О жадности, страхе и нежности

— Ну, вот твоя постель, — Хлопов остановился в дверях. Валера даже спрашивать не стал, кто его сосед. Втянул воздух, принюхиваясь, и тоскливо спросил: — Поменять палату нельзя? — Нельзя, — радостно объявил Хлопов. — А что, ты меня боишься, Лагунов? Валера глянул на него даже как-то обиженно. — Да ладно тебе, — непривычная злая веселость заставляла кривить губы в вызывающей улыбке. — Я же твой друг. Белая простыня под холодными пальцами, испуганное дыхание за древним нерушимым законом, быстрое сердце — вырвать из груди, вгрызться зубами, языком пересчитать изломанные ребра — выходивыходивыходи. — Я же твой друг. «Так и не получил, чего хотел», — подумалось недовольно. Хлопов сощурил глаза и быстро шагнул вперед. Всего одно резкое движение, намеренное сокращение отмеренного им же расстояния – и Валерку с нечеловеческой скоростью отнесло к окну. Хлопов даже завис на мгновение, разглядывая болезненное выражение, исказившее красивые черты лица. Валера едва заметно приподнимал верхнюю губу, наверняка сдерживаясь, чтобы не скалиться. Тонкие крылья носа едва заметно подрагивали, и то, что Валера чуял, также наверняка причиняло ему боль. О, Хлопов знал, каково это. Когда запах продирает до костей, забивает внутренности — даже неработающие мертвые легкие. Не может этого, блядь, быть. Неуверенный еще, настороженный восторг поднимался в груди, проходясь по холке злющего зверя внутри. Хлопов сделал осторожный шаг назад, всеми силами делая вид, что ничего особенного не заметил. Не понял. — Располагайся, — бросил он небрежно. — Твои ребята на втором этаже, Анька в сто шестой, все тебе расскажет, толковая девчонка. И вышел из палаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Нужно было подумать. И кое-что вспомнить. Все должно было стать просто: Темный дал ему и смысл, и силу, и возможность исполнить мечту. Все и было просто: Лёва собирался выиграть матч в конце смены и умереть за своего бога. А еще был Валерка. И на Валерке все это рушилось. Лёва не сразу это понял. Валерка был как все, и как все должен был стать частью его команды. Должен был идти следом, не задавать вопросов и смотреть с обожанием. А потом Валера стоял перед ним напряженный, натянутый, как струна. Говорил: «Я не могу, чтобы мной управляли. Это, может, страшней, чем смерть». И смотрел со страхом и ненавистью. И у Лёвы все рушилось внутри: и его смысл, и сила, и мечта. И все, что оставалось под прямым взглядом этих невозможных голубых глаз, — это жадность. Хотя началось все, конечно, раньше. Мальчишка смотрел не так, как смотрят другие мальчишки его возраста. Лёва чувствовал в этом взгляде какую-то взрослую надломленность, такую большую грусть, что не передать ни словами, ни даже болезненным нечеловеческим воем. И вся эта боль, вся эта открытая рана жила в маленьком детском теле – и в нем же жила детская жадность жизни. Мальчишка держался чуть в стороне, а Лёва, уже окруженный толпой, смотрел на него с другого конца теплохода. Смотрел на худые запястья, на расцарапанные коленки, тонкую шею. И ни одной мысли не было в голове. Познакомились они позже, уже подплывая к лагерю. Мальчишка рассказывал что-то, а слова шли мимо Лёвы, что-то делали с ним чужой голос, тонкая линия челюсти, вихор волос у уха. — У него брат умер, — тихо сказал Мухин, наклонившись ближе. Лёва еще никого не терял. Все его тети, дяди, бабушки, дедушки и даже прабабушка Платонида были живы. Лёва еще никогда не сталкивался со смертью. Лёва столкнулся со смертью через несколько дней. Через несколько дней после того, как пожал чужую руку; после того, как упало с чужих нежных губ уверенное: «Дружба»; после того, как лежал ночью в своей постели, слушал писк комаров и дыхание других мальчишек и вспоминал теплую ладонь, исцарапанные коленки, худые запястья. Он вспоминал их же, лежа в лесу на остывшей земле, — макушки сосен закрывали небо, и Лёву окутывала только чернильная тьма, а внутри разливался холодный яд Темного. «Чего ты хочешь, Лёва? Хочешь, чтобы они тебя слушались?» Сердце билось до последнего — из последних сил толкало по венам густеющую кровь, но сил не оставалось, биение становилось больнее и медленнее. Лёва всматривался в невидимое небо и переставал дышать. «Хочу, чтобы меня слушался он». Что-то сломалось в нем из-за этого мальчишки. И, конечно, смерть не могла в нем это починить. А вот извратить могла. И что бы это ни было раньше, теперь это была жажда. Жадность. Тома смотрела на Валеру, слегка прищурив глаза, внимательно, медленно скользя взглядом вверх-вниз, и еле слышно цокала языком. Они с Хлоповым стояли позади своего отряда на линейке. Отряд Валеры и Ани, ребята постарше, выстроились напротив и сейчас как раз кричали: «Кактусы! Девиз: пей текила, будь бамбуча!» — Марковна морщилась каждый раз, когда это слышала. — Красавчик, — Тома качнулась к Хлопову, коснувшись его боком. — Разбитых сердец будет… Не надо было его к старшим отправлять, отправили бы возиться с малышней, как тебя. — Да с Антоном вроде проблем не было, — с сомнением обронил Хлопов. — Антон выглядел, как тапочек, — Тома вздохнула. — Вот увидишь. Через тебя первого будут любовные записки передавать. Надеюсь, он не устроит нам. — Они же дети. — Кому дети, а кому… Ты присматривай за ним. Валера скользил взглядом по своим подопечным, ответил что-то Ане, наклонился к Кольке Потапову, капитану отряда, что-то сказал на ухо. Он опять выглядел уверенным и даже наслаждающимся жизнью, а потом наткнулся взглядом на Хлопова и снова сбледнул с лица. Так явно, что внутри плеснуло довольством. — Я присмотрю. Когда-то за Валерой уже приходилось присматривать. Валера упрямо лез не в свое дело. Выяснял что-то о вампирах: выспрашивал вожатого, таскал чеснок из кухни, вырезал кресты. Привлекал к себе внимание, как мог, еще бы встал посреди лагеря и вскрыл вены, чтобы на одуряющий запах крови к нему всех пиявцев снесло. К нему и так сносило. Альберт, облизываясь, ходил кругами. Лёва ему зубами кусок мяса вырвал из живота после того, как старший принялся Валеру зазывать в свой клуб. Альберт потом скалился, зажимая ладонями рваную рану. Он был выше и старше, но Лёва не мог этого всего разглядеть из-за кроваво-алых шор на глазах. Когда дело касалось гнева, Лёва был сильнее. Валера был вроде умный и внимательный, но делал глупости и не замечал, как смотрят на него Альберт, Бека, Темный. Это же хватило глупости полезть к Темному. Валера не видел, как на него смотрят остальные, но зато видел, как смотрит Лёва. Потому что всегда смотрел в ответ. У Лёвы глотку сводило от его взгляда: прямого, упрямого, испуганного. Лёва представлял, как встает на колени перед его кроватью, берет чужую руку в свою и приникает к запястью, и сердце набатом било в ушах: мало, мало, мало. С Валерой не хотелось, как с остальными. Не хотелось пару осторожных глотков, чтобы вернуться на следующую ночь. Валерку хотелось сожрать. Лёве снились долгие душные сны: как дерет зубами тонкую шею, и бьет в рот горячая сладкая кровь, как лезет руками под футболку, под кожу, под ребра, и Валера кричит от боли ему в плечо, а потом уже не кричит, только мелко загнанно дышит, а Лёва вылизывает его еще бьющееся сердце. Лёва открывал глаза и смотрел на белую ткань домика от комаров. Все было честно: Лёва хотел Валеру сожрать, Валера хотел Лёву сжечь. Нечестно было то, что Валера таскался за Сергушиной, за Корзухиным, а Лёва таскался за Валерой. Нечестно было, что Валера смог сделать ему больно. А Лёва так и не смог. Лёве снились долгие душные сны: как мокро вылизывает тонкую шею, ловит ртом лихорадочный пульс, как лезет руками под футболку, по коже, по ребрам, и Валерка всхлипывает ему в плечо. Лёва открывал глаза и смотрел на белую ткань домика от комаров. Валера смотрел на него. — Девочка из моего класса очень любила кукол, но мама отчего-то никогда их ей не покупала. Девочка плакала-плакала, но мама все равно отказывалась, — новая Сергушина держала в руках свечку, опускала голос, как делала Тома, и у нее получалось казаться жуткой в этой маленькой темной комнате с живыми чернильными тенями по углам. — Девочка однажды пожаловалась классной руководительнице, и тогда та принесла ей красивую стеклянную куклу. Хлопов хмыкнул. Страшилки про стеклянных кукол еще в его детстве рассказывали, а эти, надо же, сплелись тесным кружком, слушают внимательно. — Девочка принесла куклу домой и спрятала, чтобы мама не отобрала. Ночью она проснулась от странного шороха в комнате, открыла глаза, но было темно, и девочка ничего не увидела. Шорох затих, и она снова уснула. А на утро мамы не оказалось дома. Девочка подумала, что мама ушла на работу пораньше, и сама собралась в школу. Классная руководительница спросила, понравилась ли ей кукла, девочка радостно закивала. Тома плавно встала с пола, на котором сидела рядом с ребятней, — ребята вздрогнули — и пересела на диван к Хлопову. — Когда девочка вернулась домой, мамы все еще не было. Она легла спать одна, но чтобы было нестрашно, оставила включенным свет. Ночью она снова проснулась от шороха, открыла глаза и увидела, как из ящика для игрушек выбирается стеклянная кукла. Ноги ее вытянулись, и она шагнула к девочке. Ее большие руки с длинными пальцами доставали до пола. Кукла схватила девочку и вцепилась зубами в ее руку. Девочка закричала, дернулась, вырывая руку, и бросилась прочь из квартиры. Позвонила в дверь к соседям. Тома зябко поежилась и чуть сместилась, теперь прижимаясь к Хлопову бедром. — Дверь открыла соседка, увидела девочку и закричала. Вбежала в квартиру, схватила телефон и вызвала скорую. Девочка стояла на лестничной площадке, и из ее оторванной руки хлестала кровь. Она это увидела и потеряла сознание. — Брешешь, — громко заявил Петька. Сергушина пожала плечами. — Она потом в школу с протезом ходила. А маму так и не нашли. — А куклу? — спросил кто-то из девочек. — Кукла осталась лежать в квартире, в зубах у нее была оторванная рука. — А почему ее обратно не пришили? — Она была наполовину съеденная. — Фууу, — пронеслось восхищенное и стало тихо. — Что ж, — Хлопов встал и включил свет. — Через пятнадцать минут отбой. Приду – проверю. Дети начали подниматься. — Спокойной ночи, Тамарсанна. Спокойной ночи, Лев Петрович. Когда дети разбрелись, Хлопов протянул Томе руку. — Пошли покурим. — Я не курю же. Они уселись на крыльцо, и Хлопов приобнял подругу за плечи. — Ты чего? — С детства боюсь страшилки про кукол. Все это: «Мама заглянула под кровать, а там кукла доедает девочку», — сказала Тома своим «зловещим» голосом. — Ужас какой. Хлопов хмыкнул и убрал руку. — Знаю, что глупо, — Тома улыбнулась. Она уже расслабилась. — Да почему. Все чего-то боятся. — А ты чего? Вампиров? Хлопов едва не рассмеялся. Потом достал из кармана зажигалку и чиркнул, высекая пламя. — Огня. — Не врешь? — Тома недоверчиво заглянула ему в лицо. — На прощальном костре я ничего такого не заметила. В этом костре никто не сжигал его бога. И никто не пытался сжечь его. О, это был целый пожар в его честь: пылала кровать, и занавески, и ненавистный домик от комаров. Пламя отражалось в распахнутых в ужасе Валеркиных глазах, и Лёва видел это с другого конца комнаты. Гори, гори, гори — как внутри горит. Это было сложно в этот раз, удержать контроль — чтобы тушки сработали как надо, и Валерку — глупого нарывающегося мальчишку — не выперли из лагеря. Было сложно стоять перед ним потом, говорить: «Ты интересный. Я не хочу, чтобы ты уезжал» – и не схватить, не опрокинуть на сгоревшую кровать, в золу и копоть, не вжаться лицом в шею, не припечатать: «Хотел меня сжечь, Лагунов? Ты знаешь, что я теперь с тобой сделаю?» Что? Что-что-что-что я теперь с тобой сделаю? — Отойду покурить, — Хлопов поднялся со ступенек. — Проверишь ребят? — Конечно. Тома кивнула. Хлопов бросил взгляд на окна своей комнаты — темные — и подумал, что Валера может вообще не появиться этой ночью. Что может всю ночь болтаться где-то в лесу один или вжимать в постель свою пиявицу. Валера давно уже не испуганный мальчишка, давно уже даже не человек, он не слушался раньше и уж тем более не доставит ему такого удовольствия сейчас. Удовольствие. Хлопов не выдержал, затянулся сигаретой, еще не дойдя до укромного места, прямо на освещенной всеми фонарями дорожке. Пальцы подрагивали. Нутро горело. Тогда все закончилось, не успев даже начаться. Тогда и не могло ничего начаться. Им было по двенадцать, они оба нихрена не знали, что это, когда смотришь — смотришьсмотришьсмотришь — и не можешь оторвать взгляд. Когда тянешься к шее, чтобы выгрызть, наконец, кусок мяса, а сам проводишь губами по пульсирующей жилке с той нежностью, которую еще не умеешь испытывать. Когда тянешься рукой к зажившим ожогам на чужом лице, зная, что эту руку могут откусить, зная, что эти ожоги и их боль — твоя вина, но все равно гладишь по коже с лаской, которую не дарят чудовищу из-под кровати. Хлопов умер раньше, чем почувствовал что-то по-человечески. И ему пришлось ожить снова, а потом вырасти, чтобы понять, что это было. И постараться забыть. — Не надо. Нелезьнелезьнелезь в это, — шептал он с отчаяньем, приникая щекой к чужой ладони, а его гладили, как опасного зверя, с осторожностью и отчаяньем. — Не лезь к Темному, ты не сможешь его победить. Ничего не выйдет, — понимал он с огромным болезненным чувством в груди. — Это же Валерка, он никогда не останется в стороне. Он пойдет в этот бой и умрет там. — Я лучше сам тебя убью. — Убей. Да. Пусть так. Никому не достанется. Лёва прильнул к чужой шее губами и замер. Валерка гладил его по голове.