О жадности, страхе и нежности

Валера злился. Не скалился полезшими клыками, не сжимал кулаки до вздувшихся вен, не щурил глаза — просто смотрел, и Хлопов чувствовал, как с него мысленно сдирают кожу. Хороший мальчик Валерка, который когда-то окатил его святой водой, а потом гладил зажившие шрамы. Хлопов невольно потянулся к щеке — гладкая загорелая кожа под пальцами, ничего не осталось от тех страшных ран, от которых у Лёвы наворачивались на глаза злые слезы. Плакать тоже было больно — солью по сожженной плоти. Валера злился, упырь скулил под грудиной. Упырь верной собакой опрокидывался на спину и подставлял пузо. Хлопов курил в открытое окно. — И где же она? — Здесь. Я не скажу тебе. Не сейчас. — Где змора, Хлопов? — Валера приблизился одним быстрым движением: не разглядеть, не увернуться. Намотал футболку на кулак, дернул на себя. — Ты все равно не можешь убить ее, пока она не проснется. Разве нет? Валера скрипнул зубами. Хлопов с силой отодрал от себя его руку. — Пойдем спать, Лагунов. — У нас нет времени, — спокойно сказал Валера в тишину ночи. Хлопов даже восхитился его выдержкой. Поверил бы, если бы не чувствовал — злость стратилата выворачивала суставы. — Я знаю. Он знал. Полетел камень в зеркало, и весь страх, и мертвый холодный — сила зморы, и живой горячий — детские страхи, принялся закручиваться вокруг лагеря в гигантскую воронку. И Хлопову казалось, что он — в самом ее эпицентре. — Змора проснется — и они все умрут. Дети умрут, Лёва. Хлопов почти десятилетие давил в себе чувства, всю нерастраченную детскую любовь, всю неподъемную взрослую вину, любую свою привязанность, любое воспоминание об острых коленках и вкусе крови во рту. Хлопов так долго взращивал в себе равнодушие, что поверил, будто оно — сама его суть. — С чего ты взял, что мне не наплевать? Хлопов затушил сигарету о ладонь, сунул сигарету в стык между кирпичом и подоконником, посмотрел на ожог — круглый и бордовый. Валера дернулся на запах паленой кожи, но остался в своей постели. Хлопов перелез с подоконника на кровать, залез под одеяло и зажмурился до кругов перед глазами, чувствуя, как жжет непролитыми слезами. Ему снились кошмары — невнятные, муторные, они кружили Хлопова в бесовском танце: смех мертвой девочки на берегу озера и крики мертвого бога в огне, его собственный смех, его собственные крики, ожоги на лице и кровь на руках. Доктор на теплоходе. Он проснулся, хватая ртом воздух — на грудь словно камень положили. На улице собиралась мелкая утренняя сырость. Хлопов упал задницей на мокрую скамейку и принялся ждать, разглядывая окна спящего корпуса. Сергушина вышла через несколько минут. Смахнула камни с выкрашенных досок и села рядом. — Рано вы, Лев Петрович. — Не спала? — Спала. Просто встала пораньше, — Соня вытянула ноги, деловито сковырнула запекшуюся кровь с коленки. — Думала, вдруг вы заглянете. Она выдержала паузу, давая ему возможность отреагировать, и разочаровано вздохнула, когда Хлопов промолчал. — Вы могли бы и удивиться. Как можно вообще еще чему-то удивляться? После всего, что случилось? — Это ты принесла куклу в палату Тамарсанны? — Ругаться будете? — девочка тут же надулась, подтянула коленки к груди, закрываясь. — Ты где ее вообще нашла? — Да у забора валялась, — Соня неопределенно махнула рукой в сторону кухни. — Я забрала. Просто так, это потом уже решила. — Зачем? — Думала, смешно выйдет. Вышло не смешно. — Как ты узнала, что Тамарсанна боится кукол? — А как вы узнали, что это была я? Хлопов молчал. Соня смерила его внимательным, недетским каким-то взглядом. Задумалась. Зажевала выбившийся из небрежного хвоста локон. Что заставляет детей верить взрослым? Во что верил Хлопов, когда шел за Серпом? Во что верил Валера, рассказывая Корзухину о вампирах? — Расскажи мне, Сонь. Девочка выпустила волосы изо рта. — Лев Петрович, а вы знаете, что вы всех детей по фамилии кличете? — Возможно. — А меня нет. Это был вопрос, на который Хлопов не хотел отвечать. Но он просил от ребенка, которому еще недавно сказал, что Пиковая дама, которую она видит в зеркале, ненастоящая, довериться ему. Он не мог ничего не отдать в ответ. — Твоя фамилия напоминает мне о плохих временах, — это была размытая, но правда: Валера и Сергушина идут по лагерю, держась за ручку, а упырь в грудине скулит и спрашивает: «Почему?». И этой правды оказалось достаточно. — А девочки шепчутся, что вы в меня влюблены. — Дети меня пугают. Соня рассмеялась. Отпустила ноги, снова принялась ковырять коленку. — Если страхи простые, я всегда знаю, — сказала она, не глядя на него. — Просто смотрю на человека и знаю. — Простые страхи? — Это я так называю. Когда боишься темноты, высоты, пауков. — Кукол. — Кукол, — она серьезно кивнула. — У взрослых простые страхи встречаются реже. Они чаще боятся того, что о них троюродная тетка подумает, чем того, что из-под кровати его за ногу схватят. Хлопов задумчиво посмотрел на Серпа. Поэтому ты здесь? Потому что я боюсь т… Поэтому змора здесь? Потому что страх измены или пересдачи не убивает? Убивают чудовища из-под кровати. А в чудовищ из-под кровати верят дети. Ужас человека перед смертью самый сладкий? «Да, — Серп улыбнулся обожженными губами. — Ты ведь и сам помнишь». Хлопов помнил. — Так всегда было? Что ты знаешь чужие страхи? — Всегда. «Ей двенадцать». Двенадцать лет назад на Урале. Ни одного живого человека не осталось. Хорошо. — Спасибо, что рассказала. Пойдем, я провожу тебя, все равно скоро подъем. Соня подскочила со скамьи, разгладила шорты. Пристроилась рядом, шла нога в ногу. — С родителями вчера разговаривала? — Сказали, что постараются забрать меня, как смогут, — Соня проскакала попавшиеся по дороге классики, запнулась на последней клетке. — Но они не смогут. У всех детей есть родители, у всех вожатых старые знакомые, все они существуют по документам: родились, учились, работали. — Много работают? Соня кивнула, но Хлопов не был уверен, что это верный ответ. Скорее, подходящий. Хорошо. — И все-таки у взрослых же тоже есть простые страхи. Как у Тамарсанны? — Да. Вот Лизсергевна боится смерти. И почему-то солнца. Спрашивать? — А Валерий Николаевич? — Думаю, он боится сам себя. Они как раз подошли к крыльцу. Хлопов приостановил девочку, похлопав по плечу, сказал: — Соня. Ни Елизавете Сергеевне, ни Валерию Николаевичу не стоит знать, о чем мы говорили. Она понятливо кивнула. Когда он открывал дверь — тянул на себя за железную ручку — его остановила она. — Вы ведь ведьмин внук, да? Нежные ладони: «Пройдет. И это пройдет». Пучок трав под подушкой: «Спи, сегодня снов не будет». Горячая рука в его руке: «Хотела твоей матери отдать, но ей ни к чему. Тебе важнее». — Правнук. Соня кивнула и нырнула за открывшуюся дверь.

***

Тома снова выглядела невыспавшейся. — Кошмары? — Да не, — она набрала в ложку кашу, подняла повыше и сделала «шлеп». — Думала про «свечку». Делиться впечатлениями о прошедшем дне, безусловно, важно. Но заканчивать на этом как-то не хочется — все уже привыкли, что мы потом рассказываем друг другу истории. В общем, пыталась придумать какую-нибудь сказку без отрезанных голов и зеленых глаз. Хлопов смотрел на бледноватое лицо подруги и умилялся. Тома правда любила детей. Своим энтузиазмом сломала его и уговорила отработать две смены вместо положенной одной, откладывала свои личные переживания, чтобы позаботиться об отряде. Она должна была уже нянчить собственных детей, но все как-то не складывалось. Тома опасалась мужчин. Не оставалась с ними наедине и не поддерживала контакт ближе необходимого в общей компании. Хлопов знал это, видел, хотя они никогда об этом не говорили, и не спрашивал. Ни ему с ворохом тайн и показным равнодушием стоило задавать такие вопросы. Хотя, конечно, стоило. — Может, что-нибудь про любовь? — Ты дурак? — ласково спросила подруга, а потом нагло стащила с его бутерброда кусок сыра и засунула в рот. — Им же по двенадцать. Мальчики будут демонстративно кривиться, а девочки потом романтично вздыхать и влюбляться в мальчиков из старших отрядов. — Не говори с набитым ртом, — Хлопов с сожалением откусил от осиротевшего бутерброда. — Тогда что-нибудь приключенческое. Где дети побеждают зло и все такое. — Ммм, — Тома сосредоточенно жевала. — Да, надо подумать. Хлопов смотрел как какая-то мысль отражается на подвижном лице подруги. Сказка уже наверняка сплеталась паучьими узорами, складывалась в сюжеты. Стоит ли спросить ее? Может, не спрашивать? — Кто такой ведьмин внук? Или правнук. — Ведьмак, — Тома не удивилась внезапному переводу темы. Лишь долго моргнула и вернулась в разговор. — А это разве не седьмой сын седьмого сына? — Седьмой сын седьмого сына. Или седьмой в роду. Или наоборот первый мальчик в роду, если до этого нарождались лишь девочки. Эти все обычно наученные. Ну и те, кому ведьма дар передала. Через одно поколение или через два. Как время умирать приходит, так и передают. Ведьмы без дара не живут потом, а умирать с даром долго и мучительно. Была ли баб Ниде пора умирать? Помнится, мать выла, как раненый зверь, не была готова, но разве к такому приготовишься? И все же… могла ли баб Нида решить, что ему дар важнее, чем матери… и ей самой? Хлопов сжал граненый стакан с нетронутым какао. Уже не спросишь. — Есть зеркальце? Тома подозрительно прищурила глаза и обвинительно наставила на него ложку. — Опять на озеро потащишь? — Может быть. — Она там правда есть? Мавка? — Может быть. — Смотри, Хлопов, очарует и выпьет из тебя душу. — У меня нет души. Тома вздохнула. — В комнате лежит. Заходи в сончас. До сончаса время закрутилось привычной рутиной. Рисовали плакаты к мероприятию, суть которого прошла мимо него, девочки гоняли Хлопова по холлу с горстью блесток в ладонях, Тома звонко смеялась и даже не пыталась их урезонить, Сергушина сосредоточенно смотрела куда-то в угол. Хлопов позволил таки наклеить несколько блесток себе на лицо и подошел к ней. — Смотрите. В углу корежился в судорогах тонкий изломанный паук размером с кулак. Длинные ножки дергались, словно в муках, но паук продолжал идти — ползти? — к детям, и казалось, что ног у него не восемь, а восемьдесят. В светлой, залитой солнцем комнате эта картина выглядела такой иррациональной и жуткой, что даже Хлопов проникся. Подошел и прижал мелкую монстрину кроссовком, пока никто не заметил. Задумчиво оглядел черное пятно на подошве. Не развеялось, как дым. — Кто боится пауков? — спросил он, подсаживаясь к Соне. Она кивнула в сторону. — Катя. Хлопов кивнул. Проклятая воронка сжималась вокруг него, Серп за спиной ощущался все реальнее, удушливый запах страха забивал глотку до тошноты. — Ты видишь ее в зеркалах? Соня кивнула. Хлопов положил ладонь ей на плечо. — Скоро все закончится. — Валерий Николаевич подходил сегодня. Хлопов чуть принюхался. Надо же, не заметил и крови не чувствовал. Хотя в этой воронке он едва мог учуять что-то, кроме страха. — Спрашивал, как вы и сказали. — Ты не испугалась? — Я… Я не помню почему-то… — Лиза Сергеевна была с ним? Соня неуверенно кивнула. Хлопов почувствовал, как злится. Поймал на себе обеспокоенный взгляд Томы. — Все хорошо, — как можно увереннее сказал он. — Тебе нечего бояться. Хлопов не стал возвращаться в палату во время тихого часа. Проверил свое крыло — мальчики в основном тихонько переговаривались или играли в морской бой — и поднялся наверх к Томе. Та выдала ему новенькое раскладное зеркальце с нарисованным щенком. — У Сергушиной все нормально? — Я надеюсь. Марковна что-то говорила? — Родители оплатят зеркало. Забирать ребенка не будут. Хлопов кивнул. Тома расстроено вздохнула. Она всегда расстраивалась, когда встречала таких детей — ненужных своим родителям. Может быть, сама была из такой семьи, об этом Хлопов тоже никогда не спрашивал. — Ты не задерживайся там. Не дай себя утопить. — Договорились. Сегодня лес встречал его, как родного. А может, дело было в воронке — она сжималась вокруг лагеря, и, выйдя за его пределы, Хлопов наконец-то смог вздохнуть. Он не видел больше ни живых теней под деревьями, ни мертвых собак. Только слышал отчетливые шаги мертвого стратилата за своей спиной и чуял впереди мертвую девочку. Мавка выскользнула из наросших по берегу кустарников, но не вышла за пределы тени от плакучих ив. В солнечном свете она выглядела еще более мертвой, продрогшей от холодной озерной воды. Хлопов смотрел на надорванный рукав сорочки. Он мог бы съездить в город, купить ей новое платье. Девочкам же нравятся платья? Такое у Томы не попросишь, Тома старше лет на десять, чем была эта девочка, когда умерла. — Ты выглядишь расстроенным, — сказала мавка, когда он уселся на грязную влажную траву. Она подсела рядом, приткнулась боком о бок, и Хлопов почувствовал, как замерзает — мавка тянула из него тепло и жизнь, и он не мог ей запретить. В горле стоял сухой шершавый ком — ни сглотнуть, ни выблевать. Он молча протянул ей зеркальце. Девочка радостно засияла, «накинула» на себя свое губительное очарование, провела пальцами по бусам на шее. Крупные красные бусины только оттеняли бледность кожи. Хлопов смотрел на нее и видел — самую красивую, привлекательную девушку, ожившую мечту, за которую умереть, как вздохнуть — и мертвого ребенка за всей этой красотой. — Спасибо, — мавка захлопнула зеркальце, сжала его в маленьком кулачке. А потом как-то поджала губы, встала и повернулась к нему спиной. Тихонько запела. Желание сблевать шершавый ком стало почти невыносимым. Сквозь прорехи ткани на спине проглядывала гнилая плоть — в свете солнца желтели выломанные позвонки, жирные личинки копошились в изъеденных временем и водой рытвинах. Мавка стояла к нему спиной и тихонько пела, и на ее пение из озера выползал утопленник — не тот, что в прошлый раз. Худой, с круглым лицом и выеденными рыбами глазами. Он дополз до мавки, приник к ее ногам, и та нежно погладила его по голове. Дала в руки зеркальце. — Береги его. Утопленник как-то отчаянно забулькал водой в сгнивших легких, когда мавка отослала его прочь, обвил ее ноги, и та раздраженно дернула носком. — Ну же. Хлопов знал — мавки выпивают из людей жизнь и утаскивают на дно. И вот что остается от человека — разбухшее тело и извращенная любовь к своей губительнице. Мавка снова села рядом — чуть потеплевшая от выпитой из него жизни. Посмотрела на него подернутыми белесой дымкой глазами. — Ты можешь поплакать, если хочешь. Здесь никто не услышит. Хлопов не плакал. Хлопов выл, как раненый зверь. Впервые с тех пор, как снова стал человеком на том теплоходе.