О жадности, страхе и нежности

Ночью лес был другим. Не притаившейся неясной угрозой — ощерившейся клыкастой пастью, и пасть эта медленно смыкалась за спиной Хлопова, пока он шел по заросшей тропе к старому озеру. Тропа под ногами хрустела высохшими костями и пульсировала, как болотная топь. И Хлопов чувствовал себя так, словно вернулся домой. Это было не его чувство — домой возвращалась тварь внутри него, смотрела на яркую налившуюся луну слезящимися глазами. Озеро вынырнуло из темноты неожиданно, обнажилось лунным отражением в замерших водах. Пахну́ло металлическим запахом крови. Она была очень красива. Словно вылепленная словами самого талантливого поэта. Невысокая, тонкая, с изящными руками, она скользила этими руками по прекрасному лицу, по шее, по груди. Ее улыбка манила обещанием наслаждения, ее красота накидывала удавку на шею и тащила к себе. Все живое в Хлопове отзывалось на этот зов. Он нервно хмыкнул. — Извини, милая, с меня хватит и одной калёной цепи. Она нахмурилась, свела прекрасные брови, а потом все это лицо пошло каким-то изломом, и очарование слезло с нее сброшенной кожей. И мавка стала той, кого Хлопов и ожидал увидеть: не ожившей мечтой — мокрой мертвой девчонкой. Холодным клубком в груди свернулась жалость. — Ты же ребенок. Мавка улыбнулась обычной девчоночьей улыбкой, отбросила назад волосы, подцепила алые бусы на груди. — Красивые, — голос ее будто был слегка застужен. — Спасибо. Мне уже очень давно не дарили подарки. Можно тебя обнять? И Хлопов почему-то кивнул. И девчонка подбежала к нему, прильнула, Хлопов даже не вздрогнул от прикосновения холодной кожи. Неловко поднял руки, погладил по макушке. Сколько ей было, когда она утонула? Четырнадцать? Упырь внутри недовольно зарычал. Хлопов и сам чувствовал — мавка жрала его, пила его жизнь, как вампиры пьют кровь. Как Хлопов когда-то. — Ты теплый, — выдохнула мавка ему в шею и отстранилась. — Я совсем немного взяла. Она немного отошла, пятясь, и Хлопов осмотрел ее лучше. Босая, со сбитыми ступнями, в белой хлопчатой ночнушке с рукавами-фонариками. Один рукав был надорван по шву. — Повернешься ко мне спиной? Мавка лукаво улыбнулась. — Еще чего, — она закружила вокруг него, ловко перебирая ногами, и засмеялась звонким, почти детским смехом, и он страшно звучал сейчас, возле проклятого озера, из уст мертвого ребенка. Хлопов рванул за ней, попытался поймать. Мавка рассмеялась звонче, увернулась, побежала. Хвойные иглы и мелкие камушки впивались ей в стопы, она не замечала — не чувствовала — убегала и уворачивалась, так ни разу не повернувшись. — Какая ловкая, — Хлопов устало сел на землю. Мавка устроилась рядом, поджала коленки к груди, обхватила их руками. Он мог бы посмотреть — стоило чуть отклониться назад. — Почему от тебя пахнет мертвяком? — спросила мавка. Она сидела рядом, не касалась, смешно шевелила пальцами ног. — Ты живой, а от тебя несет, как от той упырьей девчонки. — Она приходила сюда? — Меня выискивала. — Ты ей не показывалась? — Нет. — Мне показалась. — А вдруг ты еще подарок принес. Хлопов вытащил из кармана заколку. — Вот. Глаза девчонки — темные при жизни, мертвенно-белесые сейчас – засияли. Она схватила украшение, подобрала волосы, ловко завернула пучок. — Эх, жалко зеркала нет. — Я могу принести в следующий раз. Мавка заулыбалась, вытянула ноги вперед, снова пошевелила пальцами. — Здорово вот так посидеть с кем-то. — Ты здесь одна? Я слышал, люди пропадают. — А, — мавка махнула рукой, а потом тихонько засвистела. — Сам смотри. Вода озера заколыхалась, и на берег выползло тело — белый рыхлый раздутый утопленник полз, цепляясь за траву разбухшими пальцами. Он весьма резво дополз до них, ткнулся головой мавке в бедро. Та нежно погладила его по голове. — Тшш, не бойся, — ласково сказала она, как-то умильно глядя на то, как мертвяк к ней ластится. — Ну все, иди к себе. — Это не городской? — спросил Хлопов. Утопленник полз к озеру. — Ага. Был городской, стал мертвый. Хлопов сорвал травинку у своего бедра и сунул в рот. — Я был пиявцем когда-то. Мавка заинтересованно посмотрела на него. — Что же тебя так держало за чертой, что ты остался носить мертвое в себе? Хлопов пожал плечами. Смотрел на озеро — утопленник уже скрылся под водой. Вспомнил, как ластился тот к нежной девичьей руке. Разве со мной по-другому? — Это ты куклу в лагерь принесла? Мавка вдруг вздрогнула, обхватила себя руками за плечи. — Плохая вещь. Лежала у меня тут, вот я ее и вернула. — Вернула? — Ее с лагеря принесли. Давно. Плохая вещь. — Давно? А ты давно тут? — Наверное. Я всегда была тут. — Ты помнишь, что было до? Почему ты… — Нет. Не приноси куклу обратно. Здесь без нее спокойнее. И я в лагерь не пойду больше. — Ты боишься? — Неспроста упыриная девка меня искала. — Ты знаешь, что происходит в лагере? — Ты чуешь, да? Страх? Хлопов кивнул. — Это змора. Слышал о таких? Злой дух, он садится тебе на грудь, когда ты спишь, и насылает кошмары. — Кошмары? То, чего боятся дети в лагере, – это всего лишь сны? — Тот, кто стоит за твоей спиной, тоже кошмар. Мавка смотрела за его плечо, и Хлопов не знал, видит ли она мертвого стратилата или просто чувствует, что он там есть. — Но я не сплю. Мавка оторвала взгляд из-за спины Хлопова и снова повернулась к нему. Пожала плечами. — Она сильна. Когда-то и вампирий пастух тоже был обычным упырем. — Вампирий пастух? Стратилат? — Знаешь, они как ты. Почти живые, но вместо сердца здесь, — мавка ткнула пальцем Хлопову в грудь, — у них яд. Кукла продолжала лежать на скамейке и смотреть на мир кукольными глазами. Хлопов подхватил ее, повертел в руках — все еще обычная кукла, таких по всей стране тысячи и сотни тысяч. Компания ребят — трое двенадцатилетних мальчишек и парочка постарше – выпала на освещенный пятачок из-за угла кухни. — Ой, — глубокомысленно заявил один из них и резво спрятался за чужими спинами. — Вы курите здесь, что ли? — Мы не курим, Лев Петрович, — самый старший, Петька из теперь Валериного отряда, сделал самые честные глаза, которые он только видел. — Ага, — Хлопов протянул руку, Петька со вздохом вложил ему в ладонь смятую пачку «Космоса». — А теперь, мелкие, брысь отсюда, еще раз увижу – сдам вожатым, — Хлопов проводил взглядом тощие спины и вернулся к старшему. — Раков, ты дурак? Куда мелким-то? — Да они бы затянулись разок – и все, им что, много надо. — А сам-то со скольки куришь? Петька засопел. — То-то же. Дуй на дискотеку, с девчонками обжимайся, а не смущай молодые умы. Петька не дослушал, резко дернулся, как от громкого звука, развернулся, глядя в темноту. — Вы слышали? — Чего слышал? А потом Хлопов действительно услышал. Приближающиеся шаркающие шаги, неравномерные, словно идущий слегка припадал на одну ногу. Их звук становился все громче. Петька стоял каменным изваянием, Хлопов слышал, как заполошно бьется его сердце. Страх забивал ноздри — и страх не такой, как у Ракова или Томы, не живой страх живого человека – другой, мертвый и горький, приближался к ним вместе с этими шагами. Шаг. Шаг. Шаг. — Ничего не слышу, Петь, — Хлопов положил руку мальчишке на плечо и чуть сжал пальцы. Кожа под ладонью была влажная и горячая. Его голос врезался в тишину ночи, разбил ее, зашелестел ветер в ветвях, из корпуса донеслась музыка дискотеки — шаги смолкли. — Ладно, возвращаю, — он протянул пачку обратно. Раков сглотнул, он дышал медленно, осторожно, но сердце его успокаивалось. — Но еще замечу, что детям даешь, отберу. И уши надеру. — Это не педагогично, Лев Петрович, — Петька растянул губы в ухмылке. Ну вот и хорошо. Хлопов проводил парня до его корпуса, пожурил еще и направился к себе. В палате никого не было. Он переодел измазанные в земле шорты, сунул куклу в шкаф. Тома нашлась в общей комнате – поднимала с пола и складывала на диван разбросанные подушки. Она выглядела как обычно: серьезной и немного уставшей, в коротких шортах, обнажающих загорелые ноги, и в цветастой футболке. — Ты нормально? Тома не вздрогнула от его появления, обернулась к двери и кивнула. — Посмотрели мультики с ребятами, они разбрелись уже. — Сергушина была? — Нет, она на дискотеке. Накрашенная. — Хорошо. Тома села на диван, глянула внимательными глазами. — Хочешь поговорить? Хлопов прикрыл за собой дверь, прошел в комнату и сел рядом. Прислонился к теплому боку и вдруг почувствовал, как замерз. Вспомнилось, как сидел в лесу, и рядом было холодное мертвое тело. Хлопов чуть повернулся и сгреб Тому в объятья. Та смущенно засмеялась. — С чего такие нежности? — и обняла в ответ. — Ты чего такой ледяной? Может, чаю тебе сделать? Она ласково гладила его по лопаткам, у Хлопова жгло глаза. — Все нормально, — сказал он, отстраняясь. — Я быстро согреваюсь. — Выглядишь грустным. — Неправда. Я никогда не выгляжу грустным. Тома усмехнулась. — Ты что-нибудь знаешь о темных стратилатах? — Не уверена. — Пастух вампиров или что-то такое. — Упырий пастух? — Тома чуть сморщила нос. — Ты где такое откопал-то? Все твои вампиры? — Значит, знаешь. — У прабабки в деревне про них говорили. Она мне и рассказывала. Я больше и не слышала нигде. Дай вспомнить… Про упырей знаешь? — Это бывшие колдуны, которые из могил выбираются и кровь пьют? — Везде по-разному говорят, конечно. Но да. Я про них и страшилок особо не знаю. Есть про семью одну, где сначала младший ребенок умер, потом средний, потом старший. Дед их был колдуном, упокоили его без кола в сердце, вот он и повадился по ночам родственничков навещать да кровь их пить. — Он в дом мог войти, потому что был членом семьи? — Не, упыри нормально по домам ходили. Поверье про то, что без приглашения в дом нельзя войти, уже после пришло. С вампирами. Да и какое упырю приглашение, они кровожадные и тупые, и разума у них с чайную ложку. Так вот, насчет пастухов… Как там бабуля говорила…. Когда-то и пастух был обычным упырем. По ночам он выбирался из своей могилы и пил кровь спящих людей. Был он не особо сильным и не особо умным, как и все упыри, больше зверем, чем человеком. Таких, как он, мог изловить средней руки ведьмак или даже обычные мужики, если подготовятся. Этому упырю просто повезло. В деревне, рядом с которой была его могила, в крест верили больше, чем в осиновые колья, а служителю креста – больше, чем заезжему ведьмаку. — Разве упыри не боятся креста? — Голод всегда сильнее страха. Крест и правда может быть и оберегом, и оружием в умелых руках. Но те служители креста предпочитали молиться, а не сражаться. Так что этот упырь прожил дольше остальных, отожрался на живой крови, стал старше, умнее, умелее. Заключил договор с луной. Смог выйти на солнце. Изменился. И сердце застучало в груди. Когда-то и вампирий пастух тоже был обычным упырем. Значит, змора прожила достаточно долго, чтобы насылать кошмары не только во сне, но и наяву. — Сделка? — Когда он уже не мог зваться упырем, но еще не имел другого имени. Он мог выйти в люди, мог ходить по земле при свете солнца, мог создавать себе детей. Может быть, тогда и наложили запрет на вход в дом без приглашения. — А что взамен? — Про это не знаю. Бабуля говорила: раз вышел к людям, отречься должен от своего племени. — Ну и память у тебя. — Я бы так математику помнила, как все эти сказки. Мама всегда так ругалась, что бабули меня страшными историями пичкают. А мне всегда хотелось, чтобы это было правдой. — Зачем? — Разве не сделало бы это нашу жизнь ярче? Теплая кровь в желудке, мертвая девочка на озере, ползущий к протянутой руке утопленник. Горящий заживо бог. Хлопов поднял глаза — Серп стоял перед ним и грустно улыбался. — Нет, — сказал он, и горло свело спазмом. — Не сделало бы. Тома двинулась к спинке дивана, подтянула ноги к груди и обхватила их руками. — Ты права была. Ну, что я снова со своими вампирами. Помнишь? Дети начали умирать. Приходили в лазарет, ложились там и умирали. А потом вставали и шли по своим делам. — Я помню. — Не все они приходили в лазарет. Кто-то умирал в лесу. Серп смотрел на него и улыбался. — Я умер в лесу. Тома шумно вздохнула. Промолчала. Верит или не верит? — Он жил рядом с лагерем, стратилат. Обращал детей в пиявцев, чтобы те приносили ему кровь в своих животах. Тринадцать детей на год, по одному в каждую луну. Как консервы. Он приходил к тебе и всегда точно знал, что сказать, чтобы ты согласился. Это важно, чтобы ты согласился, иначе не сработает. Так что он предлагал. Хочешь, все будут тебя бояться. Хочешь, они все будут тебя слушаться. Хочешь… и он будет твоим… — Я хотел. Тома, кажется, совсем перестала дышать. — Потом его убили. И мы, все его пиявцы, снова стали людьми. Я снова стал человеком. Но я помню. — Ты говорил... Тогда ты говорил про врача… — Да. А потом Тома подалась вперед и обняла его. Больше не гладила осторожно лопатки, а прижимала к себе крепко, насколько хватало сил. — Глупая, ты должна меня презирать или бояться, оттолкнуть меня и… — Это ты, Хлопов, глупый. Мы же друзья. Ты мой друг. Тебе не нужно со всем справляться в одиночку. Хлопову хотелось плакать.