О жадности, страхе и нежности

Умирать было страшно. Было страшно от ласкового голоса Темного, звучавшего в ушах, проникающего под кожу, под мясо, куда-то глубоко, где рождалось оно… Темное, гнилое, мертвое. Оно тянулось на этот ласковый голос, ластилось к нему, как ластится доверчивый щенок к руке хозяина. Темный смеялся. Лёва умирал. И когда он умер, страх умер вместе с ним. Рожденное внутри — могильный холод, живая злая тьма, жажда крови, безусловная любовь и верность — поднимало голову, стирало все, чем Лёва когда-то был, и само становилось Лёвой. Терять себя было уже не страшно. Было легко. Просто. Свободно. Свободно, несмотря на железную волю Темного. Эта воля не была клеткой, не была цепью, эта воля была ласковой рукой, треплющей щенка по загривку. Лёва открыл глаза и вгляделся в небо. Чернильное, затянутое облаками, которые не пропускали ни одной звезды, оно смотрело на Лёву черными провалами бесконечных глаз, и Лёва улыбался ему в ответ. Он чувствовал, как камнем в груди тянет застывшее сердце, как тяжело оседает мертвая кровь в венах, как натягивается на мышцах остывающая кожа. Чувствовал упыря внутри себя. Упырь ласково терся головой о ребра внутри него. Упырь был мертв, упырь жил там, за чертой, куда и уходят все мертвые, но теперь этой чертой был сам Лёва. Чертой, за которой только смерть. Земля отдалась неровной дрожью под десятками шагов — его искали вожатые и отряды, нужно было вставать, улыбаться, натягивать на себя маску и жить дальше. Жить ради Темного, чтобы исполнить свою мечту и умереть. Он же хотел выиграть матч. Исполнить мечту. Мечту. Матч. Что-то было не так. Что-то тревожило его, но Лёва точно знал, что никаких тревог быть не должно. Ничего больше не может бередить душу, ведь вместо души у него теперь — упырь. И все же. Что-то. Было. Не так. Лёва поднялся, отряхнулся от травы и опавших сосновых иголок и побрел к лагерю, неуверенно разминая затекшие конечности. Далеко идти не пришлось: его окружили, схватили вожатые из соседнего отряда, затем подбежала взволнованная Рин Халовна. А с ней и ребята из его отряда. Лёва быстро мазнул взглядом по собравшимся, и за какое-то мгновение все его спокойствие, вся простота и легкость выстроившейся перед ним будущей жизни рухнули в нем, обвалились неровными булыжниками, изрезая внутренности острыми гранями. Валерка смотрел на него огромными прозрачными глазами. Лёва был мертв. Он не дышал и не мог дышать, но все равно почувствовал, как шею обвивает жесткий строгий ошейник, как затягивается под этим взглядом, как перехватывает глотку желанием зло оскалиться в ответ и тут же жалобно заскулить, прося прощения. Моемоемоемое. А потом Лёва смотрел, как Валерка уходит, как скрывается в темноте худая фигура, и чувствовал, как тащит — тащиттащиттащит — его следом на поводке. Воля Темного не была клеткой или цепью. И клеткой, и цепью были проклятующие голубые глаза. — Лёва. Лёв! Чертова псина в чертовом лесу. Чертовы воспоминания. — Задумался, — Хлопов улыбнулся Томе. — Ты что-то сказала? Ребята шли к корпусу, растянувшись по мощеной дорожке, Тома с Хлоповым позади следили, чтобы они не разбредались. — Говорю, ты какой-то загруженный после леса, — Тома с подозрением заглянула ему в лицо. — Увидел чего? — Не-а. Что я мог там увидеть. Болото и болото. — А бусы тогда мои где? — Оставил русалке. Сама же просила, — Хлопов чуть поддел подругу локтем. — Я просто… Смотри, — он кивнул вперед и чуть вбок: Лиза Маркушина и Павлик Мотылев шли за ручку поодаль ото всех и, смущаясь, опускали глаза. — Первая любовь, — Тома улыбнулась. — У меня тоже в лагере была. Обещали потом друг другу письма писать. — Писали? — Да, полгода переписывались. Потом бросили, конечно. Ты это что так тему переводишь? — Не, просто что-то тоже вспомнил… — Хлопов криво ухмыльнулся. — Первую любовь. Это было… болезненно. У Валерки все было: Сергушина, с которой они так же вот ходили за ручку, Корзухин, к которому он в рот заглядывал в восхищении, у Валерки даже был свой личный монстр из-под кровати — то ли призрак мертвого брата, то ли шиза. Интересно, Валерка с Сергушиной потом переписывались? С этой маленькой глупой девчонкой с секретиками для гномика. — Тебя отвергли? Облили святой водой, от которой кожа слезала, как от серной кислоты. — Да. Наверное, так и было… Это было потом. Жалость в Валеркиных глазах, огромное, почти осязаемое чувство вины. Их разговоры по ночам. Теплые прикосновения к затянувшимся шрамам. Переплетение пальцев. «Я лучше сам тебя убью,» — «Убей». — Я писал письма. Мне не ответили. Они все кричали — там, на борту теплохода, окруженные проклятой водой, — они кричали от ужаса и боли, когда в огне умирал их бог. Они слышали его крик — у себя в голове, чувствовали, как упырь внутри бьется в агонии, бились в агонии сами, словно жестокие языки пламени в действительности скользили по их коже. Они выблевывали под ноги чужую кровь, и с кровью выходило из них то темное, холодное и гнилое, что родилось в них когда-то. А Лёву тащило — тащилотащилотащило — прочь, за борт, к разбитым дверям пищеблока, к осиротевшему дому Темного. Лёву тащило к Валере. И к Валере тащило упыря. Упырь хирел, но не умирал. Упыря все еще держал крепкий поводок. Рождаться заново было больнее, чем умирать. И страшнее. Страшно было наконец-то вздохнуть полной грудью и вместе с воздухом втянуть в себя густой запах еще свежей крови. Они сделали это только что. Он сделал. Этими руками. Зубами этими. Драл живое мясо живого человека, хорошего человека, который пытался их всех спасти. Лёва почувствовал, как волокна мяса застряли между зубами. Лёва посмотрел на свои руки — кровь застыла на них грязно-красной коркой. У Валеры голубые глаза — светлые-светлые, почти прозрачные, добрые глаза. Жалостливые. Нежные. Чистые. Лёва забился в угол, обнимая колени руками, вспомнил, как ласково трепала по загривку воля Темного, как гладил его по голове Валерка. И заскулил. — Да уж, — Тома чуть похлопала его по плечу. — Мама говорила, что первая любовь никогда не бывает счастливой. Хлопов плохо помнил день отъезда. Помнил, что Валера смотрел — страшно и потрясенно — и словно не видел. Помнил, как смотрели бывшие пиявцы — гнилая кровь — словно с каждой минутой теряли куски воспоминаний. Помнил, как обнимал маму уже в городе. Как рассказывал папе про футбол — как победили белазовцев. А потом — как смотрела баба Нида. Как потом пришла ночью к его кровати, гладила по голове — Лёва, как дикий кот, уходил от нехитрой ласки — и приговаривала: — Забудется. Все забудется. Они никогда не говорили об этом. Бабушка умерла через неделю. На похоронах мама плакала отцу в плечо, а Лёва лишь смотрел — смотрелсмотрелсмотрел — и помнил, как сам был мертв. Он написал письмо Валере после похорон. А потом еще одно через неделю. И через неделю еще одно. У него был Валеркин номер. Он поднял трубку — попытался вспомнить, как смотрел Валера когда-то – ласково и нежно, – и не мог. Помнил лишь тот последний взгляд — взгляд сквозь – и положил трубку обратно. Забудется. Все забудется. — Ну, что, — они с Томой встретились в холле после того, как прошлись по палатам, проверив, все ли на месте во время тихого часа. — Пойдешь курить? Да. Надо покурить, проветрить голову. Нельзя возвращаться в комнату в таком состоянии, если там Валера… Если… Если он там. Валера может остаться на втором этаже со своим отрядом. Он может договориться с Анькой и вообще уйти из корпуса, как делает сам Хлопов, бегая курить за кухню. Валера не хотел жить с ним в одной палате, к чему бы ему возвращаться туда сейчас? Хлопов почувствовал, как тянет ошейником шею. — Пойду к себе. Тома глянула недоверчиво, но кивнула. Валера в комнате был. Сидел на своей кровати и сразу вперил в вошедшего Хлопова пристальный злобный взгляд. Потянул носом воздух. Хлопов закрыл за собой дверь и глянул в ответ. Коленки. Белые и исцарапанные, как когда-то в детстве. Как же я тебя ненавижу, Лагунов. Когда он проходил мимо чужой кровати, Валера резко поднялся и схватил его за руку, останавливая. — Снова от тебя несет той девчонкой, — зло выплюнул он, и Хлопов чуть завис, разглядывая грозовые тучи в светлых глазах. — Ты об нее что, трешься? — Если и так? — Прекращай. — Почему я вообще должен тебя слушать? Валера опасно сузил глаза, хватка на руке стала ощутимой. Сейчас Валера был сильнее Хлопова, несоизмеримо сильнее. И злее. — Ты же понимаешь, что я могу сделать тебя пиявцем? — А что, Лагунов, не противно подъедать чужие объедки? Валера зашипел, выбросил вперед вторую руку – чужие пальцы холодным обручем обхватили шею. Ошейник. — Неужели не воротит от гнилой крови? Хлопов помнил, как ощущалась им самим баба Нюра. Гнилая кровь настолько выбивалась из мировоззрения пиявцев, казалась настолько неестественной, чужеродной, опасной, что в ощущениях простого человека ничего похожего и не найти. Гнилая кровь была самой грязной ересью самой чистой веры. Хлопов не был пиявцем сейчас, но где-то внутри он продолжал им быть. Где-то внутри его тошнило от самого себя. — Согласишься стать моим пиявцем? — скользнул на ухо злорадный ласковый шепот. — Или я могу обратить твою подружку. — Может быть, лучше ты дашь мне своей крови? — выплюнул в ответ Хлопов. Валера резко отстранился, отпуская руку — кожа в месте прикосновения горела огнем. — Я плохо знаю ритуал, но ведь Серп не сам пошел на костер? Ты станешь мне подчиняться, если я попрошу твоей крови? Тогда я смогу привязать тебя к себе чем-то крепче собственного поводка? Валера смотрел — смотрисмотрисмотри, как я смотрел. В его глазах – злость, страх и жажда. Боль. И пусть болит — болитболитболит, как у меня болело. И жадность. Моемоемоемое. И нежность. Упырина внутри — злая, ошалевшая от эмоций, но все еще беззубая, металась. Она выжила когда-то ради этих глаз. И мечтала эти глаза сожрать. Хлопов — один комок нервов — быстро шагнул вперед, вновь убивая расстояние между ними, обхватил ладонями чужое лицо — тонкое точеное лицо с изящной линией губ, белой кожей, темной родинкой под глазом — и поцеловал. И чуть не сдох от эмоций. И наконец-то остро почувствовал, что живой. Больше. Большебольшебольшебольше. Еще. Валера рвано выдохнул ему в рот, разомкнул губы, впуская язык. Почти заскулил в поцелуй – и уже точно заскулил, когда Хлопов опустил одну ладонь на шею, накрыл кадык, вжал пальцы в бледную фарфоровую кожу. Его собственная кожа плавилась, чуть не ли раскаленной лавой стекала к ногам, хотя Валера и был холодный. Хлопов забрался рукой под чужую футболку, огладил бок, невесомо пощекотал поясницу. Валера отзывался на каждое прикосновение, прижимался всем телом, беспорядочно водил руками, словно хотел потрогать везде, — то вжимал пальцы слишком сильно, до боли, будто желая сломать чужое тело, то нежно гладил, уже почти всхлипывал в поцелуй, притирался ближе, активнее. У Хлопова красные мушки летали перед глазами. Он толкнул Валеру на его же кровать, навалился сверху, коленом раздвигая его ноги. Валера задохнулся под ним, когда Хлопов оттянул резинку шорт, скользнул рукой, сжал. — Лёва, — у Валеры дрожали влажные ресницы. — Лёвалёвалёвалёва. Еще. Еще. Еще. Валера закусил губу, запрокинул голову, обнажая шею, — когда-то давно Лёва хотел выдрать зубами кусок из этой шеи — пропустил руку между их телами, запустил ее под резинку его шорт. Он весь уже горел, и ладонь его тоже горела, едва не обжигала. Хлопова коротило от удовольствия. От чужой ладони на своем члене, от задыхающегося Валеры под ним, от этой близости… Моемоемоемое. Можно больше не отпускать? Валеру словно отпустило: он больше не казался напряженным, точно статуя, довольно растянулся на кровати, сыто щурился, пока смотрел, как Хлопов стирает сперму с живота и переодевается. — Так тебя тоже устроит? — усмехнулся Хлопов, возвращаясь в кровать. Валера вытянулся на боку, Хлопов лег так же, лицом к лицу. — Как – так? — Ну, хотелось меня сожрать, но так тоже сойдет? — Откуда ты знаешь, что мне хотелось тебя сожрать? — Мне хотелось. Хлопову нравился довольный Валера. Не напряженный, не испуганный, не смотрящий сквозь. От разомлевшего Валеры под грудиной теплело. — Тогда? Нам же было по двенадцать. — Да, так что такой вариант, — Хлопов потянулся вперед и поцеловал снова, на этот раз тягуче-медленно, — не рассматривался. Валерка муркнул. Подался вперед, ткнулся носом в шею, втянул воздух. Потом отстранился и нахмурился. — Снова вынюхиваешь запах Томы? Валера досадливо скривился. — Возможно, только возможно, я смогу с ней смириться… Ты ходил в лес? — он не смог скрыть тревогу в голосе. — Нет, — Хлопов нахмурился в ответ. — А что-то не так с лесом? — Нет.