О жадности, страхе и нежности

— Выглядишь паршиво, — сказал Хлопов, наблюдая, как Тома без энтузиазма размазывает кашу по тарелке. — И тебе доброе утро, — кисло бросила девушка. Хлопов отодвинул стул и уселся рядом, принимаясь за еду. Тома подняла на него глаза. — Ты отвратительно бодр. — Ты обычно не отстаешь. — А, — Тома взмахнула ложкой. — Кошмары снились. — Стеклянная кукла пыталась тебя сожрать? Тома ощутимо вздрогнула. Хлопов вздохнул. — Может, завяжем пока со страшилками? — предложил он серьезно. — Ночью Сергушину поймал, она боялась спать в палате после того, как они вызвали Пиковую даму. Тома обернулась, нашла взглядом темноволосую девочку — та ковыряла ложкой кашу тоже без особого аппетита. — Может, и стоит, — Тома пожала плечами. — Можем классическую свечку провести. Расскажут, как день прошел. Все такое. Голос ее звучал тоскливо. Хлопов поднял руку и погладил подругу по голове, как маленькую. Она улыбнулась. — У Сеньки Павлова выходной сегодня, — сказала она, наконец отодвигая от себя тарелку. — В город поехал. Я попросила, чтобы он тебе сигарет взял. Хлопов состроил на лице изумленно-восхищенное выражение и приложил ладони к сердцу. Тома совсем расслабилась. Хлопов огляделся. С другого конца столовой на него напряженно смотрела Лиза. Красные нитки браслетов опутывали тонкие девичьи запястья, в светлую косу вплетена красная лента — Хлопов помнил, как защищал этот цвет от обозленного солнца. Защищал, но не спасал совсем, и мертвому телу все равно было больно от его лучей. Только пиявцы отлично умеют терпеть боль. Пиявцы умеют все, что угодно, ради своего бога. Лучше всего ради своего бога они умеют умирать. Валера стал стратилатом в полнолуние, и его луна такая же, как у Серпа. Полнолуние через неделю. Через неделю Валера действительно выпьет эту девочку, так похожую на его первую любовь? Почему нет? Это не первая луна Валеры. И не последняя. Хлопов уже очень давно ничего о нем не знает. — Сегодня дискотека. Хлопов невольно вздохнул. Дискотеку проводили для старших и средних отрядов три раза в неделю, и дело это было достаточно муторным. Если в дни просмотров фильмов или концертов отряд достаточно было рассадить в зале по нужным местам, то в дискотечные дни дети разбредались по лагерю, пользуясь тем, что уследить за их передвижениями почти невозможно, и в лучшем случае парочками целовались по кустам. На прошлой смене Хлопов трижды ловил своих за попытками надраться дешевым алкоголем. Спасибо хоть его пацаны не пытались по-неопытности обрюхатить какую-нибудь девчонку — сверстницы в их возрасте смотрели на ребят постарше. И как раз таки за девочками нужен был глаз да глаз. А еще теперь в их лагере как минимум одна пиявица каждую ночь пьет кровь. Скорее всего, Лиза ограничивается своим отрядом, но как бы не попалась на глаза еще кому-нибудь. Кого-то такого же ушлого, как Валерка, ему в отряде не хватало. Кстати, никто ведь не говорил, что Валера не собирается наделать себе еще пиявцев. — Мы же сегодня не дежурим? — Хлопов точно не помнил расписание. Обычно пара воспитателей дежурила в холле главного корпуса, а еще двое – в самом зале. — Нет, но надо будет по территории лагеря походить, как обычно. — Я пойду. В такие дни Тома обычно оставалась в корпусе с теми, кто на дискотеку не ходил или возвращался пораньше. Днем, забирая своих ребят с занятия глиной, Хлопов едва ли не нос носом столкнулся с Лизой, которая привела свой отряд. Скользнул взглядом по тонкой, опутанной веревочками и цепочками девичьей шее — на одной из цепочек висел кулон в виде пятиконечной звезды — представил, как Валера склоняется к ней, вонзается клыками в горло. Как травит своим ядом и как выпивает досуха. Интересно, что он предложил ей. Серп годами соблазнял детей и почти никогда – взрослых. Со взрослыми, наверное, сложнее. Их не поманишь чем-то вроде победы в футболе или обещанием стать настоящим командиром. Обещанием, что не обращавший на тебя внимания мальчишка наконец на тебя посмотрит. Хлопов кивнул Лизе, та напряглась всем телом, но кивнула в ответ. Ей все еще было тяжело рядом с ним, но она больше не стремилась рвануть от него со всех ног. Хорошо адаптируется. Интересно, сколько уже в ее отряде тушек? Насколько послушным станет ее отряд к концу смены? Полнолуние через неделю. Если у Валеры нет с собой запасного пиявца, до конца смены Лиза не доживет. Сколько у Валеры пиявцев прямо сейчас? Сколько у него кого-то, кто любит его всем отравленным сердцем и кого он — Валера — наверняка любит в ответ? Серп любил их той особой собственнической привязанностью, которая никогда бы не помешала ему их всех убить. И никогда больше не вспоминать. Но пока эта связь существовала, она тянула в обе стороны. Спортзал находился в большом покрытом металлическими листами ангаре. Внутри уже разминалась вторая половина отряда, которую Тома привела с рисования. Сама Тома ждала его на скамейке перед входом, вытягивала загорелые ноги и подставляла лицо солнцу. Сдав детей на руки физруку, Хлопов подсел к ней. — Толмачев сказал, что ночью под окнами кто-то ходил. Белое лицо в окне. — Старшаки, что ли, курить бегают. — Наверное, — Тома кивнула, но голос ее звучал неуверенно. Хлопов прислонился плечом к ее плечу. — Думаешь, это что-то другое? Девушка покачала головой. От нее пахло легкими духами, горьким страхом, а еще лесом: остывшей кровью, хвоей и тиной. — Том, — мягко позвал он. — Рассказывай уже. Девушка внезапно улыбнулась. — Ты со вчерашнего дня какой-то другой, Лёв. Хлопов поймал себя на том, что тянется рукой в карман, где привычно лежала пачка сигарет. — Разве? — Ты стал каким-то… заинтересованным что ли, — Тома неуверенно пожевала губы. — Живым. — То есть раньше я был мертвым. — Не передергивай, — Тома шутливо шлепнула его ладонью. — Сам знаешь. Ты всегда, сколько я тебя знаю, был равнодушным. Ты пытался казаться дружелюбным, но на деле тебе всегда было все равно. На всех. На все. А теперь тебя будто кто-то растормошил наконец-то. И ты проснулся. С Томой они познакомились, когда он заканчивал школу. Она уже училась в педе на третьем курсе. Он стабильно скандалил с отцом на тему «Тебе совершенно плевать на свое будущее!». Точнее, скандалил с ним отец, Хлопов же отрешенно слушал и почти не реагировал, отчего отец орал громче, а мама пыталась его успокоить, хотя и сама смотрела на сына осуждающими заплаканными глазами. Она нутром чувствовала, что что-то изменилось в нем еще тогда, когда он вернулся из «Буревестника». Лёва бросил футбол и друзей, предпочитая одиночный бег и книги. У него все еще было много приятелей, он не растерял ни харизмы, ни умения организовать всех в команду, но дети чуяли в нем внутреннюю отрешенность и нежелание близости и выдерживали необходимую дистанцию. Отец ощущал необъяснимую тревогу, глядя на сына, отчего и злился, мама беспокоилась и всеми силами укутывала обоих мужчин максимальной лаской и нежностью. Отец успокаивался, Лёва вел себя обычно и не доставлял беспокойств: со всеми ладил, хорошо учился, помогал ей по дому. Он был тем сыном, о котором многие мечтают, и мама любила его. И не чувствовала любви в ответ. Лёва знал это. Чуял и отцовский страх, и несчастность матери и не мог ничего с этим сделать. Сначала ему просто было не до этого: ему снилось алое пламя и предсмертные крики Темного у себя в голове, он чувствовал вкус крови у себя во рту, и его выворачивало по утрам горькой густой желчью. Он вспомнил огромные голубые глаза, острые коленки, теплые пальцы в своих пальцах. Вспоминал тонкую простынь «домика от комаров», горячее тело за этой нерушимой стеной, тихое сдавленное дыхание в тишине. Вспоминал страшную боль от святой воды, вспыхнувший огонь посреди ночи, понимание — Валера его ненавидит. А затем другое — Валера его жалеет. Лёва помнил и давил, давил, давил в себе эти воспоминания, не зная, что с этими воспоминаниями делать. И давил в себе эти чувства, не зная, как с этими чувствами жить. И у него получилось. Но с тем, что получилось, и жить пришлось по-другому. И самому пришлось быть другим. — Ты такая проницательная, что это даже пугает, — не стал спорить Хлопов. — Но ты переводишь тему. Тома кивнула. — Это дурное, — сказала она небрежно, но голос ее звучал напряженно. — В свете солнца ерунда, но ночью… Что-то шуршит в комнате. Как будто кто-то ногтями скоблит по обоям. Ходит рядом с кроватью. Кто-то в окно стучал однажды. А палата у Томы на втором этаже. Хлопов не стал озвучивать очевидное: кто-то из старших перебрался по подоконникам, забрался на дерево, да мало ли, второй этаж – не десятый, показалось, приснилось. Тома была взрослой и умной, она сама себе десять раз все это наверняка уже объяснила, и все равно боялась. — Давно началось? — вместо этого спросил Хлопов. — Кто знает, — Тома как-то нервно выдохнула, то ли облегченно, что ее не высмеяли, то ли наоборот, жалея. — Я сначала не обращала внимания. Я же не одна живу. Может, это Аня ночью вставала. Ходила. Дышала тяжело. Может, окно открыла, и оттого в комнате сыростью пахнет, водой и тиной. — Стучали сегодня? — Да. — Ты не вставала посмотреть? Тома опустила голову. — Тома, что ты видела? — Руку, — задушено выдохнула подруга. — Длинную белую руку. Она тянулась и тянулась вверх, и скаблила по стеклу… И словно пыталась открыть окно снаружи. И Тома разрыдалась. Хлопов обнял подругу за плечи. Он почти тонул в чужом отчаянном страхе, горький запах усиливался, тревожа зверя внутри. И усиливался привычный уже запах мертвой крови. И непривычный — воды и тины. — Том, — осторожно позвал он, поглаживая девушку по спине. — Где, говоришь, тот пруд, про который страшилки рассказывают? Тома всхлипнула, отстранилась и посмотрела на Хлопова настороженно. — Ты же не думаешь, в самом деле, что какие-то из этих страшилок – правда? — Нет. Тома сощурилась, отчего слезы тяжелыми каплями нависли на ресницах, смерила Хлопова недоверчивым взглядом. — Куришь за столовой? Хлопов кивнул. — Там, если чуть отойти от мусорок, можно протиснуться сквозь прутья, мы туда покурить да на свидания бегали еще, когда я сама малая была. Пройдешь вперед, будет вытоптанный пятачок и за поваленной сосной – заросшая тропа. По ней и выйдешь. Минут двадцать бодрым шагом. — Ты вроде говорила, что пруд огородили. — Наврала. Но там болота начинаются, нужно осторожнее быть. — Угу. Тома смерила его серьезным взглядом. А потом сняла с шеи красивые ярко-красные бусы. — Держи. Хлопов машинально взял украшение в руки — крупные глянцевые бусины блестели на солнце, словно пятна крови. — Зачем? — Подарок русалкам. Хлопов опустил взгляд на наручные часы. Тома заглянула туда же. — Если пойдешь сейчас, вернешься как раз к обеду. Хлопов кивнул. Встал со скамейки, замер, разглядывая подругу. — Ты нормально? — Не думаю, — Тома тоскливо улыбнулась. — Обещай, что потом мы поговорим об этом. Ты ведь что-то знаешь. — Я понятия не имею, что происходит. — Но что-то ты знаешь точно. Пожалуйста, не заставляй меня думать, что я схожу с ума. Хлопов кивнул. — И Лёв, — бросила Тома уже в спину. — То, что я видела в окне. Это не русалка.

***

Его позвало, поманило в лес сразу, стоило только переступить ворота лагеря в начале лета. Из леса тянуло холодом и кровью, все его нутро откликалось на этот запах. Он курил ночами, сидя на скамейке за кухней, и смотрел на черный лес. И не шел на зов. Хлопов отодвинул от лица упругую ветку. Он быстро уходил от лагеря, и светлый сосновый бор с его белым хрустящим мхом стремительно сменялся темной еловой чащей. Под ногами вязко захлюпало. Хлопову не нужна была тропа — заросшая, но явно еще хоженая, она стелилась вдоль упавших, поросших поганками деревьев, размывалась местами, через несколько метров сужалась снова. Хлопов не следил за ней, он шел на запах смерти — на запах тех, кто должен был быть мертвым, но мертвым не был. Под тяжелыми мохнатыми лапами елей вились по земле зловещие чернильные тени, и их не могло изгнать оттуда жгучее полуденное солнце. Тени извивались под яркими лучами, жались ближе к стволам деревьев и следовали за Хлоповым, словно живые. И с каждым шагом теней становилось все больше. Ели взмывали к небу, закрывая солнце, поднималась от земли промозглая сырость, бежали по коже холодные мурашки. Хлопов спиной чувствовал чьи-то взгляды. И чьи-то шаги. Псина вывалила под ноги неожиданно, Хлопов едва не запнулся нога за ногу, останавливаясь. Грязный белый пес с лысыми гноящимися проплешинами на тощих боках уставился на Хлопова пустыми выеденными глазницами. Оскалился. Хлопов присел на корточки, вытянул вперед руку. Пес сделал несколько шагов вперед, ткнулся в раскрытую ладонь холодным сухим носом. Нос заложило от запаха мертвечины. — Хороший мальчик, — неожиданно сдавленно произнес Хлопов, другой рукой почесал пса за ухом. Толстая ржавая цепь плотно вросла в тощую собачью шею, когда-то наверняка причиняя ужасную боль. — Хороший… Собака прахом рассыпалась прямо перед ним. Хлопов встал, пнул упавшую под ноги цепь в кусты. — Я не боюсь мертвых собак, — спокойно произнес лесу. На цепь смотреть не хотелось. — Я вообще мертвых не боюсь. Никто больше не привяжет его к себе, не посадит на поводок. Не бросит его на этой цепи в одиночестве, пока та не врастет под кожу. Хлопов вытащил из кармана сигареты. Горький табачный дым разогнал трупный запах, Хлопов переступил с ноги на ногу и снова пошел по тропе. Та вела вниз. Наверное, когда-то это место было озером. Сейчас, измельчавшее, поросшее тиной, оно постепенно превращалось в болото. Хлопов оглядел зеленую воду, разложившиеся коряги на подтопленном берегу, нависающие над водоемом деревья. Здесь было сыро и почти темно, словно солнечные лучи обходили это место стороной. Запах смерти шел отсюда. «То, что я видела в окне. Это не русалка» И Пиковая дама в зеркале, и мертвая собака на дороге — это все не русалка. Белое лицо в окне. Мертвое, но человеческое, очень знакомое лицо. Хлопов нашел место посуше и сел прямо на землю. Затушил сигарету, оставил бычок в руках. Это было плохое место: холодное, тихое, злое. Но здесь было чисто, вряд ли кто-то из людей выбирается сюда по любой из причин, а значит, и не оставляет за собой привычный от человека мусорный след. — Это ты приходила ночью? — позвал Хлопов, прислушиваясь. По тихой глади воды прошел негромкий плеск. — Я принес тебе подарок. Он вытащил из кармана бусы и положил их на землю перед собой. — Они красивые. Его пробирало этим местом. То, что жило внутри него, хотя должно было умереть со смертью Темного, отзывалось на это место. То, что Хлопов называл зверем, хотя зверем оно никогда не было. Упырь. Оживший труп с жаждой крови, неразумный, но выживающий на почти звериных инстинктах. То, что рождалось внутри каждого пиявца от яда Темного. То, что пиявцы выблевывали из себя вместе с чужой кровью тем утром. — Я еще приду. На обратной дороге его никто не встретил, хотя продолжало шуршать зловещим шёпотом за спиной. А потом снова вернулись обычные лесные звуки, шорох ветра, хруст мха под ногами. Солнечные лучи осветили сосновый бор, согрели замерзшую кожу. Июль разогревался день ото дня – белокожей пиявице Лизе наверняка больно под таким солнцем. Больно ли Валере? Больно ли ему от этого солнца, от необходимости пить кровь, от привязанности к своим пиявцам? От присутствия Лёвы рядом? Чувствует Валера хоть что-то отдаленно похожее на то, что чувствовал к нему Лёва тогда? Что чувствует к нему сейчас сам Хлопов? Несчастная мертвая псина с вросшей в мясо цепью. Лёва положил ладонь себе на горло и слегка сжал. «А ты чего боишься?» — спрашивала Тома вчера. Лёва посмотрел на часы. Обед через пятнадцать минут, значит, Тома повела ребят в корпус переодеваться. Нет смысла идти сейчас к ним, лучше сразу в столовую. Проверит, не напортачили ли дежурные, накрывая столы. Никому не хочется во время обеда бегать и искать недостающую порцию. На обеде Тома смотрела на него выпытывающе, на что Хлопов только руками развел: — Болото как болото. Ты же сама там наверняка сто раз бывала. — У нас, кстати, с этим строго было, — на этот раз Тома ела с аппетитом. — Но раз-другой, конечно, бегала. Ничего интересного, да и далеко. Говорят, туда в старину девки топиться бегали. — Зачем? — Кто из-за несчастной любви, кто из-за чести поруганной, кто от злобы и отчаянья. Мало ли поводов. Хлопов хмыкнул. — Ладно из-за любви. А по злобе то кто топится? — В этих местах поверье ходит, что если девушка утопится с жаждой мести в сердце, то станет мавкой. — Русалкой? — Русалки – существа беззлобные. Утопить могут, но это обычно если заиграются. А мавки – духи злые. Они душу могут у человека до дна выпить. Оборачиваются красавицами неписанными, заманивают к себе мужчин да и топят их. Те потом ползают по дну озера и во всем мавке подчиняются. Хотя проку от них никакого, трупы в воде быстро разлагаются. — Красавицы, говоришь? — Ага, — Тома с аппетитом сунула в рот ложку с гречкой. — Встретишь у воды красивую девушку – попроси спиной к тебе повернуться. У мавок спина гнилая. — Так она и стала ко мне поворачиваться. — Это да, мавки существа умные и хитрые. Но не повернется, уже подозрительно. — Ты иногда так рассказываешь, будто сама в это веришь. — Я же страшилки рассказываю, — Тома пожала плечами. — Нужно, чтобы интересно получалось. У нас воспитательница была одна, она прям на ходу истории придумывала. К ней на свечку по несколько отрядов приходило. Вот она умела рассказать так, что во все веришь. — Сколько тебе было, когда ты в последний раз сюда воспитанницей приезжала? — Пятнадцать-шестнадцать где-то… Шестнадцать точно. На следующий год я в другое место ездила, а сюда вернулась уже вожатой. А чего? — Интересно просто. Я вот никогда не стремился вернуться в лагеря, в которых бывал. — Это в тот, где у вас вампиры по ночам кровь пили? — насмешливо спросила подруга. «Буревестник», где умер мальчик Лёва. — Точно.