Начиная новый путь

…ласковый взор девичьих очей Я в памяти буду хранить, А длинный локон дивных кудрей Стану у сердца носить…

«Какая же слезливая лезет в голову дурь», — подумал Зайнир, закидывая руки за голову. Глазница еще ныла, и все же знахарские примочки шамана постепенно утоляли боль. Подложив под голову свернутый в рулон плащ, он прислонился к чешуйчатому боку задремавшего рядом Джиги и полюбовался на костерок, сложенный Лорфином в укромной пещерке, куда они добрели к ночи. Тролль вздохнул. «Четуми права, нужно больше думать о миссии. Ни на шаг к ее цели я пока что не приблизился». — Твоя хорошо петь, — лакомясь одним желудем за другим, одобрительно кивнул Лорфин. — Этот песня про твоя девушка? — Ну… можно и так сказать. А у тебя есть девушка, Лорфин? Фурболг ответил не сразу, а когда ответил, то его клокочущий голос звучал очень тихо: — У Лорфина быть девушка. Лорфин целовать девушка. Обнимать девушка. Любить девушка… а затем девушка слушать плохой шепот. Заразиться. Лорфин пытаться спасти девушка, а девушка — пытаться убить Лорфин… Он задрал свою косматую, увешанную орлиными перьями голову, и провел когтем по горлу — Зайнир увидел тонкий шрам. Страшно представить, сколько на себе носит шрамов злосчастный фурболг. — Лорфин бить девушка гроза. Теперь у Лорфин нет девушка. — Ох, прости, Лорфин! — смутившись, воскликнул тролль. — Я не хотел тебя расстраивать! — Твоя не расстраивай. Просто напомни. Лорфин пережить три раза по пять зим. Когда Лорфин пережить десять раз по пять зим, он умереть и найти девушка в мире, где нет ни плохой шепот, ни плохой вода, ни плохой еда. Найти и любить вечно. По бесхитростной морде фурболга скользнула мечтательная улыбка, после чего он снова понурился и опустил глаза на костер. — Зачем ты приходить к фурболги? Зачем ты не быть с девушка? — Потому что я ищу место для нового дома, в котором мы могли бы с этой девушкой жить. Неожиданно Лорфин злобно зарычал: — Вот как! Вот как! Искать дом! Твоя такой же как все чужие! Твоя руби леса Лорфина?! Твоя делай «БУМ!» в реках Лорфина?! Твоя убивай маленький пушистый друзья Лорфина?! Зайнир понял, что фурболг говорит о развернувшейся в Седых холмах экспансии обеих фракций, и поспешил его успокоить: — Не-не-не, Лорфин! Я потому и хотел подружиться с твоими братьями, чтобы попросить у них разрешения на заселение ненужной им земли! Чтобы попросить добрососедского совета! Моя задача в том, чтобы найти место, где мы никому не будем мешать. Поверь, я знаю, что значит жить в гармонии с природой — никак иначе я никогда не жил. — А твоя девушка? — недоверчиво сощурив глаза, пророкотал фурболг. — А моя девушка — и подавно. Она первая меня чем-нибудь отстегает, если я примну хоть одну заповедную травинку или выловлю рыбы больше, чем могу съесть за раз. — Это хороший девушка, — рассудил фурболг и подсел к троллю поближе. — Твоя познакомить Лорфина с этот девушка? — Чего?! — взвизгнул Зар, и его голос эхом отразился от сводов пещерки. — Зачем?! — Девушка любить природа. Понимать природа. Помогать природа. Девушка — союзник. — А, ты об этом… — тролль поразмыслил. — Конечно, Четуми не откажется помочь, однако ее помощи будет мало. Но я видел тут недалеко целую деревню таунка — может быть, к ним уже заглядывали эмиссары Круга Кенария. Они-то точно знают, что сделать, чтобы помочь твоим обезумевшим братьям. — Лорфин уже говорить, чем кончайся для Лорфин поиск союзники! — шаман потыкал себя лапой в грудь. — Тогда ты был один, — приподнявшись на локте, ответил Зар. — В этот раз мы будем вместе. К тому же, разве таунка не исконные соседи фурболгов? — Таунка перестать быть хороший соседи, когда братья Лорфина перестать быть хороший соседи! — Не беспокойся, мы завоюем их доверие. Я не знаю таурахэ, но умею говорить по-орочьи — меня примут за своего, и я представлю тебя им как союзника. Клянусь, я сумею защитить тебя, когда немножко поправлюсь. Если нужно будет — грудью закрою, чтобы больше ни одного шрама на тебе не осталось! — Глупый тролль, — осклабившись, фурболг похлопал его мохнатой лапой по наплечнику. — Но хороший. Твоя хотеть что-то за помощь? — Только то, что я хотел попросить у твоих братьев. Лорфин смешно склонил голову к плечу и закивал: — Лорфин разрешай жить, но только там, куда Лорфин показать. Это хороший место — есть еда, есть вода, нет шепот. Когда-то племя Ледяная Лапа жить там, но потом шепот велеть им покинуть хороший место и жить в плохой. После этого у племя Ледяной Лапа кровь стать не красный, а черный. Вязкий. «Жижа». — Обязательно расскажи об этом кенарийцам. И о шепоте, и о порче. Но… почему ты не подпал под его действие? — Сложный слова. — Почему ты не слушаешься плохого шепота? — Он призывай к ужасный, ужасный вещи! — фурболг схватился за голову и потряс ею. — Нечего, нечего слушать такой ужасный вещи! Мать-Земля говори другой вещи, красивый вещи. Лорфин любить голос Мать-Земля и ненавидеть шепот. Лорфин хотеть, чтобы братья слышать песни Мать-Земля. Красивый песни, как мех девушка Лорфина. Сладкий песни, как вкус родниковый вода. — Когда-нибудь они услышат их, Лорфин, — улыбнулся Зайнир. — Когда-нибудь, — эхом повторил Лорфин. — Но до когда-нибудь — глупый тролль должен убивать тех, кто не слушать голос Земля. — Даже если это братья Лорфина? — Даже, — взгляд шамана стал жестким, если не сказать беспощадным. — Союзник? — Да? — Убей братья Лорфина. Пожалуйста, — фурболг почтительно склонил голову. — Освободи братья Лорфина! Они страдать! Они мучиться! Они об этом не знать, но Лорфин знать! Лорфин понимать, что другой союзники-чужаки мочь тянуть время и долго-долго думать. А братья Лорфина страдать уже сейчас… Тролль сглотнул. Покосился на онемевшее бедро. Потрогал кожу вокруг пустой глазницы. Насколько он боеспособен в таком состоянии? Но ведь он большую часть своей жизни брал на себя чужие несчастья — о чем ему напомнили запястья, испещренные нитями шрамов. — Как скажешь, Лорфин. Я завтра же освобожу твоих братьев, — потирая старые раны, пообещал Зайнир.

***

Аптекарь был безжалостен — каждый день он досуха выжимал запасы маны жреца, чтобы чуть позже, используя маленькую переносную лабораторию, разлить по десяткам хрустальных колб зелья, источавшие резкий, круживший голову запах и сиявшие россыпями колдовских искр. На чем они только не проверяли действенность состава — зачумленные трупы, зараженные туземцы, увядшие рощи… Даже на ни в чем не повинную белочку, забежавшую в их небольшой лагерь, аптекарь не преминул капнуть раствор-другой. Результаты были всегда разные — от провальных до блестящих. Лучше всего эликсир срабатывал тогда, когда, приняв его вовнутрь, испытуемый — среди местных жителей в них недостатка не было — подвергался интенсивному «облучению» магией Света — тогда чума просто-напросто выжигалась из ослабевшего организма. Чтобы ускорить восстановление маны, Ишну опрокидывал в себя один флакон с настойкой личецвета за другим — голова кружилась от того количества поддерживающих отваров, которым его пичкал неугомонный эльф. Лихорадочный блеск в глазах Фамарейна и не думал тухнуть — с каждым выздоровевшим пациентом аптекарь будто молодел на несколько лет. — Смертность неуклонно падает, Ишну! — бормотал, растирая в ступе корни ледошипа и лепестки золотого клевера, высший эльф. — Мы сведем ее на нет! Полукровка устало закатил глаза — гип-гип ура… Если только изнеможение не сведет самого жреца на нет раньше, чем аптекарь — смертность.

***

Если бы кто-то неделю назад сказал Четуми, что она всей душой возненавидит таунка — тауренка бы не поверила. Сейчас она это с радостью подтвердила бы. Здешние заклинатели не почитали духов — они их запугивали; не помогали природе — боролись с нею; не просили о помощи — требовали ее. Нокома велит поговорить с ледяной нимфой — Четуми идет выслушивать жалобы ледяной нимфы, которая, едва покончит со своим нытьем, заваливает тауренку поручениями. Нокома приказывает призвать йети с помощью обточенного бараньего рога — Четуми плетется к подножью замерзшего водопада и подражает реву йети, пока тот не рассвирепеет настолько, что соизволит показаться на глаза и ввязаться в схватку. Нокома приставляет ее девочкой на побегушках к ведунам и укротителям ветра — Четуми покорно исполняет любую пришедшую им в голову прихоть, от геноцида горных элементалей до изучения трупов рунических великанов. И все это — за мизерную плату, надо заметить! Что касается сведений, ради которых Четуми пришла сюда — они были до того обрывочными, что полноценную картину происходящего в Орде можно было составить с очень большим трудом. Места высадки, количество боевых единиц, уровень вооружения — от разных гонцов она слышала совершенно разные топонимы, цифры и характеристики. А дни тянулись медленно, муторно… Пока однажды утром она, отдыхая возле лагерного кострища, не услышала, как вождь Прахтотем приветствует выносливого гонца Наника. Вот таунка поворачивает голову в ее сторону, вот он внимательно приглядывается… — Я вижу эту девчонку впервые в жизни. …и Четуми, высвободившись из хватки подоспевших к ней храбрецов, оборачивается рогатой совой и воспаряет ввысь, а вслед ей несутся метательные копья и наездники на ветрокрылах.

***

Вёлли нравилось получать приказы. Ясные, недвусмысленные, точные приказы. Собрать пух гиппогрифа? Да ради Света, вот тебе целый мешок. Разбить голову ошивающемуся неподалеку каменному великану? Запросто. Стереть с лица земли пару-тройку дюжин гьялербронских врайкулов? С радостью! А как ей полюбились дворфы из Лиги исследователей — что ни вечер, то новая история! Однако ж… Такое житье-бытье быстро приелось. Она скучала по своим товарищам. Ей успели надоесть лица людей и дворфов — только сейчас Вёлли обратила внимание, до чего же красочной была ее компания! И огненно-рыжий волос тролля, и каштановый мех тауренки, и золото глаз полукровки, а каков загар у син’дорея! А здешние жители? Тьфу! Встань они напротив сугроба — и никакого камуфляжа не надо, до того блеклый у них облик. К тому же она вытянула из местных балаболов все, что только могла. Офицеры и те не могли сказать больше. На каждый опорный пункт Орды Альянс выстроит собственный аванпост; за каждый клочок нордскольской земли развяжется ожесточенная борьба как на воде, так и на суше — и даже в небесах; борьба против Короля-лича будет вестись постольку, поскольку ее захочет вести объединенный паладинический орден Серебряного Авангарда. Это были неутешительные новости — но нужно быть готовым к худшему, чем зря надеяться на лучшее. Единственное, что радовало дворфийку — наконец-то у нее есть шанс оказаться в самой гуще событий и внести свою лепту в спасение мира. Она твердо решила, что станет частью Серебряного Авангарда, как только доведет до конца возложенную на нее миссию. А для этого пора распрощаться с крепостью Вилдервар. Вытянувшись в струнку перед Гилом Гризертом, она гаркнула: — Сэр! — Да, Вёлли? — хмыкнул читавший донесения из крепости Стражей Зимы офицер. — Разрешите заступить в сегодняшний караул, сэр! Люди на постах изнеможены, сэр! — Разрешаю, — даже не вслушиваясь в ее слова, кивнул Гил — и дворфийка с чувством выполненного долга вышла за пределы поселения, чтобы больше никогда в него не возвращаться. Каково же было ее удивление, когда добравшись до Забытой высоты она обнаружила запыхавшуюся тауренку, которая, стуча зубами, раздувала костерок. — Четуми! — порывисто стиснув девушку в объятьях, заулыбалась паладинка. — Живая! Я знала, что уж ты-то не попадешь ни в какую передрягу! — Я была близка к этому, — и тауренка, закончив раздувать угли, повернулась к подруге спиной, демонстрируя пересекавшую весь нагрудник царапину. — Если бы доспех был сшит из менее плотной кожи — мне рассекли бы хребет. — Ого… — вымолвила Вёлли. — За тобой гнались? — Едва оторвалась. Пришлось взлететь до того высоко, что голова закружилась. Я думала, еще чуть-чуть — и бухнусь в обморок от недостатка кислорода, и тогда в том, в чем не преуспели копья таунка, преуспеют скалы. — Теперь-то все позади, — присев у костерка, сказала паладинка. — Остается только ждать. И, кутаясь в теплые меха, девушки принялись дожидаться возвращения остальных членов экспедиционного отряда.

***

Хагон часто вспоминал о Сабрин Пелене Ночи — каждый раз, когда смотрел в лицо своего сына, и чуть ли не каждую ночь с тех пор, как сын его отбыл в Нордскол. Он помнил изгибы по-кошачьи гибкого тела и ястребиный взгляд сиявших золотистым светом глаз; помнил несгибаемую волю и неутолимый боевой пыл, так потрясшие его тогда, во время битвы за ущелье Песни Войны, что он не сумел нанести ни одного удара прекрасному часовому Среброкрылых… Сабрин болтала без умолку в их частые встречи под покровом ясеней; она могла заливисто смеяться над неуклюжестью молодого орка и горько плакать над подвернувшим ногу олененком. Разведчик, стоявший на крыльце своей убогой хижины, сложил руки на груди и вдохнул свежий морозный воздух. Он взглянул на Темперанс, которая, поджав губы, следила своими холодными как льдинки глазами за тем, как клубится поземка по снежному насту. Она ничем не походила на Сабрин. Жесткая, будто высеченная из стали; молчаливая, как вода в глубоком речном омуте; никогда она не бросалась опрометью в бой — всегда взвешивала «за» и «против», выбирала подходящий момент, наносила удар наверняка. Коротко подстриженные розоватые пряди обрамляют невозмутимое лицо, изборожденное морщинками. Двадцать лет назад он ни за что не предпочел бы прекрасной Сабрин Пелене Ночи эту отрешенную воительницу, под командованием которой некогда находилось вдвое больше бойцов, чем когда-либо вел за собой Хагон. Однако теперь, двадцать лет спустя, появилось кое-что, чем Темперанс Твердая Рука выгодно отличалась от матери Ишну — она осталась рядом, чего Сабрин никогда бы не сделала. — Сколько мы знаем друг друга, Темперанс? — Двадцать пять зим, — не мешкая ответила эльфийка и снова замолчала. Им, в общем-то, и не нужно было ни о чем говорить — они слишком хорошо друг друга знали, хотя первые пять лет своего знакомства сражались по разные стороны баррикад. Да и молчание, которое, как встревоженная брошенным камнем водная гладь, восстановилось через несколько мгновений после ее ответа, нисколько не смущало орка. За прошедшие годы он понял, что любит тишину намного больше, чем неумолчный лязг стали или гул пустой болтовни. Прежде Хагону казалось, что, прочесывая колючим взглядом синих глаз окружающий пейзаж, Темперанс выискивает угрозу — сейчас он понял, что эльфийка просто… созерцает. Да, она всегда настороже — к чему их обоих приучили годы службы — и все же Темперанс не утратила этой способности — созерцать. Потому, наверное, она и была так молчалива. Они молча обошли посты, молча выслушали доклады караульных, молча проверили снаряжение. Не нарушая ни единым словом сакрального молчания, вместе вошли в его хижину — и бывший капитан Среброкрылых накрыл на стол, разлил по кружкам эль и, придвинув к столу грубо сколоченный табурет, примостился бок о бок с простым разведчиком. Хагон хмыкнул. К его собственному удивлению, ему захотелось спросить не «зачем ты это делаешь?», а «почему ты не делала этого раньше?». Она даже не спросила, мешает орку или нет — потому что знала, что не мешает. И он понимал, что не мешает. — Так какого же черта мы не ужинали вместе прежде? — пригубив эль, пробубнил орк. — Твой сын этого не понял бы, — ответила Темперанс, приступая к сваренной на походный манер каше, на чем разговор был окончен. Орк в тот вечер даже не обратил внимания на то, что эльфийка осталась у него. Разведчик осознал это лишь тогда, когда Темперанс хладнокровно разделась донага и легла рядом. Больше ей ровным счетом ничего не пришлось ни делать, ни говорить. Когда наутро эльфийка ушла только для того, чтобы вернуться с парой сумок, принесенных ею из казарм, в которых она жила до этого, орк принял это как должное. Его волновала всего пара вопросов… Как он, черт подери, объяснит это Ишну? И нужно ли вообще это объяснять?

***

Ишну нетерпеливо ерзал в седле — он глаз не сомкнул за прошедшую ночь, предвкушая встречу с друзьями; общество одного только аптекаря, помешанного на своей алхимии, ему уже опостылело. По пути к условленному месту встречи они встретили Антаэля — тот поведал им о своей находке — бухте Торговцев, как успели окрестить ее жители — на юго-западе Седых холмов. По словам следопыта, от нее легче легкого было бы добраться до богатых на дичь угодий и самых уловистых запруд. — Ну а подходящую полянку для поселения ты присмотрел? — спросил жрец. — А, — отмахнулся син’дорей, — я доверил это дело Зару. Уверен, он что-нибудь да найдет. Пока что тролль находил лишь охваченные безумием деревни на пару с фурболгом. У Лорфина было много «братьев» — и все подпали под влияние таинственного шепота, развратившего их слабый разум. Зайнир все еще не мог драться в полную силу, но он дал обещание — и выполнял его изо дня в день, заманивая тронутых порчей фурболгов в наспех изготовленные ловушки, нападая под покровом густым сумерек, по одной переправляя развращенные души безумцев в загробный мир. У каждого трупа, с которого тролль предварительно снимал по просьбе шамана перья и бусы, Лорфин проводил необходимые ритуалы, останки каждого собрата предавал огню, над каждой могилкой произносил надлежащие слова, призванные наставить дух умершего на истинный путь и помочь ему перешагнуть грань, разделяющую тот свет и этот. — Твоя быть слабый и хорошо убивай слабый, — врачуя раны, как делал он каждый вечер, сказал на исходе первой недели Лорфин. — Но теперь твоя сильный — освобождай сильный! И Зайнир решился на открытый бой, о чем не раз пожалел — ведь такой взбучки, на которую были способны озверевшие фурболги, сражавшиеся с лютостью раненого медведя, троллю не устраивали даже бойцы Элиазара Ровэн. Вот где разворачивалась настоящая битва — в деревнях слетевших с катушек медвелюдей, готовых сожрать попавшегося им на глаза путника заживо. Копье тупилось о кости фурболгов, а охотничьи ножи — об их толстые шкуры. Посылаемые шаманом на головы собратьев молнии только распаляли их первобытную ярость, а порча, въевшаяся в само существо зараженных фурболгов, многократно увеличивала их силы. Странное дело — потеряв глаз, Зайнир стал многим более изворотлив, чем прежде; с той ловкостью, с которой он разил нападавших, он мог бы победить и такого ловкача, как Антаэль, а точности неуловимых взгляду ударов следопыт бы вовсе обзавидовался. Быть может, в тролле наконец пробудился инстинкт самосохранения — с недавних пор он чувствовал, что ему есть ради чего жить, и из каждой, даже самой отчаянной схватки, любыми, даже самыми подлыми средствами — за что Лорфин ничуть его не порицал — парень выходил победителем. Прихрамывавшим, полуослепшим, изнуренным победителем. Увернувшись от удара когтистой лапой, он подсек с вечера наточенным копьем подколенные сухожилия племенному вождю, оставшемуся без соратников, и отскочил в сторону. Когда могучий фурболг повалился наземь, тролль зашел к нему со спины и спешно вспорол горло двумя легкими взмахами изогнутых лезвий — седую шкуру вождя залила черная, словно смоляная, кровь. — Осторожно! — пророкотал Лорфин. — Не касаться жижа! Тролль шарахнулся в сторону, когда вытекшая кровь собралась в одного гигантского слизня, который, будучи пронзен ослепительным разрядом молнии, тут же взорвался каскадом вонючих брызг — что-что, а «бить гроза» шаман умел. Пока Лорфин причитал над трупом убитого вождя, Зайнир туго перевязал неглубокие раны — заживать они, конечно, будут дольше обычного, но Лорфину сейчас явно не до того, чтобы ставить свои целебные примочки. К утру следующего дня, проведя тролля через глухую, непроходимую — на первый взгляд — чащу, фурболг привел Зайнира в заброшенную деревню Ледяной Лапы, указав самые приметные ориентиры — здесь вбит покосившийся тотем, там вьют свои гнезда пустельги, а чуть дальше можно увидеть несколько сосенок, растущих так тесно, что их корни переплелись. От расчищенного пятачка, окруженного трухлявыми стволами сгнивших за прошедшие годы деревьев, тянулись неприметные, поросшие вереском тропы — одна вела к роднику питьевой воды, другая поднималась вдоль небольшого оврага на высокий холм, с которого хорошо просматривались окрестности, третья выводила на ягодную полянку, от которой было рукой подать до оленьих пастбищ… — Это восхитительное место, Лорфин, — не уставая озираться, произнес Зайнир. — Спасибо тебе. И почему ты сам здесь не живешь? — Лорфину всюду беспокойно, пока сердце его болит за собратьев из других племен, — ответил фурболг, чья речь стала чуть грамотнее за время общения с троллем. — Будет покойно сердце — будет покоен Лорфин, будет покоен Лорфин — он навестит здесь друга. — Ты уверен, что сюда не дойдет шепот, лишивший покоя твое сердце? — Шепоту нужны уши, готовые его слушать. Друг слушает лишь голос Земли. Шепот не проникнет в его уши. — В таком случае пора отправляться в Уанква, Лорфин. Фурболг кивнул. Он больше не питал такого страха к чужакам, хотя и решил, что шагу не ступит из-за спины тролля, пока не убедится, что его правда не хотят убить. Зайнир постарался придать себе более-менее презентабельный вид — ему не хотелось, чтобы ордынцы приняли его за драккарского оборванца. Застирал вещи от пятен грязи и крови, до блеска наточил оружие — который раз за эту неделю — и хорошенько умылся, не забыв сделать высокий ирокез на манер троллей Черного копья. Ко всему прочему, Лорфин нарисовал ему на нагруднике знак Орды, после чего Зайнир взял фурболга за когтистую лапу и зашагал к аванпосту таунка — он надеялся, что в отличие от населявших Крепость Завоевателей орков и Отрекшихся, сородичи тауренов хотя бы выслушают его. Остановившись в нескольких шагах от обтянутых оленьей кожей ворот лагеря таунка, Зайнир крикнул: — Тром’ка! Отоприте ворота! — Ты кто такой? — спросил на орочьем, выглянув из-за высокого частокола, которым был обнесен небольшой лагерь, таунка. Что ж, если разговор начинается с вопроса, а не с пущенного в голову топора, то это уже неплохо. — Я — воин Орды, — тыча пальцем в свой нагрудник, ответил Зайнир, стараясь держаться как можно более уверенно. — Если ты думаешь, что ордынец придет к таунка попусту, ради препирательств, ты плюешь Орде в лицо! Воин смерил тролля и его спутника тяжелым взглядом исподлобья, спросил у кого-то совета и, получив однозначный ответ, впустил пришлецов. Зайнир огляделся, постаравшись придать себе слегка пренебрежительный вид. Всего один вигвам. Всего один костер. Всего один шаманический тотем. Несколько навьюченных караванных кодо. И много, много вооруженных топорами таунка. Он почувствовал исходящие от Лорфина волны здорового страха — фурболг весь сжался, стараясь уместить свою пушистую тушу за широкой спиной тролля. — Кто это у тебя? — выходя троллю навстречу, спросил наиболее крупный из таунка — и лучше всех вооруженный, насколько мог судить Зар. По правую его руку стоял, немного горбясь, орк — видимо, разведчик. Хагон тоже горбился — все из-за многолетней привычки пригибаться к земле в попытках остаться незамеченным противниками. — Я не стану говорить с тем, чьего имени я не знаю, — хамовато, но не слишком, ответил тролль, опираясь на свое копье. — До чего же заносчивы ваши сопляки, — обернувшись к орку, сказал таунка и приосанился. — Я — вождь Тормак, а с Вор’такхом, — таунка кивнул на разведчика, — вы наверняка служите в одном гарнизоне. Орк передернул плечами. Разумеется, он знать не знал Зара, но мало ли в ордынском гарнизоне рыжих троллей? — Меня зовут Зайнир, а моего товарища — Лорфин, — тролль указал себе за плечо. — Товарища? — фыркнул Вор’такх. — А я посчитал его за пленного… — Неправильно ты посчитал, — ощерился тролль и шагнул к вождю Уанква. — Твои воины уже имели дело с фурболгами? Но не успел таунка открыть рта, как его опередил с ответом ордынец: — Мы несколько месяцев кряду изводим этих спятивших ублюд… — Я говорю не с тобой, орк! — прикрикнул Зар на разведчика и посмотрел Тормаку в глаза. — Твой народ живет здесь долгие годы, вождь. Ты ведь знал фурболгов не как кровожадных чудовищ, а как добрых соседей. Ты помнишь фурболгов такими, — он сделал шаг в сторону, позволяя таунка взглянуть на неуклюже топтавшегося на месте медвелюда, — верно? На Лорфина устремили любопытные взгляды все прочие таунка — шаман вжал косматую голову в плечи. Однако, увидев, что топоры храбрецов смотрят в землю, он слегка приободрился и даже решился на несмелую улыбку, не обнажая, впрочем, клыки, чтобы не источать никакой угрозы. — Он ищет союзников, — продолжил тролль. — Лучше всего разобраться в том, что он расскажет, могли бы кенарийские иерохонты, но до них ему еще нужно добраться… — Как мы вообще должны понять, что пробормочет этот дикарь? — хмыкнул, вновь встревая в беседу, орк, однако на этот раз его осадил суровым взглядом сам Тормак. — Говори, фурболг, — обратившись к шаману на его родном наречии, кивнул вождь. — Лорфин помнит время, когда таунка и собратья Лорфина пили из одной реки и охотились в одном лесу, — осторожно подбирая слова, начал тот. — Но собратья Лорфина больше этого не помнят. Их свел с ума злой шепот, и собратья начали нести смерть тем, с кем прежде жили бок о бок. Лорфин не слушает злого шепота, его слух ласкают напевы Матери-Земли, но таких, как Лорфин, почти не осталось… Фурболг поднял на вождя чистые, незамутненные безумием глаза: — Лорфин и друг, — он указал лапой на тролля, — освободили от власти шепота многих братьев. Тролль запустил руку в заплечную сумку и вытащил из нее на обозрение всех жителей Уанква заляпанные черной слизью перьевые головные уборы и резные бусы, снятые по совету Лорфина с тел убитых фурболгов. — Но Лорфин верит, что порчу злого шепота можно победить по-другому. Лорфину только нужно узнать, как это сделать. Лорфин просит о помощи. Лорфин готов помогать и сам… С этими словами медвелюд низко склонил косматую голову, неосознанно потирая шрамы, оставленные на его груди оружием чужаков. Тормак переглянулся со своими приближенными и кивнул: — Хорошо, Лорфин. Я отправлю донесение в Крепость Завоевателей с приказом прислать сюда кенарийских друидов и выслушать тебя. Свободен, тролль, — обращаясь к Зайниру, произнес вождь. — О нем позаботится мой народ. — Если с Лорфином что-то случится, твоему народу не поздоровится, — на прощание обеими руками пожимая лапы фурболгу, прорычал тролль, понимая, по какому тонкому ходит льду, бросаясь такими словами — но если доверие наивного шамана будет предано и на этот раз, Зар себя никогда не простит. — Мне не до пустых угроз, — отмахнулся таунка и, взяв фурболга за сутулые плечи, повел его к вигваму. — Пока, друг, — проклокотал Лорфин на всеобщем, обернувшись. — До встречи, друг, — ответил, проводив шамана взглядом единственного оставшегося у него глаза, тролль и поспешил выйти за ворота лагеря, предчувствуя, что если он сейчас же не уберется вон с земли Уанква, его вышвырнут силой. Пора было возвращаться. В конце концов, он сделал все, что только мог.

***

Веселый визг пронесся над обнесенной высокими стенами пустынной долиной, в спешке покидаемой Саольрисом. Пышечка, его ездовая медведица, вывалила язык из пасти — до того запыхалась, пока, перемахивая с одного овражика на другой, уносилась от преследователей — а их за оборотнями гналось не мало. — Танраксис, заткнись! — перекрикивая свистевший в ушах ветер, велел ворген, но спутница его не слушала — ей было хорошо. Опасность давно превратилась для нее в источник радости, особенно такая, которая возникает лишь тогда, когда у тебя на хвосте висит половина враждебно настроенного населения локации. — «Пробежались налегке», чтоб тебя… — процедил сквозь зубы путешественник, бросая взгляд на торчавший из седельной сумки толстенный журнал дорожных записей, заметно пополнившийся за последние недели — обитая кожей обложка чуть ли не лопалась от количества исписанных страниц. Они хорошенько протоптали извилистые тропки Борейской тундры, не забыв поморозить сопли в Хладарре и вывести из себя членов Д.Э.Г.О.Ж., застукавших их за поеданием жаренной на углях оленины; невесть как — поскольку находились в сильном подпитии — оказались в реликтовых лесах Низины Шолазар, где не преминули искупаться в Слиянии рек и едва удрали от принявших их за вечернюю закуску крепкозубов; забрались по отвесным холмам на Озеро Ледяных Оков, откуда, минуя Ледяную Корону со всеми таящимися там опасностями, почти сразу же с громкими криками «А-А-А-А!!!» вылетели на горные цепи Драконьего погоста, чтобы, уворачиваясь от нерубской паутины и смертоносных плевков ледяных змеев, пронестись мимо Храма Драконьего покоя, лишь на одно мгновение ощутив безмятежность, которую ощущает каждый азеротец в присутствии Аспектов. Миновав ущелье Порочных кристаллов, где оборотни едва не попали под обвал, они очутились в лесу Хрустальной песни, над которым возвышалось королевство Даларан — набегавшись среди кристаллических древ в люминесцентном свете их кружевных крон, путешественники поспешили по мерцавшей под ногами приятным сапфировым свечением дороге нырнуть под снежные своды Грозовой гряды, чьи небеса, очистившись от штормовых облаков, одарили их переливами северного сияния. Ледяные врайкулы не позволили им задержаться среди занесенных снегом скал, повидавших на своем веку самих Титанов, избравших эти первозданные утесы своим домом. Наконец они достигли Зул’Драка — сдавшейся на милость Плети омертвелой равнины, загроможденной руинами зиккуратов Драккари и обелисками Лоа… и уж здесь-то им пришлось мчаться, не останавливаясь ни на мгновение — иначе высоки шансы быть съеденными обезумевшими варварами. Или стать зараженными чумой нерубов. Или оказаться запытанными до смерти ошалевшими вурдалаками. Саольрису даже не приходилось подгонять и без того почти загнанную медведицу — та и сама чуяла, на какой аппетитный шашлык ее пустят, если она замешкается. Впереди показался крутой лестничный спуск — Пышечка взревела и кубарем покатилась по ступенькам; ворген едва успел прижать к груди завопившую Танраксис и приникнуть к луке седла, чтобы смягчить удар. За один лишь спуск по этой вытесанной из камня лестнице они набили себе шишек больше, чем за всю жизнь, однако преследователи, как ни странно, отстали. Когда ворген пришел в себя и огляделся, он понял, почему — их окружили ледяные тролли, которые, будучи защитниками Драккари, убивали каждого, кто попадался им на перевале Драк’Атала. Захмелев от количества бесновавшегося в крови адреналина, Танраксис с утробным рыком обратилась вначале в огромного леопарда, вспомнив мельком увиденный алтарь Хар’коа; затем — в высоченного мамонта, изображенного на барельефе Мам’Тота; после чего — в ширококрылого змея, в честь которого в Зул’Драке был установлен устремлявшийся в небеса монумент Кетц’лун; но вот змей утратил свои крылья, и перед защитниками Драккари уже потрясает громадными кольцами кобра, точь-в-точь как на посвященных Шшератусу скрижалях; когда кобра обернулась арктическим медведем, который, как известно, является воплощением Рунока — ледяные тролли обратились в позорное бегство, а Танраксис повалилась в лапы Саольрису. — Ты в порядке? — спросил он ее. — Кар, — внятно произнесла та, запрокинула голову и захрапела. Пришлось уложить ее поперек седла и, вдосталь напоив хнычущую медведицу, брести по дороге, ведущей от перевала ледяных троллей через столицу фурболгов, устроенную внутри пня Фордрассила, к условленному месту встречи — Забытой высоте.