ему в глотку в качестве кляпа яблоко и откашлялся. — Ничего не было? — переспросил Зар и ошалело воззрился на уткнувшуюся в свою тарелку тауренку. — То есть, как это — ничего не было? — Подумай лучше об экспедиции, — огрызнулась Четуми. — О чем еще я могу думать, если ты говоришь, что… Его слова потонули в поднявшемся снаружи гвалте — дверь в столовую распахнулась, и в проеме, запыхаясь, появился Арьери: — Ишну! Четуми! За мной! Заклинатели обменялись взглядами, побросали ложки и, выскочив из-за стола, поспешили вслед за клейменным. Только сейчас, когда повисла тишина, стали слышны истошные вопли, доносившиеся с улицы.

***

Она не кричала — она орала, зло, во всю глотку, до хрипоты, и даже когда охрипла, продолжала вопить, мучась терзавшим изнутри жаром, будто внутри нее не ребенок, а раскаленные добела угли, решившие прожечь себе путь на свободу. Надрывая связки, уставшие от воплей, сотрясавших стекла богадельни, куда ее приволок полукровка, женщина начала браниться — грязно, изгаляясь на все лады. Знала, что горько пожалеет обо всех оскорблениях, которые сейчас бесстыдно выплевывает в лицо отцу ее ребенка; знала, что долго еще будет вымаливать прощение за все, что изрыгает ее перекошенный рот; знала, что в запале призываемые ею одно за другим проклятья на его голову он запомнит на всю жизнь; знала — и все равно бранилась, потому что иначе она бы свихнулась от раздирающей ее боли. — НЕНАВИЖУ!!! — стенала Мира, прекрасно помня, что сама втянула чернокнижника в свою постель. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!! — и отпихнула от себя ногами полукровку, принявшегося ассистировать повитухе. — САРГЕРОВА ДРЯНЬ, ЧТО ТЫ СО МНОЙ СДЕЛАЛ?! — Обычно просто вопят, а этой еще хватает задора на брань, — восхитилась Пенумбра. Полукровка дивился, как уши повитухи еще не завернулись в трубочку от того мата, который последовал за относительно безобидной «Саргеровой дрянью». Столькими эпитетами его не награждали даже недовольные им старшие демоны. Они вымыли руки щелочным мылом, затем протерли их крепким спиртом и только после этого подступились к роженице. Все было готово — огромное количество широких полотенец навешано на изголовье кушетки, вдоль стен стояли целые котлы теплой прокипяченной воды, а на тумбочке были разложены простерилизованные инструменты, к которым Пенумбра, немного подумав, присоединила и снятый с поясных ножен клейменного острый нож. — На твоем месте я бы решала, кого ты хочешь спасти, — как бы невзначай сказала троллиха полукровке. Его тяжелый взгляд заставил ее цинично усмехнуться. Она знала, что ему хочется ответить «обоих», но он смолчал — вид исступленно бившейся на кушетке Ровэн не оставлял сомнений, что на это шансов почти нет. — Четуми! Ишну! — не сводя с повитухи рассерженных кроваво-алых глаз, позвал полукровка — и влетевшие, несмотря на возмущенные протесты троллихи, в палату заклинатели встали по обе стороны от вывшей зверем женщины и, крепко стиснув ее предплечья, прижали к кушетке. Затем он схватил роженицу за подбородок и, заставив посмотреть в свои глаза, рявкнул что было мочи, перебивая ее вой. — Можешь злиться на меня сколько угодно, но не забывай тужиться каждый раз, когда начинаются схватки! Ты поняла меня? Жрец и друидка, приложив к раскаленному, как оставленная на огне сковорода, животу мерцавшие арканой ладони, притупили боль — и Мира сумела перевести дыхание. — Да… — просипела она и ужаснулась звуку собственного голоса, ставшего до неузнаваемости низким и хриплым. — Дыши глубоко и оставайся в сознании, — продолжил полукровка, закатывая рукава. — Я сделаю все, что в моих силах, но если ты впадешь в беспамятство — то умрешь вместе с ребенком. Увидев, как побледнело ее лицо, полукровка через силу удержался от желания ее утешить. Нельзя давать слабину — она должна понимать всю серьезность своего положения. — Чего ты ждешь?! — подхватила повитуха, скрупулезно осмотрев раздувшееся чрево. — Думаешь, твое дите само из тебя выползет?! Тужься! Действие притупившего адские боли заклятия закончилось, и Ровэн, содрогаясь от схваток, заголосила еще громче прежнего и начала тужиться. Очень скоро замызганная простыня под ней заалела крупными каплями крови. Едва заклинатели останавливали одно кровотечение, как открывалось другое, и пока Ишну был занят тем, чтобы уменьшить поток льющейся на кушетку крови и поддерживать роженицу в сознании, тауренка, призывая себе на помощь все природные силы, боролась с испепеляющим женщину жаром — если кровь начнет сворачиваться, все усилия окажутся напрасными. Изредка Четуми поглядывала на наставника — тот, наравне с повитухой, оставался невозмутим и споро делал свое дело — не прошло и часа, как уже показалась головка младенца, которая горела тем же жаром, что и тело женщины. Жрец слышал, как троллиха предложила пробить лежавшим на тумбочке крюком череп младенцу и вынуть тельце из чрева — от горевшего Скверной ребенка все равно добра не жди; на это Арьери ответил, что, едва крюк пробьет малышу голову, лежавший рядом с крюком нож по рукоятку войдет повитухе в темя. К счастью, Мира не слышала этих разговоров — схватки изводили ее силы на нет, и тауренке постоянно приходилось окликать ее, чтобы удержать в сознании. Четуми знала, что наставник от корки до корки прочел все посвященные запретным видам магии свитки — она несколько раз заставала его за этим занятием. Он посвятил ее в некоторые из сопутствующих этому порочному колдовству ритуалов — если они с Ишну не справятся, то тауренке придется заколоть наставника… и она поклялась сделать это не раздумывая. — Сосредоточься, Ишну! — шикнула она на жреца, который по прошествии времени совсем растерялся. Заклинатель поджал губы, взял себя в руки и, соча из своих пальцев ману, продолжил чаровать живот роженицы. Четуми вздрогнула, когда воздух разрезал оглушительный младенческий вопль — повитуха держала в руках здорового, отлично сложенного ребенка, на первый взгляд совершенно не отличавшегося от человеческого младенца — только за коркой крови проглядывали заостренные ушки… Ишну окликнул ее — и тауренка обернулась к роженице, которая, обессиленно запрокинув голову, обмякла на кушетке. — Мира! — позвал наставник, склоняясь над женщиной. Он стиснул ее безвольно повисшую ладонь, и от его лица отхлынула кровь — пульса не было. Арьери поднял глаза на заклинателей. — Мертва… Четуми, оттолкнув с пути повитуху, схватилась за рукоять ножа.

***

Мира открыла глаза и вскрикнула — мир потерял знакомые очертания и расплылся множеством неясных теней. Приятная прохлада овеяла внезапно ставшее легким, как перышко, тело, и Ровэн ошалело ощупала себя прозрачными, как туманная дымка, руками — тела как такового не было. Она запрокинула голову и осела — в центре разверстого неба клубился столп ослепительно-белого света, и чем дольше женщина на него смотрела, тем безмятежнее становилось на душе. Стоит только протянуть руку навстречу его лучам, стоит лишь сделать первый шаг, как… Мира замотала головой и отпрянула от манившего к себе, как мотыльков манят языки пламени, света. Она не готова умереть! Не так! Не здесь! Облегчение, наступившее после мучительных родов, и легкость опустевшего чрева, и ровный ток переставшей закипать крови — какое же это наслаждение! Она готова прямо сейчас приложить к груди и напоить досыта свое дитя, простив ему все пережитые пытки! Она готова встать на колени перед Арьери и просить прощения за все, чего он от нее наслушался! Только… Она растерянно огляделась. Только куда же ей идти? Как же ей вернуться? А куда ей нужно возвращаться? Да и нужно ли? И к кому? Как назло, имена стерлись из памяти, как стерлись все пережитые и нанесенные обиды, все горести и радости, все, что составляет удел живых. Как ее звали, когда она была жива? Она взглянула на струящийся с небес лучистый поток света — и, сжав кулаки, высказала небу все, что о нем думает, не стесняясь в выражениях. Затем уселась на землю, походившую на присыпанное пеплом зеркало, и насупилась. Глаза лихорадочно обыскивали горизонт в поисках пути назад — она ведать не ведала, чего ради спешит вернуться на тот свет, но этот ее определенно не устраивал. Женщина приподнялась, заметив вдалеке алую ленту, которая, змеясь и петляя, указывала путь за грань. Она застыла в нерешительности, а лента все протягивалась далеко-далеко за видимый горизонт, пока, переливаясь кроваво-красными отблесками, не замерцала в нескольких шагах от нее. Склонившись над лентой, женщина коснулась ее кончиками пальцев и охнула — это была кровь. Прямо под ее ногами струился целый поток свежей крови. Чья это была кровь?! И, оставляя позади столп света, лившегося из разверстых сумрачных небес, она, шлепая ногами по алому разливу крови, помчалась навстречу гудевшей жизнью дали…

***

Мира сделала жадный судорожный вдох и, чувствуя привычную тяжесть живого тела, раскрыла глаза, в которые брызнул свет зажженных ламп. Она поднесла к лицу свои вполне осязаемые и лишенные всякой прозрачности руки и ахнула. — С возвращением, — услышала она надломленный голос и вскинула голову. Ей вымученно улыбалась стоявшая у изголовья кушетки снулая тауренка — тугая повязка на ее левом запястье бурела от выступивших на ней пятен крови, становившихся с каждой секундой все обширнее. Мира перевела затравленный взгляд в сторону — и увидела мертвенно-бледного жреца, зажимавшего перевязь на правом запястье; он едва держался на ногах. Тогда Ровэн поискала глазами полукровку — Арьери, потирая рассеченную крест-накрест грудь, алевшую свежими порезами, стоял облокотившись на тумбочку с хирургическими инструментами. Ровэн опустила взгляд — у ее груди лежало туго спеленатое, чуть заметно копошащееся дитя. Мира приложила ладонь к гладкому чистому лобику — теплый. — Что… что произошло? — сглотнув стоявший в горле ком, спросила Мира, поочередно переводя взгляд с одного заклинателя на другого. — Я помню реку крови… Чья она была? — Наша, — ответил Аро и кивнул на тауренку. — Четуми за считанные секунды переработала ритуал. — Ритуал? — прижав к себе утробно урчащего младенца, переспросила женщина. — Никому прежде не приходило в голову, что, если каждый прольет понемножку своей крови, можно обойтись без лишних жертв, — пояснила заклинательница и села на устланный теплыми коврами пол палаты, прислонившись спиной к стене. — Мы поровну разделили бремя ритуала, — усаживаясь рядышком, проговорил жрец и поморщился от боли — косо вскрытая вена на запястье неприятно саднила. — Я истек бы насмерть, если б не они, — вздохнул Арьери, присаживаясь на краешек кушетки. — Пенумбра спустилась вниз за жгутом и чистыми бинтами. — Тебе не больно? — кивая на кровавый крест, спросила Ровэн у полукровки. — Рана быстро затянется, — отмахнулся он — и действительно, благодаря ускоренной регенерации порезы начали стягиваться в едва заметные рубцы. — Гораздо больше я переживаю за ребят — для них подобная кровопотеря, наряду с истощением запаса маны, очень болезненна. — Все в порядке, — откликнулась тауренка. Жрец молча кивнул, подтверждая ее слова, хотя выражения совершенно измученных лиц говорили об обратном. — Вы уже придумали ей имя? — помолчав, спросил Ишну. Мира переглянулась с Арьери и покачала головой: — Нет, мне так ничего и не пришло в голову… А ты знаешь какие-нибудь красивые имена?

***

Только тауренка вышла из богадельни, как налетела на рыжего тролля — похоже, он караулил ее здесь с самого утра. — Все живы, если тебе интересно, — буркнула друидка, прикрыла здоровой рукой рот и зевнула — все-таки ритуал отнял очень много сил. — Гораздо больше меня интересует, почему ты так странно себя повела за завтраком, — упрямо преграждая ей дорогу, допытывался Зайнир. — Мы не могли бы перенести выяснение отношений на другое время? Как насчет четверга, после полдни… эй!!! — вскрикнула она, когда одним легким движением тролль поднял ее в воздух и, забросив на плечо, пошел в сторону ее хижины. — Ну не хочешь в четверг, давай в пятницу! — Четуми, тебе помочь? — прокричал им вслед Ишну, показавшись на крыльце госпиталя. — Все под контролем! — сложив ладони рупором, прокричала та в ответ и как можно больнее стукнула тролля по спине. — Отпусти меня! — Нет. — Я обращусь в медведицу! — У тебя не осталось маны. — Откуда знаешь? — Пахнешь по-другому. Тауренка хмыкнула. Она тоже хорошо обоняла самые разные запахи, но определять величину резерва маны по исходящему от заклинателя аромату ей пока не доводилось. — Что еще ты можешь сказать по моему запаху? — поудобнее устраиваясь на широком плече, спросила, смирившись со своим положением, девушка. Зато не надо плестись на ночь глядя через всю улицу — считай, личный носильщик появился. — Что я был у тебя не первый. — Ну еще бы, — фыркнула тауренка. — Был бы ты первый — разве я могла бы продемонстрировать на тебе свое отточенное мастерство глубокого загло?.. ой! — она едва не повалилась в снег — так сильно встряхнул ее тролль. — Я-то считал тебя… — Ханжой? О тауренах часто так думают. — Нет, просто порядочной девушкой. — А в чем, скажи на милость, состоит моя непорядочность?! — разозлившись, воскликнула друидка. — Я вытащила с того света умершего человека! Я разнесла на кусочки лича-некроманта! Я вырастила целый сад лекарственных трав! — Ты сказала, что между нами ничего нет, — пинком распахивая дверь ее лачуги, перебил тролль и, опустив ее на середину комнаты, повернулся к ней спиной. — Как хочешь. Пусть будет по-твоему, я не пропаду. — Нет! — воскликнула Четуми и, схватив тролля за руку, потянула на себя. «Ты и правда дорог мне, рыжий засранец… Куда дороже, чем все, кто у меня был до тебя. Но будь я проклята, если стану тешить эдаким откровением твое мужское самолюбие!» — Давай поговорим, — сказала она вслух. Зайнир застыл на месте, затем обернулся, встретился взглядом с отчаянными глазами тауренки… и кивнул. Придвинул к себе грубо сколоченный стул, оседлал его и навострил уши. — Я сказала так, потому что… — она замялась. «Потому что это первое, что пришло мне в голову. Потому что я привыкла так говорить. Потому что я не сразу поняла, что хочу тебя не на один раз». — Ну подумай сам, — принялась она оправдываться, — для всех теперь получается, что наши отношения начались с того, что мы вдвоем нагишом перемахнули через парочку заборов… Зар хихикнул, и заклинательница осадила его суровым взглядом: — Вот-вот! Спасибо, что выставил меня на посмешище! — Это я-то выставил?! — возмутился тролль. — Не ты ли ко мне пришла?! — Я, знаешь ли, не ожидала, что дело зайдет дальше невинного мине… ай! — взвизгнула тауренка, когда рыжий схватил ее за руку и поднес к губам перевязанное запястье. — Надеюсь, ты удержишь в узде свои каннибалические инстинкты и не станешь выпивать из меня больше крови, чем ты уже выпил… Но вместо этого тролль осторожно поцеловал рану под повязкой и отпустил ее руку. — Я бы обязательно обслюнявил ее как следует, да боюсь, что от этого она не затянется. — Зато ты можешь от души послюнявить мои губы — они тоже от этого не затянутся… — Какая ты все-таки мерзкая, — вздохнул Зайнир, сгреб ее в охапку и повалил на постель. — Как только земля тебя носит? — Меня носит не земля — меня теперь носишь ты. По крайней мере, до дома, — хихикнула Четуми, сдувая пару спавших на лоб прядок. — Может, хоть переодеться дашь? Я сегодня в чем только не измаралась… — Настоящий мужчина любит свою зазнобу любой. — Даже такой грязной и вонючей? — ОСОБЕННО такой грязной и вонючей! — тиская в объятьях тауренку, заверил Зар. — Как они в итоге назвали девчушку? — Кажется, «Авелин». Тролль презрительно фыркнул: — Не слишком ли человеческое? — Она на тролля и не похожа ничуть… — задумалась Четуми. — Ну, разве что во рту молочный клык и глаза алые-алые. — У нее есть зубы?! — ахнул Зар. — Она открыла глаза сразу после рождения?! Что это за детеныш такой?! Но «детенышу» изумлялись не только они. На противоположном конце селения множеством вопросов задавалась и мать этого детеныша, разглядывая задремавшую в колыбели дочь. У изголовья колыбели стоял букет роз — Арьери, отыскавший их на территории граничащего с Серебряным бором Гилнеаса, привез цветы незадолго до возвращения Миры домой. Когда она только увидела их, то обрадовалась, но заметив, что розы скоропалительно увяли от холода, тут же расстроилась. Однако стоило женщине по совету клейменного поставить вазу рядом с новорожденной, как цветы ожили — свежие бутоны, источая сладкое благоухание, распустились и заалели, будто окропленные пролитой сегодня утром кровью. К счастью, Ровэн была слишком простодушна, чтобы в ее мыслях возникла подобная ассоциация — да и думала она теперь совсем о другом. — То есть, — прошептала Мира, — ты хочешь сказать… что я вытопила собой из нее всю плохую магию и оставила только хорошую? — Вытопила примесь демонической порчи и оставила примесь арканы, если выражаться точнее, — поправил Арьери, любуясь отлично развитым младенцем — сам он, по рассказам своего суккуба, еле дышал первые месяцы своей жизни. Все-таки он полюбил подходящую женщину, раз она сумела обеспечить их ребенка генетическим материалом высокого качества… «Впрочем, вряд ли она поймет подобный комплимент», — покосившись на Ровэн, подумал Аро и продолжил: — Мучивший тебя жар был обусловлен Скверной, которая состоит из этих примесей. В течение десяти лунных месяцев, день за днем зараза энтропического огня по капле покидала твое тело — и в плоде не осталось ничего, кроме арканы. — Это от арканы у нее зуб вылез? — Воздействие тайной магии до сих пор не изучено до конца. Возможно, аркана ускоряет развитие. — Если она начнет лепетать посреди ночи — я точно окочурюсь… Женщина поправила одеяльце, сшитое для дочери Пенумброй, и обернулась к Арьери: — Послушай… Ты ведь простишь меня за то, что я наговорила сегодня? — Если ты попросишь прощения — обязательно. — Я прошу прямо сейчас… — взволнованно прошептала Мира. — Я просто ополоумела от боли — я бы никогда… Сама не знаю, откуда у меня это появилось на языке, клянусь… Ее сбивчивые оправдания он выслушал невозмутимо. Конечно, существует вероятность, что ее злословие было всего лишь следствием воздействия демонической порчи на ослабленный страданиями рассудок, а не сокровенными мыслями, которые женщина не решалась высказать вслух. Пожалуй, этим объяснением он и довольствуется, однако… Однако еще одну подобную тираду он просто не выдержит. — Если это когда-нибудь повторится — ты больше никогда меня не увидишь. Когда ее зеленые глаза расширились от ужаса, а от лица отлила кровь, Арьери поспешил добавить: — Но в этот раз ты сполна искупила свою вину, родив здоровую дочь и вернувшись с того света. От сердца Ровэн отлегло, она тихо повторила: — С того света… Когда ты был там, что ты видел? — Почти ничего, зато я чувствовал. В основном душевный покой. — И все равно решил откликнуться на зов Аджана? — У меня не было и тени сомнений. А у тебя? — приобняв ее за талию, туго стянутую бандажом, спросил полукровка. — Я едва не шагнула в Свет. Чуть не позабыла собственное имя… Как думаешь, отец ушел туда? В Свет? — Вероятно. По крайней мере, он этого заслуживал. — Наверное… Она вспомнила, как, покормив Авелин, велела могильщику похоронить старшего Ровэн под одной плитой с матерью, и почувствовала сожаление, осознав, что ее отец никогда не узнает, какой прекрасной родилась малышка. Склонив голову к плечу клейменного, Мира закрыла глаза и прислушалась к здоровому сопению дочери. — Странно, — улыбнулась женщина. — Я вроде живая, а ничего, кроме покоя на душе, сейчас не чувствую. — Это ненадолго, — заверил Аро. — Просто вспомни о том, что завтра отбывает в Нордскол экспедиция. Полукровка оказался прав — чувство безмятежности как рукой сняло, его место заняло беспокойство. — Я должна что-нибудь для них сделать, — решила Мира и отошла к платяному шкафу. — Я просто обязана что-нибудь для них сделать!