Начиная новый путь

Молчание было наивысшим проявлением почтения к усопшим — так считала толпа, собравшаяся у могильных камней, тут и там разбросанных по небольшому погосту в ста шагах от селения. Гробовую тишину прерывал только вой поднявшегося с ночи ветра. К чему перечислять заслуги покойника, стоя у его захоронения, если все и так знали, в чем они состоят? «Последний приют первого и единственного вождя», — гласила выбитая на мраморе надпись, расположившаяся точно под поблекшей эпитафией: «Здесь покоится Амаранта Ровэн — достойнейшая из женщин». Свартальв смотрел на надгробие и думал о том, что не за горами тот день, когда его кости лягут по соседству с его старыми друзьями. Он краешком глаза проследил за Вёлли — та теребила в руках полу плаща, красный нос тихонько пошмыгивал. У нее всегда глаза на мокром месте, когда дело доходит до чьих-то похорон. И все же, несмотря на устоявшийся обычай, многих молчание угнетало — обращаться к тленному телу было сущей глупостью, все это знали, и все понимали, что произнесенные слова не дойдут до слуха тех, кому они предназначены, однако дворф видел, что абсолютное большинство насилу держит рот на замке. — Ты со мной даже не попрощался, старый черт, — раздалось вдруг из первого ряда. Паладин вздрогнул, узнав грудной голос Миры — она встала в шаге от надгробия и притопнула ногой, закутанный в меха ребенок на ее руках протестующе захныкал, но женщину уже понесло. — Это что, было так сложно — зайти и сказать пару слов перед тем, как тащиться в лютый мороз коченеть насмерть?! Ты ни с кем не попрощался! — она обвела рукой всех собравшихся. — Или мы, по-твоему, из чугуна отлиты?! По толпе прошел одобрительный ропот, к сетованиям Миры присоединилось несколько других голосов, и вот уже кладбищенскую тишину сменяет полновесный гул: — Мы знали друг друга сорок лет, еще с тех времен, когда жили в Предгорьях Хилсбрада! — Я бок о бок стоял с тобой в дозоре! — И кому теперь, скажи на милость, распекать эту проклятущую молодежь, раз ты теперь в могиле?! Немного погодя Свартальв понял, что и его голос звучит в общем хоре жалоб и стенаний — висевшее над кладбищем гнетущее напряжение сошло на нет, сменяясь тягучей скорбью, облекаемой в слова; эти слова лились из множества уст, перебивая друг друга, сплетаясь друг с другом в единый некролог, от которого у всех на душе стало легче. Вот кто-то вспомнил, как Элиазар на спор оседлал йети, и по толпе прошелся хохот — но не глумливый, нет — смех этот был добродушный, посвященный светлой непреходящей памяти. Поминание затянулось — теперь оно не ограничивалось одной лишь четой Ровэн; поселенцы, прежде считавшие, что в этом суровом крае им не выжить, ведясь на поводу у чувств, ныне позволили оттаять своим сердцам — они нашли теплые слова для каждого, кто навек покинул их. Задрав головы, азеротцы смотрели на преданные горным ветрам воздушные могилы Нумы и Рампаго — тела тауренов усохли, и первое, о чем вспомнили их друзья, было то, какой красотой отличалась при жизни Нума, а второе — до чего доблестным воином был Рампаго. Их дочь заливисто рассмеялась, рассказывая, как любили они пускаться в пляс на праздник Солнцеворота… Начавшееся ранним утром поминание завершилось далеко за полдень — после плотного обеда жители собрались в учебной аудитории, где было решено провести торжественный обряд инициации. Поначалу Свартальв считал это сущим баловством, но затем, видя, как приосанилась его дочь, вспомнил, с каким воодушевлением отнесся к своему посвящению в рыцари Серебряной Длани, когда был молод. Он видел широкую улыбку на лице Хагона — скрестив руки на закованной в нагрудник груди, разведчик лучился гордостью за сына, неловко переминавшегося с ноги на ногу, пока Арьери, набрасывая ему на плечи длинный плащ из чароткани, сшитый за ночь Мирой из найденных в отцовском чулане рулонов, возвещал: — Ишну, будучи юным отроком, ты носил имя Ястребиное Перо — по тому перышку, что было вплетено в твои волосы матерью. Но теперь, став преданным жрецом Элуны, ты достоин того, чтобы отныне и впредь называться Ишну Пелена Ночи. С благоговением приняв из рук наставника увенчанный ограненным сумеречным опалом тяжелый освященный скипетр с рукоятью, выкованной из истинного серебра, полукровка запахнул плащ из чароткани и склонил голову в поклоне. — Антаэль, — подозвал син’дорея клейменный. — Ты был совершенно прав, считая себя не просто охотником, но рейнджером. Изволь же носить подобающее снаряжение, оставив в прошлом лук и стрелы. Подернутые зеленоватыми отблесками глаза эльфа зажглись еще ярче, когда он увидел отличное двуствольное ружье стальгорнской работы и патронташ, под завязку набитый крупнокалиберными свинцовыми пулями; вдобавок к этому Аро надел ему на шею подвеску из прочного алицита — чтобы пули всегда попадали точно в цель. — Вёлли, — принимая из рук Свартальва отполированный до блеска щит, который паладин долгое время хранил подальше от чужих глаз, продолжил Арьери, — паладиническое наследие, к которому приобщил тебя отец, достойно величайшей славы, которую, я не сомневаюсь, ты приумножишь предстоящими тебе подвигами. Вдобавок к щиту, дворфийка, дрожавшая от волнения, получила простеганную шелковую накидку, подбитую с изнанки звериным мехом. — Четуми, — позвал Арьери — и перед ним предстала тауренка, облаченная в новенький, выделанный из толстой узловатой кожи доспех, укрепленный многочисленными накладками — материал для него накануне тоже нашла Ровэн. — Ты доказала свое мастерство — тебе не нужно ровным счетом ничего для того, чтобы ворожить, и все же мне станет спокойнее, если под рукой у тебя всегда будет пара бритвенно-острых кинжалов. Повесив на пояс ножны с заточенными наставником кинжалами, лезвие которых было зачаровано рунической вязью, отчего они искрились радужным сиянием, Четуми обернулась к рыжему троллю — тот в представлении не нуждался, а потому Мира без лишних церемоний накинула на него теплый жилет и взлохматила стоявшие торчком волосы, шепнув что-то на ухо. Зайнир прыснул со смеху и подмигнул тауренке. На этом церемония была закончена, и новопосвященные двинулись к стойлам, где их уже ждали Саольрис и Фамарейн. Проводить их пришел и наставник. — Полагаю, ты ждешь от меня напутственных слов, — подойдя к тауренке, произнес он, но девушка замотала головой: — Не особо. То, о чем стоило бы говорить, понятно без всяких слов… «Особенно для нас, двух двуличных лицемеров, которые почти всегда себе на уме», — подумала она. «О да, двуличие — это, пожалуй, основа нашего с тобой родства», — согласился бы он. — Знаете, единственное, по чему я буду скучать — это по нашим занятиям, — оттягивая воротник безрукавки — она еще не привыкла к кожаным доспехам — выдавила из себя улыбку Четуми. — Это взаимно, — заверил клейменный. — Впрочем, мне больше нечему тебя научить, и ты вольна вернуться в Мулгор, едва спустишься к подножьям. — Мулгор для меня почти мертв. Там меня давно никто не ждет, — возразила девушка. — Я не брошу свою семью, а семья моя — здесь. Наставник улыбнулся и тепло приобнял ее за плечи: — Покажи всему миру, чего ты стоишь. Я буду ждать от тебя вестей. Фамарейн станет отправлять послания строго по делу, но думаю, что Танраксис не откажется донести до меня и несколько личных писем. — Мы нагрузим ее под завязку, — пообещала заклинательница и задрала голову к темнеющему небосводу. — И куда мы только понесемся на ночь глядя? — Доверься в этом вопросе Сао. Контрабандист лучше любого другого знает ту неоценимую помощь, которую оказывают в пути непроглядные сумерки. — Как скажете… Приглядывайте за моими посадками. — Приглядывай за своими товарищами. Я попросил назначить тебя лидером вашей группы. — Чего?! — обомлела тауренка. — Бремя лидерства станет прекрасным подспорьем для развития в тебе чувства ответственности. Возможно, благодаря нему вы с Зайниром отучитесь уединяться на незапертых террасах. Друидка залилась румянцем и отвернула лицо от наставника, как вдруг он произнес: — Это хороший выбор, Четуми. Его даже можно счесть оптимальным. Девушка нашлась не сразу. Она не знала, что все это время могла обсудить свои любовные перипетии с клейменным — а потому поспешила ухватиться за представившуюся возможность. — Вы правда так считаете? — спросила она с надеждой в голосе. Ее решения нечасто пользовались одобрением окружающих — тем удивительнее для нее было услышать в ответ: — Да. — Но мы ведь такие разные… — задумчиво проговорила тауренка, вспоминая о том, что с Ишну или Вёлли ее связывало и то больше интересов, чем с Заром. — Боюсь, он никогда меня до конца не поймет… — Он не должен тебя понимать, — перебил полукровка, чья семейная идиллия во многом объяснялась тем, что он не предъявлял к любимой женщине завышенных требований. — Только любить. Хочешь быть понятой — поговори со мной, а на долю Зайнира оставь решение менее сложных задач. Каких именно, полагаю, уточнять не нужно. Четуми радостно закивала и, крепко обняв клейменного на прощание, обернулась рогатой совой — превращения давались теперь с легкостью — чтобы нагнать взмывшую в небо Танраксис. Экспедиционный отряд наконец тронулся в путь.