О жадности, страхе и нежности

Валера приехал из-за леса? Или просто почуял опасность так же, как чуял ее Хлопов? Хлопов же попал сюда случайно, почему Валера не мог оказаться здесь так же? Лагунова нашли на замену человеку, который сломал ногу. Он приехал и привез с собой пиявицу. Хотя мог бы сделать пиявца себе прямо здесь — до луны еще времени вдоволь. Нет, Валера приехал из-за леса. Или из-за Пиковой Дамы в зеркале, шагов по комнате, ночных кошмаров. От самого Валеры лесом не несло. Но Валере не обязательно светиться самому. С Лизой они пересекались чаще, потому что отряды у них были одного возраста. Так что свиделись они довольно быстро, на какой-то викторине в соседнем корпусе. Ребята дружно отстаивали честь отряда, Тома горячо за них болела, Хлопов не вникал в происходящее и бочком-бочком двигался к пиявице. Та маневр заметила, глянула волком из-под светлых ресниц, но осталась стоять на месте. — Привет, — Хлопов сахарно улыбнулся. Лиза кивнула. Смотрела мимо Хлопова на ребят из своего отряда, но все равно скосила глаза, когда Хлопов замолчал. В общем, говорить ему и не требовалось, несло от девчонки лесом, даже запах крови не перебьет — пахло холодом, водой и тиной. Была она там же, где и он был. Не сегодня, запах ослаб, но была. — Заколка у тебя красивая. Лиза как-то изумленно выдохнула — сымитировала выдох — и все-таки повернулась к нему. Красивая она была, молодая, с огромными оленьими глазами, легким золотистым загаром — не зная, и не скажешь, что перед тобой мертвая девчонка. Не скажешь, что вместо души у нее – злобная клыкастая тварь, охочая до чужой крови. — Подаришь? Лиза порывисто стянула с волос заколку – прическа рассыпалась по плечам легкими локонами – сунула украшение Хлопову в руки и едва не рванула прочь из комнаты. Поспешно, но все еще в рамках приличия. Со стороны и не подкопаешься. Валера что-то знал про лес, поэтому приехал. Про Хлопова он тоже знал? Он повертел в руках заколку — красивый блестящий «клювик» с брошью-бабочкой, инкрустированной искусственными камнями. Не дешевка с рынка, дорогая достойная работа. Зачем она ему? Это можно считать за грабеж? Он сунул украшение в карман и вернулся к Томе. — Я в туалет выходила, — подруга склонилась к его уху. — Марковну встретила с каким-то мужиком. Участковый из райцентра. — Что-то случилось? — Да парни какие-то пропали, городские. Приехали в гости к бабке сюда в деревню, ушли в лес, да и с концами. С собаками ищут. Спрашивали, не было ли в лагере чужаков. — Ндаа, дела. — Марковна сказала, что тут за последние несколько лет человек десять пропало. — И никто не чухается? — А что сделают? — Тома вздохнула. — Да может, это слухи. Официально – только эти двое. А так, мол, какие-то подростки из дома сбежали в город, мужик на пилораме руку повредил, запил и семью бросил. — Это все участковый рассказал? — А то ты Марковну не знаешь. Мертвого разговорит. А ты что к Игушиной подходил? Знаешь ее, что ли? — Может, познакомиться хотел. — А че ее перекосило так? — Не понравился. — А, она же с Лагуновым твоим трется. Хлопов аж поперхнулся от неожиданности. — Чего это он мой? — Ну, сосед, — Тома отмахнулась. — Придираешься к словам. Их Лариса ночью видела, гуляли под ручку по территории. «Это когда же», – чуть не скривился Хлопов. Насколько он помнил, Валера по ночам в палате обитался. — А может, врут. Ты Лариску сам знаешь. Никакую Ларису Хлопов не знал. — Вообще-то, — у Томы глазенки лихорадочно заблестели, — если слухи о пропавших правда ходят, можно классную страшилку придумать. На реальных событиях. — Мы вроде решили не пугать больше никого. Тома демонстративно сникла. Потом бросила внимательный взгляд на Сергушину. — Сильно была напугана? — А ты бы сильно испугалась, если бы Пиковая Дама на тебя из зеркала пялилась? Вообще-то, Сергушина выглядела неважно. Обычно красиво заплетенные волосы сегодня были убраны в неровный хвост, и глаза она не стала подводить жирным черным карандашом. «Как будто в зеркало не хотела смотреться». — Щербаков сказал, что ему снятся кошмары, — обронила Тома, продолжая разглядывать ребят. Те что-то выиграли и сейчас шумно стучали по столам, радуясь. — Тебе рассказал? — Не, шушукались между собой. Я так поняла, кошмары не только ему снятся. — Думаешь, из-за страшилок? — Раньше никогда такого не было. Они же взрослые уже. В их возрасте мальчик Валера Лагунов сжег ветерана на костре. Заколка в кармане жгла кожу через ткань. Красивое, дорогое украшение, что, если подарок? Что, если подарок от своего Стратилата? Валерку Хлопов видел потом в столовой. Тот больше не ныкался от него по каким-то неведомым углам, попался и на спортивной площадке, и в доме досуга. И глаза не прятал — смотрел в ответ прямо, открыто и… жадно. У Хлопова грудину драло от этого взгляда. И грело там же. «Ты же понимаешь, что я могу сделать тебя пиявцем?» Смог бы? А Хлопов бы смог? Вечер оседал густыми сумерками, когда Тома с Хлоповым привели отряд с ужина и дали час свободного времени — дискотека начиналась в девять. Под дверью он нашел аккуратно сложенный конверт из цветной бумаги. Наклонился, поднял, увидел выведенное ровным почерком «Валерию Николаевичу». Хлопов хмыкнул, толкнул дверь в палату, одновременно заглядывая в конверт. «Валерий Николаевич, вы мне нравитесь. Подарите мне сегодня белый танец. М. Ю.» И сердечко в уголке. Ну, вы посмотрите-ка… Хлопов поднял голову. Валера стягивал с себя мокрую футболку. С кончиков отросших волос капало. — Девчонки баловались,— пояснил Валера и бросил одежду на спинку стула. — Облили. Облили его. — А это у тебя что? — Валера чуть сощурился, увидев в руках розовую бумагу. — Любовные письма, что ли? — Вроде того, — Хлопов скользнул взглядом по тонким обнаженным ключицам. Он вчера и не рассмотрел толком — ни алебастровую кожу, ни проступающие ребра, ни тонкую талию. Валерка был весь какой-то худощавый, хоть и жилистый, с сильными руками и впалым животом. Облизать бы этот живот. Всего его облизать. Хлопов скомкал записку, бросил в урну, сделал несколько быстрых шагов вперед. Схватил Валеру в охапку, утащил на кровать, не встречая сопротивления. Облизать бы его всего. Выпить бы его. Целовать Валеру почти больно — так хорошо. Словно бесконечно висеть над пропастью, хвататься за выступ онемевшими пальцами, ободранными до кости, с обломанными ногтями. И мышцы, натянутые канатами, уже не выдерживают, дрожат мелко, болят так, что темнеет перед глазами. Словно висеть над пропастью и, наконец, разжать пальцы. Целовать Валеру — как лететь в пропасть, на острые обломки, и смеяться от облегчения. — Лёва, — Валера холодный, мокрый, дрожащий. Ближеближеближе. Раскрыл бы грудную клетку, залез бы внутрь. Ты снова меня бросишь? — Лёва, Лёва, Лёв. Нежный живот задрожал под губами. Хлопов облизал его — как и хотелось — втянул губами белую кожу до легкой боли, раскрашивая яркими метками. Валера застонал иступлено, открыто, зарылся пальцами ему в волосы. Упырина внутри взревела от восторга – она бы вгрызлась зубами до мяса, глубже, марая морду алой кровью. Хлопов облизал каждую метку, поднял взгляд — снизу вверх: у Валеры взгляд поплывший, жадный, румянец на щеках и блестящие влажные губы. — Красивый. Валеру аж тряхнуло в его руках крупной дрожью, он захныкал, потянул его наверх, поцеловал сам, вылизал чужие губы, притерся бедрами. Ласковый, отзывчивый мальчик. Ты снова бросишь меня? В этот раз Валера первый запустил руку ему в штаны. Его движения были быстрыми, жадными, какими-то неловкими. Хлопова крыло от этой неловкости, от Валериного запаха — дурной сладкий кровавый дух забивал все нутро, — от откровенных стонов. Он двигал рукой в такт Валериным движениям, целовал — целовалцеловалцеловал — нежные губы и не думал. Не думал. Ты снова меня бросишь? А потом Валера задумчиво слизывал его сперму со своих пальцев. — Вкусный, — заявил он глядя прямо в глаза. — Аня меня убьет. Я вообще-то переодеться зашел. — Тебе нужно было согреться после холодной воды. — И верно, — Валера улыбнулся. Хлопов по пальцам мог пересчитать его улыбки. Он и пересчитывал. — Это тебя признания в любви так завели? — Какие еще признания? — Записка. — А, — Хлопов сжал разомлевшего Валеру в объятьях. — Не. Это все твой живот. — Чего? — Валера рассмеялся, завозился, отстраняясь, посмотрел вниз. — Что-то не так с моим животом? — Все с ним так. Валера провел пальцами по его груди и вниз. — А у тебя пресс что надо. — Нравится? — Да. «Да». Острая холодная игла страха вонзилась прямо под сердцем. Хлопов замер на секунду, потом скатился с кровати, натягивая шорты. — Лёв, ты чего? — Валера тревожно глянул с кровати. Он все еще был расслабленный, разнеженный, оставлять его такого было настоящим преступлением. — Чуешь? — Хлопов подхватил с пола футболку. Он даже не помнил, когда стянул ее. — Что? — Страх. — Да тут повсюду… — Тома, — бросил Хлопов, уже выбегая из комнаты. Хлопов взбежал по лестнице, не чувствуя пола под ногами, бросился к комнате девочек-вожатых. Томин страх комком застрял у него в горле, словно собственный. Он толкнул дверь, которая оказалась открытой, – пахнуло водой и тиной. И горьким ужасом. — Тома. Подруга сидела на полу, упиралась спиной в дверцу шкафа, обнимала руками колени и смотрела прямо перед собой. На окно. На подоконнике сидела кукла. — Тома, — Хлопов упал рядом с ней на колени, рванул на себя, прижимая лицом к груди. — Ну ты чего, у меня чуть сердце не остановилось. Тома всхлипнула. Схватилась пальцами за ткань футболки на его плечах, задышала быстро-быстро. — Она смотрит на меня. Она на меня смотрит. Кукла правда смотрела. Как и все куклы – мертвым нарисованным взглядом. Обычная пластиковая кукла, не стеклянная, с рыжими волосами и в мокром платье. — Тсс, — Хлопов погладил ее по голове. — Я ее унесу сейчас, хорошо? Подруга только сильнее вцепилась ему в футболку. — Все хорошо, — он не увидел, почуял и почувствовал, что в комнату вошли. — Валера, вынеси куклу, пожалуйста. Он дождался, пока дверь закроется, чуть оттянул от себя подругу, старясь посмотреть ей в лицо. Тома не плакала, хотя глаза у нее были влажные. Расширенные от ужаса. — Все, она больше не смотрит. Тома кивнула. Бросила быстрый взгляд на подоконник, расслабилась резко, выпуталась из объятий. Они сидели рядом, смотрели в темнеющий пролом окна и молчали. Потом Тома наконец-то сказала: — Повела себя, как дура. — Нет ничего плохого в том, чтобы испугаться. — Какой-то куклы? — Откуда она вообще взялась? — осторожно спросил Хлопов. — Пошутил кто-то? — не очень уверенно сказала Тома. — Захожу, а она сидит. Смотрит. А у меня нервы ни к черту. Показалось еще, что она живая. Стыдно теперь. — Вообще-то выглядело и правда зловеще. Тома строго посмотрела на него. — Это ты ее принес? Хлопов хмыкнул. — Конечно. — Но ты прибежал, хотя не мог знать, что я тут… Я же не кричала? Будет очень стыдно, если я кричала. — Нет, не переживай. — Хорошо, — Тома глянула на часы. — Тебе пора дежурить. — Может, мне лучше остаться? Тома покачала головой. — Мы ответственны за детей. Просто постарайся вернуться пораньше. — Ты точно нормально? — Да. Да… Нет, совершенно. Мы все-таки должны поговорить об этом. О том, что происходит. Ты же пытаешься выяснить, что происходит? — Мг. — Хорошо. Валера с куклой стоял за дверью. — Хлопов, что… — Пошли покурим, а? До кухни они дошли молча. Там Хлопов упал на скамейку, вытащил из кармана почти приконченную пачку сигарет и зажигалку. — Ты не планируешь бросать, да? — Не планирую, — Хлопов закурил и протянул руку. Валера отдал ему куклу. Под светом фонаря Хлопов разглядел исцарапанную мордашку, грязную ткань платья и спутанные волосы. Как будто кукла несколько лет провалялась в лесу. Валера сел рядом, подобрался под бок. Хлопов посадил куклу с другой стороны от себя, освободившейся рукой обнял его за плечи. — Что произошло? — Кто-то подбросил ее Томе. Тома боится кукол. — Дурацкая шутка. — Ага. Они помолчали. Хлопов докурил, затушил бычок о скамейку, бросил под ноги. — Как ты почувствовал, что ей страшно? — А ты нет? — Ты человек. Лёва пожал плечами. — Не знаю. Кое-что осталось после «Буревестника». У остальных нет? — Нет. — Ни у кого? — Ни у кого. — Значит, ты узнавал обо всех, кроме меня. Это был не вопрос, и все-таки Валера на него ответил: — Да. Хлопов хмыкнул. Когда-нибудь и у него отболит. Когда-нибудь упырь сдохнет от этой боли, от голода, от цепи на шее, и, может, вместе с ним сдохнут и его чувства. Хлопов даже на мгновение не может в это поверить. — Тебе пора на дежурство. Ты же сегодня в актовом зале за детьми смотришь? — С Лизой, да. — Передавай привет. Валера замялся. Хотел что-то сказать, но Хлопов снова закурил — демонстративно выпустил дым в воздух. Валера поморщился от дыма, встал и ушел, не прощаясь. Хлопов закрыл глаза. Не знал Валера о том, что Хлопов будет здесь. Встретились случайно — снова встретились, снова в лагере, и снова Хлопов только о нем и думает, что за злой рок. За что? Разве он был плохим ребенком? Разве сделал что-то плохое самому Валере? За что он с ним так? Если бы Валера знал, что Хлопов здесь, он бы приехал? Холодные призрачные пальцы коснулись обнаженной лодыжки, и Хлопов открыл глаза. Втянул носом воздух. Запах сигарет привычно мешался с запахом остывшей крови, вот только теперь последний стал острее. Приобрел горькие нотки страха. Почти забил легкие. Над черным входом кухни тускло светил фонарь, желтое пятно света лежало на потрескавшемся асфальте, густые чернильные тени обступали этот светлый пяточок, сливались в непроглядную тьму за железными прутьями забора. За забором стоял человек. Хлопов потушил окурок о скамейку, бросил его под ноги к первому и потянул из пачки последнюю сигарету. Крутанул колесико зажигалки, высекая пламя, — горло привычно перехватило острым спазмом — «Чего ты боишься? Огня,»‎ — и закурил. Смотрел на человека. Человек смотрел на него. Он стоял в темноте, но Хлопов видел его ясно, как днем. Спокойное лицо, седые волосы, добрые глаза. Страшные, тлеющие ожоги по всей коже. — Здравствуй, Лёва, — упало с сожженных губ. Хлопов затянулся — глубоко, пропитываясь тяжелым табачным дымом. Смотрел, как пальцы — обугленная плоть клочьями свисала с них — обвивают железные прутья. Как ветер шевелит седые волосы — те, что не сгорели и едва прикрывали изуродованный череп. Ничего не осталось от сытого довольства, от напускного радушия, и только глаза продолжали смотреть так, как раньше, — с любовью и принятием. Холодный туман стелился по земле, вился от леса к лагерю. За железными прутьями забора Хлопову улыбался его мертвый бог.